Глава 27

Как и говорил Аттикус, понемногу все уладилось. До середины октября все
в Мейкомбе шло, как обычно, только с двумя горожанами случилось два
незначительных происшествия. Нет, три, и прямо они нас, Финчей, не
касались, но немножко все-таки касались.
Первое: мистер Боб Юэл получил и почти сразу потерял работу, в
тридцатые годы это был единственный случай, я никогда не слыхала, чтобы
еще кого-нибудь, кроме него, уволили с общественных работ за лень.
Короткая вспышка славы породила еще более короткую вспышку усердия, но его
работа длилась не дольше его известности: очень скоро о нем забыли так же,
как и о Томе Робинсоне. Тогда он опять стал аккуратно каждую неделю
являться за пособием и, получая чек, угрюмо ворчал что-то насчет разных
ублюдков, которые воображают, будто управляют городом, а честному человеку
не дают заработать на жизнь. Рут Джоунз, которая выдавала пособие,
рассказывала: мистер Юэл прямо говорил, будто Аттикус отнял у него работу.
Она совсем расстроилась, даже пошла к Аттикусу в контору и все ему
рассказала. Аттикус сказал - пускай мисс Рут не волнуется, если Боб Юэл
желает обсудить это с ним, дорога в контору ему известна.
Второе происшествие случилось с судьей Тейлором. Судья Тейлор не
посещал воскресную вечернюю службу, а миссис Тейлор посещала. Воскресные
вечера судья Тейлор с наслаждением проводил один в своем большом доме, он
уютно устраивался в кабинете и читал записки Воба Тейлора (с которым он
хоть и не состоял в родстве, но очень был бы рад состоять). В один из
таких вечеров судья упивался витиеватым стилем и цветистыми метафорами и
вдруг услышал какое-то противное царапанье.
- Пшла вон, - приказал судья своей разжиревшей дворняге по имени Энн
Тейлор.
Но никакой собаки в комнате не было, царапанье доносилось откуда-то со
стороны кухни. Судья Тейлор, тяжело ступая, пошел к черному ходу, чтобы
выпустить Энн, и оказалось - дверь веранды качается, будто ее только что
распахнули. Какая-то тень мелькнула за углом, но кто это - судья не
разобрал. Когда миссис Тейлор вернулась из церкви, муж сидел в кресле,
погруженный в записки Боба Тейлора, а на коленях у него лежал дробовик.
Третье происшествие случилось с Элен Робинсон, вдовой Тома. Если
мистера Юэла забыли, как Тома Робинсона, то и Тома Робинсона забыли, как
когда-то Страшилу Рэдли. Но мистер Линк Диз, у которого работал Том, не
забыл его. Мистер Линк Диз взял на работу Элен. Она ему была даже не
нужна, но он сказал, у него на душе уж очень тяжко - скверно все
получилось. Я так и не поняла, кто же присматривает за детьми Элен, пока
ее нет дома. Кэлпурния говорила, Элен тяжело, ей каждый день приходится
делать крюк, лишнюю милю, чтобы обойти Юэлов; в первый раз она пошла мимо
их дома, а они стали швырять в нее чем попало. Мистер Линк Диз заметил,
что она каждое утро приходит не с той стороны, и в конце концов допытался
у нее почему.
- Это ничего, сэр, мистер Линк, вы, пожалуйста, не беспокойтесь, -
просила его Элен.
- Черта с два, - сказал мистер Линк.
Он велел ей после работы прийти к нему в магазин. Она пришла, и мистер
Линк запер магазин, нахлобучил шляпу и пошел ее провожать. Он повел Элен
короткой дорогой, мимо Юэлов. На обратном пути он остановился у их
развалившихся ворот.
- Юэл, - крикнул он. - Эй, Юэл!
Из окон всегда глазели бесчисленные Юэлы-младшие, но сейчас не видно
было ни души.
