29 дней до конца отпуска

Лея проснулась не от будильника.
Сначала ей показалось, что кто-то тихо стучит в окно, и только потом она медленно открыла глаза. Несколько секунд она смотрела в незнакомый белый потолок и никак не могла понять, где находится. Комната казалась слишком светлой: солнечные лучи свободно пробивались сквозь полупрозрачные занавески и рисовали на деревянном полу дрожащие полосы света. Где-то совсем рядом кричали чайки, и их голоса были такими громкими, будто птицы решили устроить собрание прямо под окнами.
Лея приподнялась на локтях. За открытым окном покачивались пальмовые листья, ветер лениво шевелил белую ткань занавесок и впускал в комнату запах океана. Она ещё несколько секунд неподвижно сидела на кровати, а потом всё вспомнила: Америка, Сихейвен, дом, вчерашняя прогулка, музыка скрипки. На губах сама собой появилась едва заметная улыбка — совсем лёгкая, почти незаметная.
Она откинула одеяло и босиком подошла к окну. Улица уже проснулась: где-то хлопнула дверь автомобиля, кто-то проехал на велосипеде, из соседнего дома доносился звон посуды. Солнце только поднималось, окрашивая крыши домов в тёплый медовый цвет. Лея вдохнула полной грудью. Воздух был совсем другим — тёплым, влажным, солёным, таким, которого не бывает во Франции. Она ещё никогда не просыпалась так близко к океану.
На кухне её ждал сюрприз. Точнее, его полное отсутствие.
Лея открыла холодильник. На верхней полке одиноко стояла бутылка воды, чуть ниже — две банки газировки, и всё. Она несколько секунд молча смотрела внутрь, закрыла дверцу, постояла, потом снова открыла. Ничего не изменилось.
— Вдруг за десять секунд появился круассан... — тихо пробормотала она.
Холодильник оказался категорически против этой идеи. Лея усмехнулась.
— Ладно. Поняла.
Она быстро умылась, собрала волосы в высокий хвост и, не тратя времени на долгие сборы, надела светлые джинсы, белую футболку и лёгкую льняную рубашку поверх. Камеру привычно повесила через плечо. Телефон подсказал, что ближайший продуктовый магазин находится всего в нескольких минутах ходьбы.
— Это уже хорошие новости.
Она закрыла дом и вышла на улицу.
При дневном свете Сихейвен выглядел совсем иначе. Вчерашние огни сменились яркими красками: белые фасады домов казались почти ослепительными под солнцем, цветы на верандах выглядели ещё ярче, а океан между улицами теперь переливался насыщенным бирюзовым цветом.
Лея шла медленно не потому, что любовалась, а скорее потому, что всё вокруг было новым. Каждый поворот хотелось запомнить, каждый дом казался немного непохожим на соседний. На одной из улиц она остановилась: перед небольшим кафе прямо на тротуаре стояли деревянные столики. Бариста, открыв широкие окна, расставлял свежую выпечку на витрине. Тёплый запах кофе смешивался с морским воздухом так странно, что Лея невольно замедлила шаг.
— Нет, — покачала она головой самой себе, — Сначала продукты. Потом кофе. Иначе никакого завтрака уже не будет.
Через пару минут она заметила небольшую вывеску: Miller's Market. Именно сюда вёл навигатор.
Колокольчик над дверью тихо звякнул, стоило ей войти. Внутри оказалось прохладно. Небольшие деревянные стеллажи были заставлены продуктами, домашними джемами, банками с арахисовой пастой и десятками видов хлопьев, существование которых Лея даже не подозревала.
Она остановилась перед холодильником с молочными продуктами и несколько минут внимательно изучала упаковки.
— Хорошо...
Йогурт нашла. Молоко тоже.
Она прошла дальше.
— Хлеб...
Перед ней стоял целый стеллаж: белый, зерновой, картофельный, кукурузный, с семечками, без семечек, тостовый, на закваске. Лея тяжело вздохнула.
— А обычный багет у вас есть?
Ответом стала тишина. Через секунду Лея сама рассмеялась.
— Конечно нет. Ты же не в Париже.
В итоге вместо привычного французского багета Лея вышла из магазина с обычным хлебом для тостов, фруктами, упаковкой яиц, молоком, кофе и небольшой баночкой клубничного джема.
— Прости, Франция, — тихо усмехнулась она, перекладывая пакет в другую руку. — Сегодня изменяю тебе с американским завтраком.
Солнце уже поднялось выше.
