II. Легенда о Чёрной Воде

Торвин Моссендал вернулся домой после двенадцати. На окраине улицы Северного ветра уже отзвонила полуночную мелодию колокольня, закрылись последние лавки, и только парочка кабаков продолжали жить, дрожа от танцев и истекая элем. В общем-то, Варнхольд славился пьянками и гулянками, но такие окраины города, как Моховая долина, на которой и растянулась косой полосой улица Северного ветра, вмещали в себя преимущество бедные слои населения. Днями напролёт работали люди на рынках, в магазинах, в цехах и на фабриках, а к вечеру валились с ног и о веселье даже не помышляли.

Засыпал прежде без сил и Торвин, сутками выпекая булки и грибные пироги, пока в один день цены на поставки грибов не возросли до таких возмутительных пределов, что мужчине не оставалось ничего лучше, чем навязаться в компанию деревенщин и отправиться на поиски ингредиентов самостоятельно. Сам того не ожидая, пекарь втянулся и увлёкся не только собирательством, но и легендами, кружившими вокруг болот Скёрнхольмских Трясинников.

Вот и теперь, шагая по сырым тёмным закоулкам, мужчина не мог думать ни о чём другом. Он плёлся мимо низких перекошенных домов как призрак, гадавший о причине собственной смерти. Не волновали его ни зелёная плесень, пробивавшаяся между досками, ни горький терпкий запах трав, росших в деревянных изваяниях под подоконниками. Не было ему дела и до ветра, и до хриплого смеха грузчиков у кабаков, и до хлопков дверей, и даже редкие вспышки света не вывели мистера Моссендала-старшего из транса.

Лишь по привычке, мышечной памятью, добрался он до маленького дома с лиловыми крышами и тут же запнулся. Из крыльца опасно торчали гвозди, которые обещалось забить уже две недели назад. Об обещании этом теперь помнила только Линна, давно сопевшая в кровати в полном одиночестве, и разве что Эйрик составил ей компанию, вновь прибежав посреди ночи из-за кошмаров. На днях юноше исполнилось семь, и отец пообещал взять его с собой в лес. На секунду, на одну только секунду, Торвин вспомнил об этом своём обещании, замедлился перед самой дверью, но мысли его быстро утекли куда-то в другое русло. Утекли, как болотная вода...

Комната встретила мужчину густым запахом хлеба – кто-то выпек его совсем недавно, воспользовавшись проверенным отцовским рецептом. Узкий проход был заставлен корзинами, сапогами и прочим барахлом, который в свете всего двух почти догоревших свечей было не разглядеть. Выругавшись несколько раз по пути, мистер Моссендал всё-таки добрался до покрытой неровными потёками столешницы и, вооружившись дрожащим светом, принялся искать.

Искал Торвин всё подряд – от носков до муки. Сгребал со стола в холщовый мешок даже остатки булок, ножи с треснутыми ручками, вяленую зелень и любые монеты. Гремел так, будто и не спал никто в доме, а потому не мудрено, что на звук спустился со второго этажа по скрипучим ступеням сын Эйрик, заспанный и встревоженной.

— Отец, это ты? Что ты делаешь? — вопрошало, моргая, невинное худое личико, выглядывая из полумрака.

— Эйрик, я нашёл его! Нашёл источник, представляешь? — мужчина опустился на колени и взлохматил прилизанные чёрные волосы сына. Тот продолжал недоумевать, наслышавшийся от отца сотен сказок о болотах и уже запутавшийся в хитросплетениях сюжетов. — Чёрная вода! Она существует, я видел. Я смотрел в неё. Теперь я знаю. Теперь я всё знаю, понимаешь?

Легенду о чёрной воде долго вспоминать не пришлось – Эйрику рассказывали её едва не еженедельно. Говорят, что в одном из омутов на болотах вода настолько тёмная, что отражает уже не лицо, а то, кем мог бы ты стать, выбрав другой путь. Некоторые, увидев отражение, бросались в омут с головой, пытаясь догнать свою идеальную альтернативную жизнь, но тонули или терялись в недостижимом на века.