- Знаю я вас, все попрятались, лежите на полу. Так вот, имей в виду,
Боб Юэл: если я еще хоть раз услышу, что ты не даешь моей Элен ходить этой
дорогой, ты у меня мигом попадешь за решетку, так и знай! - Мистер Линк
сплюнул и пошел домой.
На следующее утро Элен пошла на работу короткой дорогой. Никто в нее
ничем не швырял, но, когда она миновала дом Юэлов, она обернулась и
увидела, что мистер Юэл идет за ней. Она пошла дальше, а он все не
отставал и дошел за ней до самого дома мистера Линка Диза. И всю дорогу он
вполголоса ругался всякими словами.
Она совсем перепугалась и позвонила мистеру Линку Дизу в магазин,
который был неподалеку от дома. Мистер Линк вышел из магазина и видит -
мистер Юэл облокотился на его забор.
- Чего вытаращился на меня, Линк Диз, будто я свинья какая? Я не лезу к
тебе в...
- Во-первых, не висни на моем заборе, ты, вонючее отродье! Мне не по
карману красить его заново. Во-вторых, держись подальше от моей кухарки,
не то пойдешь под суд за посягательство на женскую честь.
- Я ее пальцем не тронул, Линк Диз, охота была связываться с
черномазой!
- А для этого и трогать не надо, хватит того, что ты ее напугал, а если
за словесное оскорбление под замок не сажают, я тебя притяну по закону об
оскорблении женщины, так что убирайся с глаз долой! Лучше ты ее не трогай,
со мной шутки плохи!
Мистер Юэл, видно, понял, что это не шутки: Элен больше на него не
жаловалась.
- Не нравится мне это, Аттикус, очень не нравится, - отозвалась об этих
событиях тетя Александра. - Этот Юэл, видно, затаил злобу на всех, кто
связан с тем делом. Такие люди ужасно мстительны, я только не понимаю,
почему он не успокоился после суда... Он же своего добился?
- А я, кажется, понимаю, - сказал Аттикус. - В глубине души он,
наверно, сознает, что мало кто в Мейкомбе поверил их с Мэйеллой
россказням. Он-то думал оказаться героем, а что получилось?.. Ладно, негра
мы осудим, а ты, голубчик, убирайся-ка обратно на свалку. Но теперь он как
будто свел счеты со всеми, так что должен бы быть доволен. Вот погода
переменится, и он тоже успокоится.
- Но зачем он забрался к Джону Тейлору? Он, видно, не знал, что Джон
дома, а то бы не полез... По воскресеньям вечерами у Джона свет горит
только в кабинете и на парадном крыльце...
- Мы ведь не знаем наверняка, что это Боб Юэл забрался к Тейлору, -
сказал Аттикус. - Хотя я догадываюсь, в чем дело. Я обличил его во лжи, а
Джон выставил его дураком. Все время, пока Юэл давал показания, я боялся
взглянуть на Джона, боялся, что не удержусь от смеха. Джон смотрел на него
такими глазами, словно увидел цыпленка о трех ногах или квадратное яйцо.
Так что ты меня не уверяй, будто судьи не пытаются влиять на присяжных. -
Аттикус усмехнулся.
К концу октября наша жизнь вошла в привычную колею - школа, игры,
уроки.
Джиму, видно, удалось выкинуть из головы то, что он хотел забыть, а
наши одноклассники милостиво позволили нам забыть о странностях нашего
отца. Сесил Джейкобс один раз спросил меня - может, Аттикус радикал? Я
спросила Аттикуса, и это его так насмешило, я даже обиделась, но он сказал
- это он не надо мной смеется.
- Скажи Сесилу, что я такой же радикал, как дядюшка Римус.