Утренняя прохлада постепенно уступала место жаре, и улицы заметно оживились. Лея неторопливо дошла до дома, разложила продукты по местам и почувствовала, что этот небольшой коттедж начинает понемногу становиться её домом. На кухонной столешнице появились купленные продукты, на подоконнике — открытка с вечерним Сихейвеном, а рядом с диваном уже стояла её камера.
Она быстро приготовила завтрак — поджарила тосты, сварила кофе и открыла окно настежь.
Есть в полной тишине ей никогда не нравилось.
Во Франции по утрам обычно шумел город. Здесь же вместо автомобильных сигналов слышались чайки, ветер и далёкий прибой.
Лея поставила кружку на стол и несколько минут просто сидела, глядя в окно.
Потом её взгляд остановился на камере. Работа. Она ведь приехала сюда именно за этим.
Лея машинально допила кофе, взяла камеру и вышла из дома. На этот раз без определённого маршрута. Она решила идти туда, куда сами поведут ноги.
Первый кадр появился почти сразу.
Солнечные лучи пробивались сквозь листья пальм и ложились на белую стену соседнего дома причудливыми тенями. Лея присела чуть ниже, подкрутила кольцо объектива, поймала фокус и нажала запись.
Несколько секунд. Стоп. Дальше.
Она сняла, как ветер перебирает полосатые флаги возле маленькой пекарни. Как океан лениво переливается между пришвартованными лодками. Как луч старого маяка днём почти незаметно исчезает в солнечном свете. Как хозяин кафе выставляет на улицу деревянную табличку с сегодняшним меню.
Каждый кадр был аккуратным. Выверенным. Красивым.
Лея работала почти автоматически.
Годы учёбы давно научили её видеть композицию быстрее, чем большинство людей успевало поднять телефон.
Она остановилась на набережной и включила просмотр.
Первое видео.
Второе.
Третье.
Четвёртое.
Красиво. Очень красиво.
Она перелистнула ещё несколько файлов. И вдруг поняла, что совершенно ничего не чувствует. Перед ней был не фильм. Перед ней была туристическая реклама. Идеальный свет. Идеальный горизонт. Идеальная картинка. Но абсолютно пустая.
— Нет...
Тихо произнесла Лея.
Она снова посмотрела на экран. Потом подняла взгляд на океан. Снова на экран. Будто надеялась, что за эти несколько секунд кадры вдруг оживут.
Телефон в кармане завибрировал. На экране появилось имя Артура. Лея глубоко вздохнула. Почему-то именно сейчас ей совсем не хотелось отвечать. Но она всё равно нажала зелёную кнопку.
— Доброе утро, путешественница.
Она улыбнулась.
— Здесь уже почти день.
— Даже так?
— Ты опять забыл про разницу во времени.
— Было бы удивительно, если бы я хоть раз её запомнил.
Лея тихо рассмеялась.
— Как ты? — спросил Артур уже спокойнее.
Она посмотрела на океан.
— Кажется... начинаю привыкать.
— Это хороший знак.
Небольшая пауза.
— Дом нормальный?
— Очень. Уютный.
— Не развалился?
— Пока нет.
— Отлично. Значит, бухгалтерия не зря ворчала из-за его стоимости.
Лея покачала головой.
— Ты неисправим.
— Зато честен.
Он помолчал ещё секунду.
— Ну рассказывай. Что уже успела наснимать?
Лея невольно перевела взгляд на экран камеры, всё ещё открытый в режиме просмотра. На маленьком дисплее сменяли друг друга аккуратные кадры: белый маяк на фоне безоблачного неба, солнечные блики на воде, узкие улицы, утопающие в цветах, деревянные вывески маленьких кафе, лодки, лениво покачивающиеся у пирса.
— Океан, — наконец ответила она. — Маяк. Главную улицу. Набережную. Немного домов.
— И как?
Она помедлила.
— Красиво.
— Это я и без тебя знаю.
Лея тихо усмехнулась, хотя Артур, конечно, этого не видел.
— Нет, правда. Очень красиво. Такое ощущение, будто здесь невозможно снять плохой кадр.
— Но...
Она подняла голову. Даже спустя столько лет он всё ещё безошибочно угадывал это «но», которое она сама ещё не успела произнести.
— Но всё выглядит... пустым.
Артур ничего не ответил. Он умел выдерживать паузы, не заполняя их ненужными словами. Именно поэтому рядом с ним Лея никогда не чувствовала необходимости оправдываться.
— Я пересматриваю материал и понимаю, что уже где-то это видела, — продолжила она. — Не эти улицы, конечно. Просто... такие кадры уже существуют. Красивое море. Красивый маяк. Красивые дома. Это может снять любой человек с хорошей камерой.