Мальчик внимательно вгляделся в лицо отца. Тот всегда выглядел старым – не столько из-за морщин, сколько из-за въевшейся в кости за десятилетия работы усталости. В лучшие свои годы он мог похвастаться широкими плечами, крепким телосложением и большими сильными руками с широкими ладонями. За последние месяцы что-то в нём переменилось: плечи стали осевшие, руки жилистые, пальцы костлявые и напоминали корни. Впала грудь, пропал живот, потрескались губы, а глаза потускнели до серости. «Ты слишком плохо ешь», сокрушалась мать Эйрика, расчёсывая сухие, ломкие, спутавшиеся волосы мужа, а Торвин всё отмахивался. Даже сейчас рубаха висела на нём, как на вешалке, потеряли форму штаны, и мужчина в них весь казался каким-то ужавшимся и ссохшимся, как изюм.

— Куда ты собираешься? Ты в лес? Можно с тобой?

— Прости, Эйрик. Там тебе делать нечего.

— Но ты обещал! — топнул ногой мальчик, очевидно, разбудив криком мать, закашлявшуюся теперь в соседней комнате.

— Ты – не тот, кто готов. Ты же книжный мальчик, иди почитай легенды. Не готов ты. Побываешь и в лесу, и на болотах, но потом. Когда вырастешь.

— Торвин, это ты?

Линна вышла в коридор в одной льняной ночнушке. В противовес отцу, мягкая округлая фигура матери казалась юной и плавной. Карие её глаза в свете свечи отливали золотистым оттенком, розоватую кожу на щеках покрывал лёгкий румянец, и от волнения раскусила женщина нижнюю губу и теребила распущенные тёмно-русые волнистые волосы. Эйрик, обиженный заявлением отца, спрятался за ней, как за бронёй, и смотрел теперь на Торвина с гневом и разочарованием.

— Торвин, объясни, что ты делаешь? Зачем тебе все эти вещи?

— Я должен отнести их на болото, — невозмутимо признался мужчина, почесав бороду, и продолжил спешные сборы.

— Ты унесёшь наши вещи на болото? Ты с ума сошёл? Какая муха тебя в лесу укусила?

— Там они мне потребуются. Я видел. Меня там такое ждёт... Я не тот. Я не тот. Я не тот! Ты не поверишь, если я тебе расскажу. Просто позволь мне забрать пару вещей, и всё закончится.

— И всё закончится? – лицо Линны приобрело какие-то новые, незнакомые Эйрику черты. Она стала похожа на кошку, что жила по соседству, у свалки, и шипела на незнакомцев. — Сынок, вернись в кровать, пожалуйста.

Сын повиновался. Шагая по лестнице, он скрипел половицами, и каждый скрип сопровождал определённое ругательство или крик. Кричала, в основном, только мама, и лишь перед самой дверью в детскую раздался чёткий отцовский бас, поставивший жирную точку во всём родительском разговоре.

— Линна... Я увидел, каким должен быть. И в моей судьбе больше нет места для тебя.

Когда незнакомец совсем растворился в мыслях, глядя в мутную воду под ногами, Мирелла толкнула его в плечо. Мужчина до сих пор не представился, да и не успел прийти в себя после встречи с туманниками. Кажется, он вообще слабо понимал, где сейчас находился, и это казалось ведьме, всегда представлявшей людей грозными уверенными воинами, странным. Любую встречу с человеком она воображала не такой, да и даже не надеялась, что в первую же минуту после разрушения туманного барьера наткнётся на кого-то... вроде него.

Незнакомец выглядел нелепо – почему-то он отчаянно пытался имитировать куст. Вырезанные вручную кусочки ткани бурого, серого и зелёного оттенков смешили неровностью и надорванностью, а неправильные петельки и глупые узелки выдавали в мужчине неумёху или простофилю. Он шуршал и шоркал каждым движением, каждым поворотом руки или шеи, чем выводил Миреллу из себя, однако ведьма пообещала себе оставаться терпимой ко всяким странным человеческим проявлениям.

