Единственная

Я пришёл.
Снова.
Снова стоял напротив лысых кривых палок, которые добрые люди называют деревьями, наблюдал за никчёмными плевками на чёрной земле, которые всё те же люди именуют цветками, и думал решительно о другом. О рыхлой ледистой глади воды, о её манящих лунках, в которые смотреть было как в калейдоскоп: в точно смешанной с глицерином воде беспорядочно бегали разного размера льдинки и камешки, и прочий водный мусор, представляя глазу чудные картинки. Вон там, слева, плывёт слабая душа, не справившаяся с потерей и любовью, а рядом с ней видно маленькую собаку, кажется, тоже ни в чём не повинную.
Я считал, что раз все их несчастья уже свершены и ничего не изменить, то мне должно быть всё равно на их пусть и так трагично закончившееся жизни... Но я не мог. Не так.

По привычке полез в карман за сигаретой, и её, конечно, там не оказалось: "Дурак, сам же не положил!". С сигаретой я приходил к месту каждый четверг зимнего месяца на протяжении всего года; по обыкновению скуривал одну штучку за пару минут и, завернув в пакет, клал в карман и шёл домой. А сегодня... Сегодня настала пятница. И был я без сигареты. Потому что и не планировал возвращаться.

-"Пора!"-

Звонким маршем прошуршало у меня в голове. Эту мысль пытались подавить другие, более абсурдные и даже иногда смешные; но верёвка, обмотанная в несколько раз, уже вилась вокруг ветки, а обугленный пенёк стоял под моими ногами. Я был точно на лесном троне: над моей головой поскрипывали когтистые лапы дерева, которые готовились провести обряд посвящения, собираясь заключить вокруг моей шеи торжественный венец. Мне же оставалось всего-ничего: дать клятву и шагнуть в неизвестное - всего лишь одно движение, жест, вздох...

"Дядя, а что ты делаешь?", - раздался голос из темноты. А затем, за ним, в проблесках голубой луны вычертился и сам силуэт вопрошающей. То была девчонка, глуповатая на вид, ужасно маленькая и хиленькая по всем вертикалям: тонкие ручки, тонкие ножки. Но даже не эта выпиющая диспропорциональность привлекла меня.
Несмотря на жгучую темень, я смог разглядеть её глаза, похожие скорее на две больших луны, подобно той, которая сейчас светила над нашими головами. Девочка будто смотрела сквозь меня, не шевелилась, а только послушно ждала, когда я отвечу.
Я же думал о том, что девочке лучше бы не знать, что я здесь делаю, поэтому (как банально!) решил поинтересоваться, где же её родители и почему в такое позднее время она бродит одна:
- Девочка, ты почему здесь? Потерялась?
- А ты?, - она хихикнула.
Впервые за это время я увидел, как её лицо выразило хоть что-то, кроме спокойствия: прорезью проступила простая ребяческая улыбка. Только глаза её оставались тихими как вода.
- Я?, - мне стало и смешно, и жарко от такого нелепого вопроса, - Ты же видишь, что я взрослый, сам пришёл сюда. Разве мог я потеряться?
- А взрослые что, не теряются?
Опять смешок. Только теперь мне перестало быть весело, напротив - меня одолело липкое чувство; знаете, то самое: ты всеми силами пытаешься от него избавиться, но оно слишком стремительно обволакивает каждую грань и каждую стенку души твоей, выгрызая себе путь всё глубже и глубже - к самому сердцу.
Происходящее казалось неправильным: не должно было быть никакой странной девочки, ни какой-то подозрительной луны и невесть откуда взявшегося завывающего ветра, и я... Я испугался. Как смешно! Я пришёл к воде специально для того, чего вроде бы все бояться и всё-таки струсил. Однако меня это не волновало. Правду сказать, - в тот момент меня перестало волновать всё на свете, кроме как "бежать, бежать, бежать...". И я своими очерствелыми, горячими ногами с необычайной лёгкостью скрылся в туманной ночи.

На следующее утро всё вчерашнее выглядело сегодняшним дурным сном. Я пару раз посмеялся с того, насколько сильно испугался. На некоторое время меня даже одолел прилив сил и, что самое ужасное, мне начало казаться, будто встреча со странной девочкой никакая не случайность, а знак свыше! Мол, "братец, Я послал тебе дураку эту девчонку, чтоб ты хорошенько испугался, осознал всю свою неправоту и перестал маяться чепухой". К счастью, это быстро прошло.

И ровно через час, без сигареты, но со всем необходимым я отправился к воде. По дороге мне не повстречалось никаких странных девочек, лун, ветров и всего такого. Я уж было с облегчением принялся заканчивать начатое предприятие, как передо мной, точно как вчера, возникла та же самая. Девочка.
Её глуповатый (тогда я был уверен, что ещё и  насмешливый вид) пытался щипцами детской наивности вырвать из меня какую-то "взрослую" эмоцию:
- Девочка, - я проскрипел челюстями, - тебя не учили, что водиться с незнакомцами нельзя? А вдруг я плохой и обижу тебя? Не думала об этом?
- Ты?, - она опять улыбнулась, - какой же ты плохой? Ты жалкий.