На том конце послышался негромкий смешок.
— Отлично.
Лея нахмурилась.
— Что именно отлично?
— Ты сама нашла проблему.
Она присела на свободную скамейку у набережной и поставила камеру рядом.
— И что мне теперь с ней делать?
— Для начала перестань искать красивые картинки.
— Я не ищу.
— Ищешь.
— Нет.
— Лея.
Она тяжело вздохнула.
— Хорошо. Ищу.
Артур рассмеялся.
— Вот теперь узнаю тебя.
Несколько секунд оба молчали. Где-то рядом лениво ударилась о деревянный причал небольшая лодка, над водой пронеслась чайка, а ветер перевернул страницу лежащего рядом туристического буклета.
— Помнишь свой дипломный фильм? — неожиданно спросил Артур.
— Конечно.
— Что я сказал после просмотра?
Лея сразу поморщилась.
— Что звук нужно было записывать отдельно.
— Не только.
Она задумалась. Эти слова она прекрасно помнила, просто не хотела произносить вслух.
— Ты сказал, что я боюсь людей.
— Именно.
Лея провела пальцем по ремню камеры.
— Ты всегда снимаешь так, будто человек может испортить кадр, — спокойно продолжил Артур. — Поэтому в твоих работах много света, архитектуры, деталей, природы... но почти нет жизни. Ты будто специально отходишь на несколько шагов назад.
— Потому что люди непредсказуемые.
— Вот именно. Ты сейчас говоришь как психолог.
— Нет. Как режиссёр.
Артур немного помолчал, подбирая слова.
— Посмотри вокруг. Представь, что завтра этот маяк исчезнет.
— Жалко будет.
— Жалко. Но через год построят новый. Если исчезнет эта улица — её восстановят. Если закроется кафе — на его месте откроется другое.
Лея молча слушала.
— А теперь представь, что исчезнет человек.
Она ничего не ответила.
Почему-то именно эта фраза больно отозвалась внутри. Артур этого не знал. Точнее, знал... но сейчас говорил совсем о другом.
— Историю всегда делает человек, Лея. Не место. Место может быть красивым. Может быть необычным. Но оно никогда не заставит зрителя плакать. Это делают люди.
Она долго смотрела на океан. Волны всё так же спокойно накатывали на берег. Ничего вокруг не изменилось. Изменилось только то, как она начала смотреть.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего не предлагать. Просто поживи здесь. Не снимай всё подряд только потому, что оно красивое. Познакомься с городом. Послушай, о чём говорят люди. Узнай, чем они живут. Найди человека, которого самой захочется снимать. Поверь мне, когда это случится, ты забудешь о том, что вообще ищешь сюжет.
Лея невольно опустила взгляд на экран камеры. Перед ней по-прежнему был идеальный кадр океана.Только теперь она впервые увидела в нём то, чего раньше не замечала. В кадре действительно никого не было. Совсем никого.
Она ещё долго сидела на скамейке, не убирая телефон.
Разговор закончился, но отключать экран почему-то не хотелось. Будто вместе с гудками исчезло что-то привычное и родное. Артур никогда не говорил много, никогда не давал готовых решений. Он просто задавал вопросы, после которых приходилось искать ответы самостоятельно.
Лея подняла камеру.
На экране всё ещё застыл последний кадр — океан, ровная линия горизонта и полоска песчаного берега. Красиво. Она медленно нажала кнопку удаления.
— Удалить файл?
Несколько секунд палец завис над экраном.
«Да».
Кадр исчез. Следом отправился в корзину маяк. Потом лодки. Главная улица. Домики. Солнечные блики на воде.
Память на карте постепенно освобождалась, а внутри почему-то становилось легче.
Она оставила только одно видео. То самое, снятое прошлым вечером. Океан. Тёмная вода. Огни пирса. И едва различимая музыка скрипки где-то за кадром.
Лея включила запись ещё раз.
Теперь она уже почти не смотрела на изображение. Слушала.
Странно...
Вчера ей казалось, что главной частью этого видео был океан.
Теперь она понимала — нет.
Она записала звук. Человека, которого даже не видела. Неосознанно. Совершенно случайно.
Она выключила видео и убрала камеру обратно в сумку.
— Ладно... Посмотрим, что ты хотел этим сказать, Артур.
Лея поднялась со скамейки и неторопливо пошла вдоль набережной. Теперь она почти не снимала. Только наблюдала. Оказалось, смотреть без камеры гораздо сложнее.
