Глава 1 «Наизнанку»
За окном шел дождь. Серые тяжелые тучи нависли над городом, будто окутывали его своей мрачностью.
Капли барабанили по стеклу, создавая однообразный ритм, который за последние годы стал единственной музыкой, звучащей в этих стенах.
— Милая, ну куда ты пойдешь? Там такой ливень за окном, оставайся дома.
Мама поставила кувшин на стол. Ее серебряные седые пряди упали на плечи, мягко пружиня при каждом движении.
Руки, изрезанные морщинами и тяжелой работой, дрожали, когда она поправляла фартук. Она смотрела на меня с тревогой, которая уже давно въелась в ее черты, как старая краска в потрескавшиеся стены нашей квартиры.
— Мам, мне надо встретить ее. Я очень переживаю, а если с ней что-то случится? Она ведь так долго к нам собиралась.
Я торопливо натягивала старенькие ботиночки, покрывшиеся сеткой мелких трещин от долгой носки.
Мои руки дрожали от волнения. Золотые пряди виднелись из-под капюшона. Сегодня ко мне приезжала подруга из соседнего города — единственная ниточка, связывающая меня с прошлой жизнью, с тем временем, когда люди еще могли свободно перемещаться.
Да, это накладно. Автобусы ходят редко и только по определенным дням, а билеты стоят половину месячного пайка, но разве можно упустить такой шанс?
— Мишель, маленькая моя, ну посмотри на меня...
Мама вытерла мокрые руки о фартук и подошла ближе. В ее глазах стояли слезы, которые она старательно прятала за натянутой улыбкой.
Она вложила в мою ладонь кнопочный телефон — тяжелый, поцарапанный, но работающий. Единственная роскошь, которую нам разрешили оставить.
— Возьми. Позвони, как встретишь ее. Чтобы я не волновалась. Только не потеряй.
Телефон был холодным и казался непомерно тяжелым в моей дрожащей руке. Я мягко улыбнулась, глядя на маму.
Ее глубокие морщины выдавали истинное настроение: хмурые брови, слегка дергающийся глаз, плотно сжатые губы. Каждая черточка на ее лице рассказывала историю страха, потерь и той бесконечной боли, что принесла война.
Наш отец погиб. Мы хотели уехать, как только всё началось, но всё закончилось слишком быстро.
Очень быстро.
— Да, мамочка. Мы будем примерно через двадцать минут. Я приведу ее, и мы посидим. Все будет хорошо, поставишь чайник?
— Хорошо.
Она кивнула и еще раз посмотрела на меня — на единственное, что у нее осталось.
Я взяла зонт — старый, с выгнувшейся от ветра спицей — и вышла за порог. Запах сырости и плесени ударил в нос, как только дверь захлопнулась за спиной.
Подъезд давно не ремонтировали: стены потрескались и выцвели, штукатурка осыпалась крупными кусками, обнажая ржавую арматуру. Лампочки на лестничной клетке мигали тусклым желтым светом, то загораясь, то погружая всё вокруг в полумрак. Где-то на втором этаже плакал ребенок — надрывно, истошно, будто знал, что в этом мире нет места для детских слез.
Я спускалась медленно, держась за перила, которые шатались под тяжестью моей руки. Каждый шаг отдавался эхом в пустом подъезде. Когда-то здесь было шумно — смеялись дети, соседи перекрикивались через площадку, пахло свежей выпечкой и жизнью.
Теперь остался только запах сырости, страха и безысходности. Выйдя на улицу, я раскрыла зонт, но ветер тут же вывернул его наизнанку. Дождь хлестал по лицу, холодный и колючий, смешиваясь со слезами, которые я больше не могла сдерживать. Я глубоко вздохнула и зашагала вперед, в серую пелену дождя, туда, где автобусная остановка ждала мою подругу.
Я молилась, чтобы сегодня всё прошло гладко. Чтобы патруль не остановил меня для проверки документов, которые я не взяла с собой. Чтобы автобус не отменили в последний момент. Чтобы подруга действительно приехала. Чтобы этот маленький кусочек счастья не разбился вдребезги о жестокую реальность нашей жизни. Сердце бешено колотилось в груди, когда я приближалась к остановке. На горизонте показались фары автобуса, медленно пробивающиеся сквозь стену дождя. Я замерла, прищурившись, стараясь разглядеть номер рейса.