Тетя Александра процветала. Мисс Моди, видно, одним махом заткнула рот
всему миссионерскому обществу, и тетя опять там всем заправляла. Угощения
ее стали еще восхитительнее. Из рассказов миссис Мерриуэзер я еще больше
узнала про жизнь несчастных мрунов: они совсем не знают семейных уз, все
племя - одна большая семья. У ребенка столько отцов, сколько в селении
мужчин, и столько матерей, сколько женщин. Граймс Эверетт прямо из сил
выбирается, хочет научить их уму-разуму, и ему никак не обойтись без наших
молитв.
Мейкомб опять стал самим собой. Он теперь совсем такой же, как в
прошлом году и в позапрошлом, если не считать двух небольших перемен.
Во-первых, из витрин и с окон автомашин исчезли плакатики Национальной
администрации возрождения промышленности - "Мы вносим свою лепту". Я
спросила Аттикуса, почему их сняли, и он сказал - НАВП скончалась. Я
спросила, кто ее убил, и он сказал - девять старцев.
Вторая перемена в Мейкомбе не имела государственного значения. Прежде
канун Дня всех святых в Мейкомбе праздновали как придется. Ребята
развлекались кто как умел, а если одному вздумается куда-нибудь что-нибудь
взгромоздить, ну, например, легкую коляску на крышу платной городской
конюшни, в помощниках недостатка не было. Но родители решили, что в
прошлом году, когда нарушен был покой мисс Тутти и мисс Фрутти, дело зашло
уж слишком далеко.
Сестры Барбер мисс Тутти и мисс Фрутти были старые девы, и жили они в
единственном на весь Мейкомб доме с подвалом. Про них говорили, будто они
из республиканцев, ведь они переселились к нам из Клентона, штат Алабама,
в 1911 году. Их привычки всех нас удивляли, и никто не понимал, зачем им
понадобился подвал, но он им понадобился и был вырыт, и остаток жизни они
только и делали, что гоняли оттуда все новые поколения юных мейкомбцев.
Мало того, что по своим привычкам мисс Тутти и мисс Фрутти (на самом
деле их звали Сара и Фрэнсис) были янки - они были еще и глухие. Мисс
Тутти не признавалась в этом и жила в мире безмолвия, но мисс Фрутти была
очень любопытная и завела себе слуховую трубку, такую большую, что Джим
сказал - это граммофонная труба.
Ребята все это знали и помнили. День всех святых был уже на носу, и вот
несколько озорников дождались, пока обе мисс Барбер уснули крепким сном,
пробрались к ним в гостиную (во всем городе на ночь запирались одни только
Рэдли) и потихоньку перетаскали оттуда в подвал всю мебель. (Свое участие
в этой вылазке я решительно отрицаю.)
- Я их слышала! - Этот вопль разбудил ни свет ни заря соседей мисс
Тутти и мисс Фрутти. - Грузовик подъехал к самым дверям! Они топали, как
лошади. Теперь они, наверно, уже в Новом Орлеане!
Мисс Тутти была уверена, что их мебель похитили бродячие торговцы,
которые два дня назад проезжали через Мейкомб.
- Они такие че-ор-ные, - говорила она. - Сирийцы.
Был вызван мистер Гек Тейт. Он осмотрел место происшествия и сказал -
это работали свои, мейкомбские. Мисс Тутти сказала - мейкомбских она
всегда по говору узнает, а ночью у них в гостиной разговаривали не
по-мейкомбски.
Мисс Тутти требовала ищеек, на меньшее она не согласна, и мистеру Тейту
пришлось отшагать за ними десять миль. Мистер Тейт пустил собак по следу,
а они от парадного крыльца сразу же кинулись вокруг дома и стали лаять на
дверь, ведущую в подвал. Три раза мистер Тейт подводил их к парадному
крыльцу и отпускал, и все три раза они бежали к подвалу. Тогда он,
наконец, догадался. К полудню никто из ребят уже не появлялся на улице
босиком и никто не снимал башмаков, пока собак не увели.
И вот мейкомбские леди решили - в этом году все будет по-другому.