Только теперь гость осмотрелся по сторонам. Он находился уже не посреди топи, не тонул полуметровыми сапогами в грязи, не мёрз от холода и не изнывал от усталости. Впервые местность за пределами родного Варнхольда показалась ему даже приятной, приветливой. Мерцали тут и там огни в фонарных столбах, валил из труб разномастных хижин дым, бродили по деревянным подмосткам люди, а грибы... Сколько же тут было грибов! Синих и зелёных, красных и бирюзовых, толстых и кривых, заострённых и мерцающих, блестящих и переливающихся - словом, шляпок всех цветов и размеров, форм и текстур. Глаза попросту разбегались от обилия деталей, и мужчина даже рот раскрыл, пока не словил языком мошку.

— Меня зовут Мирелла Мицелариус, добро пожаловать на мицелийные поля. Ты – первый наш гость из людского мира, и для нас большая...

— Вы здесь живёте? На болотах? — перебил ошеломлённый гость, и вновь уставился на девушку, очарованный её неземной красотой.

— Сосуществуем. Соседствует с болотом. Мы – часть его системы. У вас, людей, есть имена? Как я могу к тебе обращаться?

— Ой, простите... Как невежливо с моей стороны, — мужчина покраснел, поклонился и растянул неловкую улыбку. — Эйрик из Моховой долины. Некоторые называют Эйри, или просто кричат «эй», но вы можете не кричать «эй». Я имею в виду, можете называть Эйриком. Но не «эй, Рик», а Эйрик, если что. Слитно. Там нет пробела. Что это я, вы и так всё поняли с первого раза.

Ведьма по-доброму усмехнулась и впервые пересеклась с мужчиной взглядом. Тёмно-ореховые, почти чёрные его глаза смущённо косились в сторону. Прямоугольное лицо с прямым носом резало острыми скулами. Кожа, в противовес бледности Миреллы, была смуглая, покрытая густой тёмной щетиной. Из-под капюшона, который путник так и не удосужился снять, проглядывались кудрявые тёмные локоны. Густые сдвинутые брови имитировали некую сосредоточенность, однако мужчина постоянно теребил пальцы, выдавая внутреннее беспокойство.

В то же время Эйрик невольно подчёркивал для себя красоту встретившей его хозяйки земель. Перед ней, бледной курносой ведьмой с янтарными глазами, расступался даже туман. Она пахла сырой землёй и грибами, но не неприятно, а как-то целебно, как травница. Пряди длинных тяжёлых волос перевязала она тонкими нитями, и порой отводила взгляд так, словно стеснялась обилия серых веснушек на лице.

— Так, значит, мицелийные поля? Не видел их на картах Скёрнхольмских Трясинников. Наверное, я зашёл дальше, чем кто-либо из картографов...

— За многие века ты, быть может, первый человек в этих краях, — подтвердила догадку Эйрика Мирелла.

— А ты, что же, не человек, стало быть? У тебя есть руки и ноги, речь льётся из губ и глаза моргают. Ты определённо не туманник, да и не кикимора или леший. Ведь не леший? Я читал о ведьмах болот, но местные говорили, что ведьмами кличут сбежавших от мужей накануне свадьбы жён. Ты сбежала от кого-то, или, стало быть, давно замужем?

— Я живу здесь с рождения, — кратко ответила девушка, задумавшись. — Болото взрастило меня. Я всегда была ведьмой, сколько себя помню. Но у каждого здесь своя история, каждый попадает в объятия микросапа по своим причинам. Иногда намеренно, но часто случайно, как ты.

— Микросап? – недоумевал Эйрик.

— Я всё покажу, если желаешь. Болото шептало открыть границу. Оно знало о тебе. Позволило впустить тебя в наши края. Пойдём, я покажу тебе древо.

Под ногами мягко поскрипывали доски, сопровождая неугомонное урчание лягушек. Мужчина шагал мимо стоявших на сваях домиков, то круглых, как тыквы с мшистыми крышами, то вытянутых и напоминавших стручки. Не мог оторвать Эйрик взгляда и от грибов. Вот растут у дороги высокие, тонкие, с серебристой окантовкой колпаки и словно бы отражают свет луны. Вот чуть подальше полупрозрачные красные шляпки светятся сами по себе изнутри. Каскадами на стволах деревьев переливаются зелёным и бирюзовым некие поганки, а мухоморы с длинными ножками издают тихий звон, будто перешёптываются.