Раньше взгляд сразу цеплялся за свет, линии, композицию. Она автоматически искала красивый ракурс, мысленно выстраивала кадр, представляла, как будет выглядеть картинка после цветокоррекции.
Сейчас же она пыталась увидеть что-то другое. Не место. Историю.
Но истории не находилось.
Сихейвен жил своей обычной жизнью, и именно поэтому казался таким настоящим. Хозяин цветочной лавки поливал растения прямо на улице, время от времени поправляя широкополую шляпу, чтобы она не съезжала на глаза. Из небольшой пекарни тянулся аромат свежего хлеба, и возле двери уже выстроилась короткая очередь из тех, кто, кажется, приходил сюда каждое утро. Со стороны гавани доносился мерный гул лодочных моторов — рыбаки возвращались раньше, чем город успевал окончательно проснуться.
Лея остановилась возле деревянного ограждения. Она поймала себя на мысли, что почти час ходит без какой-либо цели.
И это её не раздражало.
Может быть, Артур был прав. Может быть, хороший фильм действительно нельзя снять за один день.
Она достала блокнот, который всегда носила в сумке, открыла чистую страницу и, немного подумав, написала всего одну строчку:
"Красивое место — ещё не история."
Она поставила точку, закрыла блокнот и улыбнулась.
— Хорошо. Попробуем иначе.
Солнце медленно поднималось всё выше, и улицы начинали наполняться жарой. Лея посмотрела на часы. До вечера оставалось ещё много времени. Можно было вернуться домой, разобрать отснятый материал, набросать примерный план фильма, а ближе к закату снова выйти на улицу. Вчера город оказался совсем другим после захода солнца. Возможно, именно вечером она увидит то, чего не замечает днём.
Она ещё не знала, насколько окажется права.

К вечеру жара наконец начала отступать.
Солнце медленно опускалось к океану, окрашивая белые фасады домов в мягкий золотистый цвет. Сихейвен словно снова менялся на глазах. Если утром он был спокойным и размеренным, то теперь постепенно оживал. На узких улицах становилось всё больше людей, открывались бары, на верандах зажигались гирлянды, а в воздухе смешивались запахи моря, жареной рыбы, цитрусов и сладкой выпечки.
Лея шла медленно, не убирая камеру в сумку.
После разговора с Артуром она больше не пыталась искать идеальный кадр. Вместо этого просто наблюдала. За тем, как вечер незаметно меняет город. Как свет становится мягче. Как люди перестают торопиться и выходят из домов, словно весь Сихейвен только сейчас начинал жить по-настоящему.
Она остановилась возле небольшой площади.
Справа компания подростков играла в баскетбол прямо посреди улицы. Мяч с глухим стуком ударялся об асфальт, кто-то громко смеялся после неудачного броска. Чуть дальше пожилая женщина выставляла на крыльцо горшки с цветами, аккуратно поправляя каждый лепесток, словно готовилась к приходу важных гостей.
Лея подняла камеру. Несколько коротких кадров. Не больше. На этот раз она не старалась сделать всё идеально. Просто ловила настроение.
— Может, так будет честнее... — тихо сказала она самой себе.
Она выключила запись и уже собиралась идти дальше, как до неё донеслась знакомая мелодия. Первая нота. Потом вторая.
Лея замерла.
Нет...
Не может быть.
Она уже слышала её. Прошлой ночью. На пирсе. Скрипка. Та же самая мелодия, которая тогда растворилась в шуме океана.
Лея даже не заметила, как пошла на звук.
Музыка вела её через улицу, затем свернула в небольшой переулок, где под деревянной вывеской с изображением старого маяка уже собирались люди.
The Lighthouse.
Из открытых дверей доносились смех, звон бокалов и та самая скрипка.
Она нерешительно остановилась у входа.
«Пять минут.»
Только послушаю. Потом уйду.
Внутри оказалось неожиданно уютно.
Бар совсем не походил на шумные туристические заведения, которые она представляла. Стены были отделаны тёмным деревом, под потолком висели старые корабельные фонари, а за длинной барной стойкой красовались десятки бутылок, подсвеченных тёплым янтарным светом. Почти все столики оказались заняты, но никто не кричал и не перекрикивал музыку. Люди разговаривали вполголоса, словно понимали, что сейчас главное здесь — не они.