-"Что?"-

Только этой мыслью было сопряжено всё моё последующее тяжкое бремя. Мало того, что мне не дают спокойно повеситься, так ещё и какая-то странная девчонка с рыбьими глазами называет меня жалким!
Видимо прочувствовав мои настроения, девочка перестала улыбаться и, опустив отчаянно виновато голову, сказала:
- Извини... Я просто перепутала. "Жалко" и "жалкий" так похожи.

Мне не то что не было понятно, как поступить, - я не знал, что и думать. Я подошёл к девочке, и мои донельзя раскрасневшиеся кулаки поразило что-то холодное и маленькое. С почти полной невозмутимостью на лице, ведомый одной лишь только белой ручкой, я пошёл прочь от воды.

*     *     *

Так мы прогуляли долго. Девочка рассказывала мне и много, и мало обо всём и ни о чём одновременно: о том, какие чудесные маргаритки на вкус, о том, что блину на небе в наших широтах надобно появляться почаще, потому что от него очень приятно пахнет. Что ещё могло заинтересовать ребёнка? Да что угодно!
Все её мысли были детскими, как и положено, но детскими до такой отчаянной степени, что с высоты своей "взрослости" я вполне мог извлечь из них что-то полезное и для себя.
Я уходил и приходил. Она тоже. Причём мне каждый раз казалось странным то, как именно она это делала. Исчезая за колючим кустарником, её силуэт точно растворялся в предрассветном тумане, и только жидкие косы тянулись бесконечной белой лентой.

Я перестал спрашивать, где её родители и почему она одна, потому что никогда не получал ответ. Мне часто хотелось подойти к ней, взять за прозрачную ручку и отвести к кому-то, кто сможет подарить ту самую родительскую ласку, заботу; но какой-то невидимый барьер, сотканный из воздуха и моих собственных опасений, мешал мне это сделать: я успокаивал себя тем, что девочка не одна, потому что на нашем месте она иногда не появлялась; бывали недели, в которые её не было совсем.
Со временем я начал примечать для себя и другие странности девочки, так что все другие вопросы, как последняя тушёнка, пришли в негодность. Во-первых, её бледность. Да даже не бледность, - прозрачность! Абсолютная и безвозмездная.
А глаза? Если они - зеркало души, то её было определённо слишком мутным и как будто треснутыми в нескольких местах.
Имя... Я узнал, что её зовут Люба. Любовь... Она сама мне об этом сообщила. Без вопросов.
Я был очень рад в тот момент. Для неё, возможно, это было что-то обычное (мы же так часто называем своё имя, когда знакомимся с кем-то), но для меня это был скорее шаг в неизвестность, но в неизвестность новую, не ту, которая была раньше.
Эта девочка точно излечивала меня. Постепенно, ненамеренно: так, как это делают дети. Своей наивностью она поражала моё сердце и мне становилось до невозможности радостно: я начал много размышлять.
Раньше я не любил детей, а теперь... Теперь мало, что изменилось, но для Любочки у меня определённо был пригрет уголок у сердца.

*     *     *

Однажды мы снова гуляли. Снежно было до жути: в такие дни снежинки из красивых балеринок превращались в острые бритвы, нещадно царапающие глаза своей ослепительной белизной.
"А снег-то, оказывается, белый", - сказала маленькая Люба, топнув ножкой. Обыкновенно она так делала, когда была уверена в истинности своих слов и хотела убедить в этом остальных. "Что?", - я, удивившись, обратился к ней, взяв в свои ладони детскую руку, беспорядочно водившую по воздуху будто в поисках кого-то.
"О, ведь это очень просто! Всё что плохое, то белого цвета. Снег плохой, потому что он сильно кусается и колдует непроходимые горы. И я тоже плохая. Мне так говорила тётя, ругая мои белые косы", - отвечала Любочка.

Этот простой разговор позволил мне обнаружить ещё одну черточку Любы. Дурак... Как можно было не заметить этого раньше? Видимо я настолько увлёкся прорабатыванием своего внутреннего механизма, что совсем позабыл смазать внешний - глаза. Моя невнимательность - это ужас!
Зато теперь мне ещё сильнее захотелось сделать Любе что-то хорошее: ну, хотя-бы подарить куклу или раскраску.

- Люба, а я могу сделать для тебя что-нибудь?
Она вздохнула, взметнула подбородок к небу и шёпотом-полуулыбкой произнесла:
- Раньше я сильно болела. Теперь нет. Уже нет...

И ушла.

*     *     *

Шёл третий день без неё. Время пыльным слоем оседало на моих пальцах, которыми я смиренно постукивал в такт кухонным часам. Почему-то тогда я даже не остановил её, не попросил задержаться... Люба ушла так, как будто так и должно было быть. И, несмотря на её уход, мне стало легче. Будто она ушла не куда-то далеко, а прямиком в моё сердце, такое скупое и холодное. Хотя нет. Конечно, нет; с её приходом в нём явно открылся приятный, свежий уголок детской наивности, переисполненный новой верой. Только во что? Или кого