В светильниках корневых фонарей летали светляки. Лианы свисали с крыш и балконов, как зелёные водопады, и порой, если зрение мужчину не подводило, извивались, точно змеи, и реагировали на движение. Тянулись между домами плети жимолости, и плавали в воде круглые листья. Туман здесь не нависал стеной, но стелился по низам, скрывая кочки и выбоины, в которых время от времени слышался тихий плеск.

— Здесь у нас лунные колпаки. А здесь ступенчатые мхи. Шепчущие поганки лучше не трогать, иначе они тебя обругают, - рассказывала Мирелла воодушевлённо, ведя в сторону некоего возвышавшегося над городком древа.

Микросап был настолько огромен, что крона его из грибных пластин растворялась где-то в облаках. Вопреки своим объёмам, дерево покачивалось, и по всей длине ствола пульсировало светящимися линиями, капиллярами растянувшимися от самых корней. Виднелись и похожие на полки наросты, на которые кто-то сложил баночки с травами, шишки, тотемы и драгоценности. Дерево гудело, и его вибрации ощущались всей кожей, а нос улавливал дым и пряные специи.

— Мирелла! Мирелла Мицелариус, чтоб тебя трясина целовала! — эхом пронёсся по улице очередной незнакомый Эйрику голос.

Казалось, будто само болото замерло с появлением этой женщины. Узкие, резкие скулы и чёрные древние глаза выскочили из-за поворота. Носительница тонких, как гибкие корешки, свисающих до плеч волос вынырнула мягко и бесшумно и смотрела теперь то на мужчину, то на проводившую ему экскурсию ведьму с гневом и отрицанием. Кожа незнакомки оказалась усеяна прожилками – на вид женщине было лет пятьдесят, если не больше.

— Значит, деревья мне не соврали. Они ворчали, шептали о том, чего, думала я, просто быть не может! Да утянет меня на дно кривой корень, провалиться мне на месте, Мирелла, ты сломала барьер! И это... — женщина с отвращением посмотрела в сторону незнакомца. — Ты додумались притащить сюда человека? Что бы сказала мать...

— Успокойся, Корневица, — властно велела Мирелла, хотя сама заметно сникла, склонив раскрасневшееся лицо. — Знаю, сейчас всё выглядит странно, но я объяснюсь. Болото объяснит. Оно велело мне это сделать, и я сделала. И оно позволило этому незнакомцу добраться до наших владений.

— Совет Корней захочет тебя судить, будь уверена! Ты нарушила закон, не посоветовавшись ни с кем из сестёр. Не посоветовавшись даже со мной! Или думаешь, если я не вступила в совет, то и знать ни о чём более не должна? Кто это? Почему он здесь? Почему ты показываешь ему микросап? Или ты забыла сказания о гонениях? Забыла, почему мы скрываемся от людей? Забыла, да? — вспылила женщина, тряся Миру за плечи.

Девушка самообладания не теряла. Глава ковена понимала риски и последствия, с которыми столкнётся после заклинания, но поставила волю болота выше страхов сестёр. С пониманием относилась она к ужасу Корневицы и лишь мягко опустила её руки со своих плеч, улыбнувшись.

— Состоится суд или нет, я предстану перед Советом Корней и объяснюсь, будь в этом уверена. Но сейчас позволь мне сопроводить гостя, первым решившего навестить мицелийные поля.

— П... первым? — запнулась женщина и тут же задумалась. Ведь если здесь уже побывал человек – побывают и другие. И тогда ей стоило глубже спрятать запасы варенья. И тогда следовало зачаровать корешки и предупредить деревья. Гонимая мыслями, женщина уже неслась к дому, оставив двоих вновь наедине. — Ох, что творится то, что творится... Ну что это такое...