Лея медленно прошла ближе. И только тогда увидела его. На небольшой деревянной сцене стоял молодой парень со скрипкой. Высокий. Тёмные волосы чуть прикрывали лоб и доходили почти до ушей, будто он уже давно перестал бороться с их непослушным характером. Несколько прядей постоянно падали на глаза, но он даже не пытался их убрать. На нём была простая белая футболка, поверх которой небрежно висела расстёгнутая тёмная рубашка с закатанными до локтей рукавами. Никакой сцены, никакого сценического костюма. Только он. И музыка.
Лея медленно подняла камеру. Она снимала не его лицо. Сначала — пальцы, уверенно скользящие по струнам. Потом смычок.
Лучи закатного солнца, падающие через окно прямо на деревянный корпус скрипки.
И только потом объектив поднялся выше.
Парень улыбался. Не кому-то конкретному. Кажется, вообще всем сразу.
Время от времени кто-нибудь из посетителей поднимал бокал в его сторону, а он коротко кивал, не переставая играть. Бармен, протирая стаканы, что-то крикнул ему через весь зал. Парень рассмеялся, не сбившись ни на одну ноту.
«Самоуверенный...»
Подумала Лея.
«И, похоже, прекрасно знает, какое впечатление производит.»
Она едва заметно закатила глаза.
«Конечно. Весь бар смотрит только на него.»
Но выключать камеру не стала. Слишком красиво. Слишком... живо. Именно этого ей не хватало весь день. Она даже не заметила, как музыка стихла.
Последняя нота растворилась в шуме голосов, и зал взорвался аплодисментами.
— Браво, Леон!
— Ещё одну!
— Давай ту, вчерашнюю!
Лея машинально опустила камеру.
«Значит, Леон...»
Лея ещё раз проверила настройки камеры.
Свет в баре оказался непростым. Тёплые лампы над столиками смешивались с последними лучами заходящего солнца, проникавшими через большие окна. Автофокус то цеплялся за посетителей, то перескакивал на бутылки за барной стойкой. Она слегка повернула кольцо объектива, дождалась, когда изображение станет идеально чётким, и нажала запись.
В кадре появился молодой скрипач.
Он играл так легко, будто музыка не требовала от него никаких усилий. Иногда прикрывал глаза, иногда улыбался кому-то из посетителей, а иногда ловил брошенные ему реплики и отвечал коротким кивком, не сбившись ни на одну ноту. Было очевидно, что здесь его знают. Бармен, проходя мимо, дружески хлопнул его по плечу, кто-то поднял бокал в знак приветствия, а девушка за ближайшим столиком помахала рукой. Он отвечал всем одинаково непринуждённо.
Она перевела камеру чуть ниже, задержав кадр на скрипке и уверенных движениях его пальцев. Вот это было интересно. Не он, а музыка. Именно её она хотела поймать.
Наверное, поэтому даже не заметила, что снимает уже слишком долго.
Леон открыл глаза.
Сначала он просто скользнул взглядом по залу, как делал это после каждой композиции. Потом заметил девушку с камерой. Она не фотографировала украдкой, не улыбалась, не пыталась привлечь его внимание. Просто стояла и продолжала снимать так сосредоточенно, будто кроме объектива вокруг ничего не существовало.
На его губах появилась лёгкая самодовольная улыбка. Он решил, что разгадал её.
Не переставая играть, Леон легко спрыгнул со сцены и направился прямо к ней. Посетители привычно расступались, кто-то даже усмехнулся, словно уже догадывался, что сейчас будет.
Лея подняла глаза только тогда, когда скрипка зазвучала совсем рядом.
Она едва заметно нахмурилась.
«Серьёзно?..»
Леон остановился буквально в шаге от неё, продолжая играть исключительно для неё. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Лея не отвела взгляд, но и камеру не опустила.
Последние ноты затихли.
— Простите...
Негромко сказал он, продолжая играть.
— Но если будете снимать так серьёзно, мне придётся начать волноваться.
Лея молча смотрела на него.
«Конечно.»
«Он решил, что я снимаю именно его.»
Она медленно опустила камеру.
— Je ne comprends pas...
(«Я не понимаю...»)
Леон перестал играть.
— Француженка?
Она спокойно кивнула.
— Oui.
(«Да.»)
— Вот это уже проблема..., — он развёл руками, — Потому что по-французски я знаю только «бонжур» и «круассан».
Лея с самым серьёзным видом кивнула.
— C'est bien triste.
(«Какая печальная история.»)
— Очень надеюсь, что вы сейчас мне посочувствовали.
Она мило улыбнулась.
— Pas du tout.
(«Ничуть.»)
Леон рассмеялся.
— Нет, определённо не посочувствовали.