Дверь автобуса открылась.
— Мишель!!!
Звонкий, родной голос разнесся эхом. Из автобуса выбежала девушка с черными как смоль волосами и бросилась в мои объятия. Дождь мгновенно намочил ее легкую куртку, но она, казалось, не замечала этого.
— Фари...
Я сжала ее волосы, вплетая туда свои пальцы, вдыхая знакомый запах, который напомнил о временах, когда мир был другим.
— Господи, я так рада тебя видеть.
— А я-то как! Я ждала этой поездки полгода!
Фари оторвалась от меня и радостными глазами заглянула в мои. В них горел тот самый огонь, который давно погас у большинства людей.
— Ты не представляешь, что там творится в моем городе! Дожди не прекращаются уже месяц, пайки урезали на треть, а эти твари...
— Фари, нам нужно идти. Скоро комендантский час, будут патрули ездить.
Я перебила подругу, тревожно оглядываясь по сторонам. Серая пелена дождя скрывала улицу, но где-то вдалеке уже слышался гул двигателя — тяжелый, угрожающий, принадлежащий не человеческой машине.
— Да, конечно, идем.
Фари кивнула, подхватив свою сумку. Старая, потертая, с прорванным боком, который кое-как зашили грубыми стежками.
— Только я маме позвоню...
Я сунула руку в карман куртки.
Пальцы нащупали мокрую ткань, холодный металл ключей, какой-то мусор.
Но там не было того, что я искала.
Оцепенение прошло по всему телу — от макушки до самых пяток.
Кровь отхлынула от лица, и мир вокруг на мгновение закружился в бешеном хороводе серых красок.
— Нет... — прошептала я, лихорадочно похлопывая по всем карманам. — Нет, нет, нет...
— Что случилось?
Фари схватила меня за руку, вглядываясь в мое побелевшее лицо. Дождь стекал по моим щекам, смешиваясь с выступившими слезами.
Мои глаза широко раскрылись.
В них застыл настоящий, животный ужас.
Я посмотрела на подругу, и голос сорвался до шепота: — Телефона нет...
— Как нет?
Фари растерянно моргнула.
— Я взяла его! Мама дала мне его прямо в руки! Я помню, как положила его...
Я запнулась, пытаясь восстановить в памяти каждое движение.
Лестница.
Перила.
Шатающиеся ступеньки.
Я держалась за перила правой рукой. В левой был зонт. Телефон... Я сунула его в карман. Да. Я точно помнила, как холодный пластик коснулся моих пальцев. Но карман был пуст.
— Я... я потеряла его. Где-то в подъезде... или по дороге...
Я оглянулась на мокрый асфальт, на серые лужи, в которых отражалось пустое небо. Дождь усиливался, превращая улицу в сплошное месиво.
— Если его найдут, то не вернут. У нас больше нет телефона. Да и там вся информация, всё, понимаешь?! И они могут воспользоваться этим!
Фари побледнела. Она прекрасно знала, что в телефоне были контакты. Наш адрес. Голосовые сообщения. Без него будет очень тяжело.
— Нам нужно вернуться, — твердо сказала она, сжав мою ладонь. — Быстро. Пока его кто-то не нашел первее нас!
Я кивнула, судорожно сглатывая. Но ноги словно приросли к земле. Я смотрела на мокрую улицу, уходящую в серую бесконечность, и понимала: если телефон подобрал кто-то из людей — всё.
Шанса нет.
Гул мотора стал громче. Где-то за углом, в двух кварталах от нас, взревел двигатель. Не обычный автомобильный — низкий, рычащий, с металлическими нотами в звуке.
— Бежим.
Я выдохнула это слово и, схватив подругу за руку, рванула в сторону подъезда. Дождь хлестал по лицам, ботиночки скользили по мокрому асфальту, но мы бежали, не разбирая дороги, захлебываясь воздухом и слезами.
В моей голове билась только одна мысль: мама. Если с мамой что-то случится из-за моей глупости, я себе этого никогда не прости. Подъезд встретил нас темнотой и запахом сырости.