Школьный зал будет открыт, взрослым покажут живые картины, а для детей
будут разные забавы - лови яблоко, помадка на веревочке, поймай осла за
хвост. Кроме того, за лучший самодельный костюм для маскарада будет выдан
приз - двадцать пять центов.
Мы с Джимом взвыли. Не то чтобы мы собирались что-нибудь такое учинить,
дело в принципе. Джим считал - он все равно уже слишком взрослый для Дня
всех святых; он сказал, его в этот вечер в школу не заманишь. Ну и ладно,
решила я, меня проводит Аттикус.
Но скоро я узнала, что в этот вечер буду представлять на сцене. Миссис
Грейс Мерриуэзер придумала удивительно оригинальную живую картину под
названием "Округ Мейкомб - per aspera ad astra" [через тернии к звездам
(лат.)], и я буду представлять окорок. Она решила - это будет
восхитительно, если дети в костюмах изобразят сельскохозяйственную
продукцию нашего округа: Сесила Джейкобса нарядят коровой; из Эгнес Бун
выйдет прелестная восковая фасоль; еще кто-нибудь будет земляным орехом, и
еще много-много всего - пока не иссякнут воображение миссис Мерриуэзер и
запас детей.
Как я пеняла на двух репетициях, от нас только и требовалось: выйти
слева из-за сцены, едва миссис Мерриуэзер нас назовет (она была не только
автор, но и ведущая). Вот она выкрикнет "Окорок!" - значит, мне выходить.
А под конец мы все торжественно споем: "Мейкомб, Мейкомб, тебе верны
навеки", - и миссис Мерриуэзер развернет флаг нашего штата.
Мой костюм нетрудно было придумать. У миссис Креншо, городской
портнихи, было ничуть не меньше воображения, чем у миссис Мерриуэзер.
Миссис Креншо взяла проволочную сетку и согнула ее в форме копченого
окорока. Обтянула сетку коричневой материей и раскрасила, как окорок. Я
присяду, и кто-нибудь на меня сверху эту штуковину нахлобучит. Она
доходила мне почти до колен. Миссис Креншо заботливо прорезала для меня
два глазка. Она очень хорошо все сделала, Джим сказал - я настоящий окорок
с ногами. Правда, были тут и кое-какие неудобства: в костюме было жарко,
тесно, и нос не почешешь, и никак не вылезешь без посторонней помощи.
Я думала, когда наступит День всех святых, вся наша семья придет
смотреть, как я представляю, но меня ждало разочарование. Аттикус очень
старался меня не обидеть и все-таки сказал - он сегодня очень устал и ему
не под силу смотреть живые картины. Он целую неделю провел в Монтгомери и
вернулся только под вечер. Но если я попрошу Джима, надо полагать, Джим
меня проводит.
Тетя Александра сказала - ей просто необходимо пораньше лечь, она весь
день украшала сцену и совсем измучилась... И вдруг она замолчала на
полуслове. Опять открыла рот, хотела что-то сказать, но так и не сказала.
- Тетя, что с вами? - спросила я.
- Нет, нет, ничего, - сказала она. - Что-то у меня мороз по коже.
Уж не знаю, что это вдруг на нее нашло, но она сразу встряхнулась и
предложила мне устроить в гостиной домашний просмотр. Джим втиснул меня в
костюм, стал в дверях гостиной, выкрикнул: "О-окорок!" - точь-в-точь
миссис Мерриуэзер, и я прошествовала в гостиную. Аттикус и тетя Александра
были в восторге.
Потом я пошла в кухню и покрасовалась перед Кэлпурнией, и она сказала -
на меня любо поглядеть. Я хотела сбегать показаться мисс Моди, но Джим
сказал - она, наверно, все равно будет на представлении.
Теперь уже неважно, пойдут они или нет. И Джим сказал - он меня
проводит. Так началось наше с ним самое долгое путешествие.