Лея медленно опустила камеру и тихо пробормотала себе под нос:
— Quel narcissique...
(«Какой же нарцисс...»)
— Опять что-то обо мне?
Она невинно пожала плечами.
— Peut-être.
(«Возможно.»)
— Почему мне кажется, что ничего хорошего вы не сказали?
Лея выдержала паузу, посмотрела ему прямо в глаза и совершенно серьёзно произнесла:
— Parce que vous êtes très intelligent.
(«Потому что вы очень умный.»)
— Вот.
Он довольно кивнул.
— Последняя фраза точно была приятной.
Лея едва слышно фыркнула.
— Mon Dieu...
(«Боже мой...»)
Он сделал шаг назад. Несколько секунд внимательно смотрел на неё, словно пытался разгадать. Потом неожиданно развернулся и легко поднялся обратно на сцену.
Лея облегчённо выдохнула.
«Наконец-то.»
Она снова включила запись. Но уже через секунду поняла, что что-то изменилось.
Леон взял в руку микрофон.
— Дамы и господа...
Бар постепенно затих.
— Кажется, сегодня среди нас появился человек, который относится к моей музыке куда серьёзнее, чем все вы вместе.
По залу прокатился добродушный смех. Лея медленно опустила камеру. Нет. Только не это.
— Обычно туристы делают пару фотографий и уходят. Но эта девушка снимает меня уже... сколько? — он посмотрел на часы, — Минут семь?
Кто-то засмеялся. Несколько человек начали искать глазами ту самую девушку. Лея почувствовала, как внутри всё сжалось.
«Нет...»
Только не сейчас.
— Поэтому...
Леон широко улыбнулся.
— Думаю, будет несправедливо, если она уедет без персонального концерта.
Он посмотрел прямо на неё.
— Эта композиция — специально для нашей загадочной француженки.
Весь бар одновременно повернулся. Кто-то зааплодировал. Кто-то засвистел.
— Давай, Леон!
— Не подведи девушку!
— Она краснеет!
Лея будто перестала слышать слова. Она слышала только шум. Десятки незнакомых взглядов одновременно обрушились на неё. Она крепче сжала ремень камеры. Сердце билось так громко, что казалось, его слышит весь бар.
Леон поднял скрипку к плечу. Он действительно хотел сделать ей приятное. Но только сейчас заметил, что девушка вовсе не улыбается. Наоборот. Она побледнела. Опустила глаза. Сделала маленький шаг назад. Потом ещё один.
И, пока первые ноты новой мелодии только начали заполнять бар, тихо развернулась и вышла за дверь.
Леон проводил её взглядом. Смычок на мгновение замер.

Дверь бара с глухим стуком закрылась за её спиной.
Музыка сразу стала тише. Она всё ещё доносилась изнутри, но теперь растворялась в шуме вечерних улиц, в голосах прохожих и далёком плеске волн.
Лея быстро шла вперёд, крепко сжимая ремень камеры.
— Господи... — выдохнула она, даже не замечая, что произнесла это по-французски. — Quelle honte...
(«Какой позор...»)
Она никогда не любила быть в центре внимания.
В школе ненавидела выходить к доске. В университете перед каждой защитой проекта ладони становились ледяными, хотя она всегда знала материал лучше остальных. Даже на премьере своего дипломного фильма ей хотелось сидеть где-нибудь в последнем ряду, лишь бы никто не смотрел на неё.
А сегодня какой-то совершенно незнакомый парень за пять минут умудрился сделать так, что на неё одновременно уставился весь бар.
— Idiot...
(«Идиот...»)
Она резко свернула за угол, надеясь, что теперь-то её точно никто не догонит.
— Эй!
Лея закрыла глаза.
«Нет.»
— Эй, француженка!
Она только ускорила шаг.
— Да подождите же!
Через несколько секунд рядом послышались быстрые шаги. Леон легко поравнялся с ней, чуть запыхавшись, и, улыбаясь так, будто ничего особенного не произошло, пошёл рядом.
— Быстро вы ходите.
Лея даже не повернула головы.
— Laissez-moi tranquille.
(«Оставьте меня в покое.»)
— Это сейчас было "добрый вечер"?
Она молчала.
— Или "спасибо за прекрасный концерт"?
Лея резко остановилась. Медленно повернулась к нему.
— Vous avez terminé votre spectacle ?
(«Вы закончили своё представление?»)
Он несколько секунд внимательно смотрел на неё, а потом виновато улыбнулся.
— Вот ведь проблема... Ни одного слова не понимаю.
Она демонстративно развела руками.