Я влетела внутрь, споткнувшись о порванный линолеум, и начала судорожно ощупывать каждую ступеньку, каждый уголок у перил. Фари подключилась к поискам.
— Где-то здесь, — шептала я, срывая голос. — Я держалась за перила, вот здесь...
Я провела рукой по холодному металлу, но под пальцами была только ржавчина и грязь. Телефона не было. Где-то на улице остановился двигатель. Хлопнула дверца. Тяжелые шаги зазвучали снаружи, приближаясь к подъезду.
Я подняла взгляд на Фари. В моих глазах застыл безмолвный крик.
Она схватила меня за плечи и потянула вверх по лестнице, шепча на ухо:
— Быстро. К маме. У нас есть минута, может, две.
Мы побежали вверх, перепрыгивая через ступени, оставляя мокрые следы на выцветшей плитке. За спиной, внизу, тяжелая металлическая дверь подъезда с протяжным скрипом отворилась.
Кто-то вошел внутрь. Тяжелыми шагами.
— Давай быстрее!
Я открыла дверь, вталкивая Фари внутрь квартиры.
— Тише.
Мои пальцы коснулись собственных губ, розовых и припухших от холода, жестом приказывая замереть. Я прошла на кухню, где мама сидела и смотрела в окно.
— Кажись, дождик успокаивается, — сказала она тихо, переводя взгляд на меня и на идущую позади Фари. — Ты не позвонила. Что случилось?
— Мам... — я сглотнула, увидев, как она нервно сжала пальцы. — Прости, я его потеряла...
— Как потеряла?! Мишель!
— Прости...
Мама смотрела на меня, и в ее глазах я видела не гнев — нет. Там было что-то гораздо хуже. Отчаяние. Ее пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Она медленно покачала головой, будто не могла поверить в то, что услышала.
— Ты понимаешь, что это значит? — ее голос дрогнул. — Там же все контакты... все номера... там адреса наших родственников, тех, кто еще жив... Мы же без него теперь как без рук.
— Я знаю, мам. Знаю.
Я не могла поднять на нее глаза. Стыд жег меня изнутри, как кислота. Она доверила мне единственную ценную вещь, которая у нас осталась. Единственную ниточку, связывающую нас с другими людьми.
А я... я просто взяла и потеряла ее. Как глупая, беспечная девчонка.
— Мы искали в подъезде, — тихо сказала Фари. — Каждую ступеньку обыскали. Там ничего нет. Может быть, он выпал на улице по дороге...
— Или его уже кто-то подобрал, — закончила я мысль, которую никто не хотел произносить вслух. — А если подобрал, то уже не вернет. Кому сейчас нужен чужой телефон? Только продать или обменять на паек.
Мама медленно опустилась на стул.
Ее руки легли на колени, плечи поникли. Она выглядела так, будто из нее вынули весь воздух.
— Там ведь все номера... — повторила она тихо, почти шепотом. — Тети Лены, дяди Коли... Мы же им даже позвонить теперь не сможем. И они до нас не дозвонятся.
Я подошла к маме и опустилась перед ней на колени. Взяла ее холодные руки в свои. Они дрожали.
— Прости меня. Пожалуйста, прости. Я знаю, что это непростительно. Я знаю, что подвела тебя. Она посмотрела на меня долгим, усталым взглядом. А потом ее пальцы мягко сжали мои.
— Глупая моя девочка, — прошептала она. — Я не сержусь на тебя. Просто... просто это была наша последняя связь с теми, кто еще жив. А теперь... теперь мы совсем одни.
Я уткнулась лицом в ее колени и закрыла глаза. Фари тихо отошла к окну, вглядываясь в серую пелену дождя за стеклом.
— Может, еще найдется, — сказала она задумчиво. — Утром сходим, поищем на улице. Вдруг он просто в лужу упал и лежит там.
Я не ответила. Потому что знала — даже если телефон найдется, даже если он будет работать, что-то уже сломалось.
Какая-то невидимая нить оборвалась. И я не знала, сможем ли мы ее связать обратно. За окном дождь все барабанил по стеклу — монотонно, бесконечно, будто отсчитывая секунды нашей потерянной жизни.