Вновь посмотрели Эйрик и Мирелла друг другу в глаза, и вновь отвернулись. Казалось, что проскальзывает между мини некая связь. Что знали они друг друга, как ни банально, вечность. И раньше слышала ведьма о любви с первого взгляда, этаком трясинном зове, когда болото будто тянет тебя к человеку. И тогда, движимые одним желанием, совершают они схождение троп – сходятся так же естественно, как дороги на перекрёстке или корни под землёй. И всегда мечтала Мира испытать эти чувства, и всегда знала – не будет у неё никакой любви с первого взгляда. Вот и сейчас испытывала она что-то тёплое и светлое, но никак не романтическое по отношению к чужаку. Хотелось его обогреть и накормить, позаботиться и уложить спать, а на том и разойтись, отправившись разгребать последствия своих деяний.

—  Что же привело тебя на болота? — задалась девушка вопросом, прерывая сопровождаемую трелью сверчков неловкую паузу.

— Хотел собрать грибов. Самых необыкновенных, какие только можно найти. В моём родном городе сейчас непростые времена. Чтобы лавка матери не прогорела, не закрылась, нужно как-то завлекать покупателей. Спрос на грибы высокий, но конкуренция выше. Сейчас каждый второй тянется в лес насобирать корзинку, а мать далеко не ходит. Если бы только я принёс парочку ваших лунных колпаков или шепчущих поганок...

— Только не поганок, — напомнила Мирелла, вздрогнув.

— Тогда смогли бы мы повысить цены, заплатить за аренду лавки и не голодать.

— Тогда сегодня тебе повезло, Эйрик из Моховой долины! Я могу сопроводить тебя и на затопленное кладбище за бирюзовыми стражами, и на паровые источники за оранжевыми пепельниками, и даже за редчайшими янтарниками в район тёмной, чёрной воды.

И на этом моменте весь мир у мужчины перевернулся. Впервые за двадцать восемь лет услышал вновь он о чёрной воде. Впервые вспомнил в таких красках и деталях события той последней ночи, в которую видел обезумевшего отца. Туман вокруг закружился, завихрился узорами, провалились в трясину ноги и утонули дома. Древо микросап нависло тушей над Эйриком и тоже исчезло. Темнота окружала теперь путника, ушедшего глубоко в воспоминания.

Та ли это чёрная вода, которой Торвин Моссендал бредил месяцами? Та ли вода, посмотрев в которую узнал мужчина всю правду о себе? Ведь если подумать, где Эйрик теперь находился? Во владениях ведьм, в городке из легенд, о котором принято отзываться как о бредне? Ведь такой же бредней воспринимал он и легенду о чёрной воде, и внезапное отцовское исчезновение, решение бросить семью ради, хотелось думать, какой-то другой семьи. Но может не к другой жене, а, в самом деле, на болота сбежал много лет назад простой пекарь с улицы Северного ветра? И не потому, что влюбился, а потому что вода заманила его, как заманит теперь и Эйрика, если согласится он на предложение ведьмы.

И ведь предложение казалось заманчивым. Долгие годы желание отыскать омут и подтвердить его существование граничило с желанием забыть об отце. Мать всё твердила – не ходи, не губи душу, отвадь ноги от трясин, а юноша не мог перестать зачитываться историями и искать в легендах ответы. Запуганный туманниками, Эйрик совсем упустил очевидное – прямо сейчас он здесь, в одной из легенд, стал частью прочитанной истории. Может быть, надышался спор, или это мозг, в предсмертной агонии, фантазировал сюжеты, пока тонул горе-путешественник в трясине? Одно знал теперь мужчина наверняка – он должен, обязан посмотреть на отражение в чёрной воде. И узнать – врал ли о легенде отец или просто последовал увиденному в омуте пути?

Атмосфера на болоте закручивалась неспокойная, когда из своих домов вышли три угрюмые молодые ведьмы. Селина, Лада и Лианна грозной тучей двигались в сторону Миреллы. Сплетались в узоры под ногами змеиной ткачихи растения. Искрил красными вспышками туман близ водяной ворожеи. Перешёптывались голубые огоньки заблудших душ вокруг проводницы затонувшего кладбища. Словом, все трое пыхтели, сопели, свирепствовали и буйствовали от последних новостей.