— Moi non plus.
(«Я тоже.»)
— Не понимаете английский?
Она кивнула.
— Совсем?
— Absolument.
(«Абсолютно.»)
— Тогда разговор получается... очень продуктивным.
Лея тяжело вздохнула и закатила глаза.
— Mon Dieu...
(«Боже мой...»)
— Это выражение я знаю.
Она не выдержала и тихо фыркнула.
— Хоть что-то.
Леон удивлённо вскинул брови.
— Подождите...Это было... по-английски?
Лея тут же сделала максимально невинное лицо.
— Quoi ? («Что?»)
Он несколько секунд смотрел на неё с прищуром.
— Нет...Мне показалось.
Она мысленно поздравила себя. Ещё немного — и она действительно проговорилась бы.
Леон сунул руки в карманы и уже без прежней самодовольной улыбки произнёс:
— Вообще-то я вас догнал не просто так.
Лея вопросительно посмотрела на него.
— Хотел извиниться.
Она молчала.
— Честно. Я думал... это будет забавно. Люди обычно улыбаются, когда я посвящаю им композицию.
— Je ne suis pas "les gens".
(«Я — не "люди".»)
— Опять ничего не понял.
Она пожала плечами.
— Ça commence à devenir une habitude pour
(«Это начинает становится для вас привычкой.»)
Леон усмехнулся.
— Вы сейчас опять меня оскорбили?
Лея улыбнулась уголком губ. Совсем чуть-чуть.
— Peut-être.
(«Возможно.»)
— Знаете... это даже немного обидно.
Она удивлённо подняла бровь.
— Я понятия не имею, что вы говорите, а вы, кажется, уже минут пять надо мной издеваетесь.
— Vous l'avez mérité.
(«Вы это заслужили.»)
— Вот. Опять.
Он рассмеялся, качая головой.
— У вас очень красивый язык.Но почему-то каждый раз, когда вы начинаете говорить, у меня появляется ощущение, что сейчас меня отправят куда-нибудь очень далеко.
Лея едва заметно улыбнулась.
«Потому что именно это я и делаю.»
Леон заметил эту улыбку мгновенно.
— Ага. Попалась.
Она тут же снова стала серьёзной.
— Значит, всё-таки умеете улыбаться.
Лея посмотрела на него долгим взглядом.
Потом спокойно ответила:
— Les hommes comme vous pensent que tout le monde leur appartient.
(«Такие мужчины, как вы, думают, что весь мир принадлежит им.»)
Он задумчиво кивнул.
— Судя по вашему лицу...Это точно не признание в любви.
Она тихо усмехнулась. Впервые за весь вечер — совершенно искренне.
Леон заметил это и, довольный собой, улыбнулся ещё шире.
— Ну вот. Одной улыбкой больше. Значит, концерт всё-таки был не таким плохим.
Этого оказалось достаточно. Улыбка Леи исчезла так же быстро, как появилась.
— Incorrigible...
(«Неисправимый...»)
Она обошла его и снова пошла вперёд. На этот раз Леон не стал преграждать ей дорогу. Он лишь развернулся вслед и негромко сказал:
— Надеюсь, ещё увидимся, француженка.
Лея не остановилась. Не обернулась. Только подняла над головой руку и, не глядя, показала ему большой палец вниз.
Леон громко рассмеялся.
— Ладно. Это я понял без перевода.
Лея продолжала идти, пока музыка бара окончательно не растворилась за спиной.
Только свернув на соседнюю улицу, она позволила себе остановиться, глубоко вдохнуть и прислониться к тёплой стене какого-то магазина.
— Quel homme insupportable...
(«Какой же невыносимый человек...»)
Она закрыла лицо ладонью. А потом вдруг тихо рассмеялась. Совсем немного. Сама не понимая почему.
К дому Лея возвращалась уже почти в полной темноте.
Сихейвен по вечерам будто становился другим городом. Музыка по-прежнему лилась из открытых баров, на верандах смеялись люди, где-то неподалёку слышался звон бокалов, а с океана тянуло прохладным солёным ветром. Совсем недавно всё это казалось ей уютным и даже немного сказочным. Сейчас же ей хотелось только одного — оказаться дома и наконец снять с плеч тяжёлую камеру.
Она открыла дверь, вошла внутрь и прислонилась к ней спиной.
Тишина.
Только старые часы негромко отсчитывали секунды.
— Вот и всё... — устало выдохнула она.
Она поставила камеру на стол так бережно, словно боялась разбудить кого-то, хотя в доме, кроме неё, никого не было. Затем медленно сняла кеды, босиком прошла на кухню, налила себе стакан воды и почти залпом выпила его.
Перед глазами снова возник тот бар. Люди. Аплодисменты. Десятки взглядов. И этот самодовольный музыкант с вечной улыбкой.
— Quel idiot...
(«Какой идиот...»)
Лея тихо усмехнулась. Нет... Даже не идиот. Хуже.
Человек, который настолько привык нравиться людям, что, кажется, совершенно не задумывался, чего хотят они сами.
Она прекрасно помнила выражение его лица, когда он спустился со сцены. Будто был абсолютно уверен, что любая девушка мечтает оказаться на её месте. Что стоит ему улыбнуться — и этого уже достаточно.
— Самовлюблённый...
Она открыла холодильник, достала бутылку воды и снова сделала несколько глотков.
— Un paon... («Павлин...»)
Это сравнение показалось ей настолько точным, что она невольно улыбнулась. Красивый. Яркий. И слишком хорошо знающий об этом.
Лея выключила свет на кухне и подошла к окну. Вдалеке всё ещё светились огни набережной. Где-то там, среди шума баров и музыки, наверняка продолжал играть тот самый скрипач.
— Надеюсь, больше мы никогда не встретимся.
Она сказала это почти равнодушно. Будто действительно была уверена, что так и будет.
В конце концов, Сихейвен — туристический город. Она пробудет здесь всего месяц. Он играет в одном из десятков баров. Вероятность снова столкнуться именно с ним была совсем небольшой.
Эта мысль неожиданно успокоила.
Лея задёрнула занавески, взяла блокнот и, прежде чем лечь спать, открыла чистую страницу.
Второй день.
Сначала она долго смотрела на пустой лист. Потом медленно вывела несколько слов.
"Сегодня я встретила человека, который, кажется, влюблён в самого себя."
Она перечитала написанное, задумалась и ниже добавила ещё одну строчку.
"И очень надеюсь, что это была наша первая и последняя встреча."
Лея закрыла блокнот, погасила лампу и почти сразу уснула.

В баре The Lighthouse музыка закончилась лишь спустя час.
Посетители постепенно расходились. Бармен привычным движением протирал деревянную стойку, официанты собирали пустые бокалы, а Леон, убрав скрипку в старый потёртый футляр, с довольным видом опустился на высокий барный стул.
— Сегодня ты превзошёл сам себя, — усмехнулся бармен, ставя перед ним стакан с лимонадом. — Никогда не видел, чтобы девушка так быстро сбежала от твоего персонального концерта.
Леон сделал глоток и пожал плечами.
— Не оценила искусство.
— Или тебя.
— Это невозможно.
Бармен громко рассмеялся.
— Скромность, как всегда, украшает тебя.
— Она мне никогда не шла.
Он сказал это с такой невозмутимой уверенностью, что оба невольно улыбнулись.
Несколько секунд Леон молча крутил в руках трубочку от напитка, потом всё-таки спросил, стараясь сделать вид, будто это совершенно случайный вопрос:
— Слушай... а ты её раньше видел?
— Кого?
— Девушку с камерой.
Бармен задумался.
— Светлые волосы? Маленькая такая?
— Она не маленькая.
— Для тебя почти все маленькие.
Леон закатил глаза.
— Ты понял, о ком я.
— Нет. Впервые сегодня увидел.
— Туристка?
— Скорее всего.
Леон коротко кивнул.
— Странная какая-то.
— Это потому, что не растаяла от твоей улыбки?
— Очень смешно.
Бармен усмехнулся и продолжил вытирать стойку.
— Знаешь, что странно?
— Что?
— Обычно туристы после концерта просят с тобой фотографию. Или автограф. Или хотя бы спрашивают, где ты ещё играешь.
— А эта...
— А эта посмотрела на тебя так, будто мечтала ударить камерой.
Леон тихо рассмеялся.
— Да... Примерно такое же впечатление у меня и осталось.
Он поднялся со стула, закинул футляр со скрипкой на плечо и направился к выходу.
Бармен окликнул его уже в дверях:
— Эй!
Леон обернулся.
— Только не говори, что тебе стало интересно.
Он несколько секунд молчал. Потом улыбнулся той самой лёгкой, самоуверенной улыбкой.
— Мне?
Он покачал головой.
— Конечно нет.
И вышел на улицу.
Бармен проводил его взглядом и тихо хмыкнул себе под нос:
— Ну да... Именно поэтому ты уже десять минут расспрашиваешь о девушке, имя которой даже не знаешь.