Тонкая, вытянутая Лада шла чуть медленнее остальных. Гладкое, как камень, её лицо с узкими чертами вслушивалось в журчание воды. Морщинистые глаза щурились, а узкие губы сжимались. Она не успела вкрутить в тонкие волосы перья и даже не повязала плетёного из старых лент пояса на любимую зелёную накидку. Один только стеклянный шарик на тонкой нити остался висеть на шее, и суетилась в этом шарике искавшая спасения капля мутной воды.

Селина вытянула и без того длинную шею, а серебристыми глазами осматривала с ног до головы стоявшего в замешательстве Эйрика. Её синеватые губы что-то бормотали под нос, и поправила она накидку из перьев болотных цапель и трясогубок нарочито грозно, одёрнув подол серо-голубого платья ради демонстрации его перламутровых переливов.

Самой озлобленной и, вместе с тем, неожиданно довольной оказалась Лианна. Женщине попросту не терпелось прилюдно очернить Миреллу и наказать. Высокая, тонкая, ведьма двигалась по направлению к древу, словно змея. Длинные узкие её глаза выказывали надменность. Цепкий внимательный взгляд оценивающе высматривал эмоции на лице главы ковена. Бывшей главы ковена, к слову – эту-то новость так и спешила ткачиха до Миры донести.

Даже когда женщина остановилась, её одежда продолжала движение. Сплетённый из гибких лиан, жилет-панцирь обвивал торс ведьмы, словно живая броня. Юбка постоянно шуршала, и подстраивались под форму почвы сандалии из переплетённых корешков. Тень ведьмы, отметил Эйрик, казалась длиннее, чем должна быть, а на висках проявились едва заметные прожилки.

— Мирелла, - вопреки внешнему виду, спокойно обратилась Лианна. — Спешу сообщить, что ты избавлена от тяжёлой ноши Голоса Болота. В ближайшее время состоится суд, на котором решится дальнейшая судьба главы ковена. В свою очередь, просим твоего «питомца» покинуть территорию мицелийных полей и более не возвращаться в топи ни под каким предлогом.

— Ты меня питомцем назвала? — возмутился мужчина, стянув, наконец, с головы капюшон.

— Не вмешивайся, — попросила Мира гостя и закрыла его собой. — Я всё поняла. На суд приду, но мужчину не прогоню. Болото его приняло, позволило сюда добраться по всем трясинам и заворотам. Я отведу его туда, куда Эйрику угодно, и покажу то, что гость наших земель попросит показать, до тех пор, пока просьбы его не противоречат законам ковена.

— Законы ковена для тебя, судя по всему, не писаны, — заметила Лианна, продолжая беседу, пока Лада и Селина молча изучали внешний вид незнакомца.

— О границах наших земель в законах не сказано. Более того, нет запрета и на всякое колдовство, способствующее коммуникации с людьми.

— Нет запрета? — теперь Лианна злилась, и одежда её затрещала, затанцевала, сдавливая грудь и руки. — Я покажу тебе, какие у нас запреты! Ты поставила ковен под угрозу, не посоветовалась с сёстрами и не думала о благополучии земель. Уж не знаю, что там тебе пришло в голову, какие корни нашептали тебе в уши, но будь уверенна, что на суде предстанешь ты перед нами по всей строгости ведьмовского закона! Такой беспредел, да накануне туманного переплетения!

Ведьма плюнула и развернулась в сторону дома. Лада и Селина замялись, скромно поклонились из уважения к Голосу Болота, коей Миреллу всё ещё считали, и проследовали за Лианной в её гостиную, где намеревались весь вечер бурно обсуждать и свирепствовать. И долгими были их разговоры, когда водяная ворожея поделилась услышанными в голове Эйрика мыслями. Селина славилась умением прислушиваться к туману, а уж туман, давно проникший в голову мужчины, знал многие его секреты. Даже вот об отце Торвине и чёрной воде рассказал. Поняли ведьмы намерение гостя всмотреться в отражение, и ничего не предприняли. В конце концов, его это дело, и только его, а так, стало быть, покинет поля чужак даже быстрее или утонет в омуте навсегда.