Государство без правителя

Девять лет.

Именно столько прошло с того дня, который в летописях Пятого мира сначала назвали Большим Катаклизмом, а позже выжгли в памяти народов как эпоху Великого Угасания.

Для Эрена Хансена, Верховного Реверентии, время утратило значение. Дни перестали иметь вес, ведь он давно перестал их считать. Они сливались в одинаковые утра, одинаковые шаги по холодному мрамору дворцовых галерей и одинаковую, давящую тишину, в которой сам мир будто извинялся за то, что всё ещё существует. Иногда Эрену казалось, что Катаклизм не закончился, а просто застыл, растянулся внутри него самого.

Его кабинет, обшитый тёмным дубом, тонул в полумраке. Узкий луч света падал на бесконечные стопки отчётов с сухими пометками: «Подавлено», «Измена», «Кризис». Но взгляд Эрена был прикован к медной раме на стене. Внутри застыли люди, чьи улыбки давно утратили живую теплоту. Они больше не могли дышать этим воздухом — воздухом, который, казалось бы, вновь стал свободным. Не могли видеть, как солнце золотит заснеженные вершины или как в тёмных, по-прежнему полных чудесной фауны лесах рождаются туманы.
Их погубил не сам Катаклизм. И даже не пандемия Коватоса — чужеродного вируса, калечившего разум и превращавшего людей в уродливые подобия жизни. Их уничтожил человеческий страх, переросший в безрассудство.

Так считал Эрен.

Но так было не всегда.

До Катаклизма Пятый мир был сияющим архипелагом в океане реальностей, связанных пещерами разломов и серебряными нитями межзвёздных путей. Реверентия являлась великой империей, чьи владения простирались через весь материк: от южных пустынь до северных хребтов. Воздух здесь пах не металлом, выкованным для оружия или тяжёлых машинных технологий, а неуловимой сладостью фоновой магии, что казалась дыханием самой жизни.
И среди всего этого небосвода городов путеводной звездой Реверентии был сам Верховный. Он бесстрашно вёл народ за собой, дважды отрекаясь от власти, чтобы доказать собственную справедливость. Его отец, Сириус Хансен, в войне с Констиентой — соседней державой — разгромил армию противника, подписал договор о ненападении, приютил беженцев и даровал им прощение. Сам Эрен, когда страну охватила Гражданская война, раскрыл коррупционные схемы враждебного клана Оберг-де-фин и заслужил право быть проводником своего народа.
Клан Хансен стал символом расцвета.

А потом пришла чума.
Коватос не явился как болезнь, он просочился, словно трещина между мирами дала течь. Когда он окутал всё сущее, миру показалось, что настал конец. Это было хуже любого чистилища: люди поняли, что ад существует наяву. Его невозможно было вылечить, потому что он не удовлетворялся лишь плотью: жадно разъедал память, расшатывал личность. Магия глохла рядом с заражёнными, природа искажалась, забывая собственные законы.

Первыми пали маги. Позже выяснилось, что вирус проникал по духовным каналам, подключённым к системе Чистой Энергии, которой пользовались низкоранговые ведьмы и маги. У тёмных магов, практиковавших некромантию и иные запретные искусства, выработался иммунитет: они синтезировали Чистую Энергию с силой, схожей по природе с Коватосом. Верховных же это вовсе не затронуло — они были не совсем людьми, а полубогами, чьи силы передавались из поколения в поколение и не требовали обращения к общей системе.

Семь держав, прежде разрозненных, впервые в истории встали плечом к плечу.
Верховный Реверентии повёл лучших воинов в бой против единственного разумного носителя заразы, чья мощь выходила за пределы человеческого понимания. В ходе битвы погибло нечто большее, чем армия. Один за другим, без грома и прощания, угасли одиннадцать из двенадцати миров, будто их никогда и не существовало.

Остался лишь Пятый.
Один на целом свете.

Мир, прежде бывший мостом между реальностями, превратился в запечатанную гробницу, полную эхом тех, кто не успел понять, что уже умирает.
Чтобы остановить распространение Коватоса, правители семи стран совершили деяние, которое позже назовут и подвигом, и проклятием. Им не удалось уничтожить заразу, поэтому заключили её, спрессовав искажённую энергию вируса в артефакты, получившие имя архакамней. Считалось, что их Чистая энергия способна подавлять гнилостную сущность Коватоса, удерживая реальность от окончательного распада.
Но никто не знал, что именно скрывается внутри этих кристаллов и какую цену придётся заплатить за их свет.
Времени на сомнения не было. Промедление означало бы смерть всего сущего, и потому люди согласились на решение, которое лишь казалось простым. В целях «политического баланса» и «моральной ответственности» камни разделили между державами. Один из них — тёплый, мерцающий алым светом, оказался в Реверентии.

Теперь он покоился в сейфе Эрена Хансена, как напоминание о том, что даже спасение может быть формой греха.

Он ненавидел этот камень.

Ненавидел себя за то, что держал его и именно поэтому не выпускал из рук.
Архакамень стал символом его поражения. Из-за нерешительности, из-за неспособности понять истину погибли близкие. И всё же мысль о том, что кристалл может попасть к кому-то другому, вызывала в нём глухое отторжение. Он убеждал себя, что лишь он способен не поддаться искушению и не превратить спасение в оружие.
Остальным доверять нельзя — ни политикам, ни военным, ни тем, кто искажает само понятие ответственности.
Так он говорил себе каждый день, стоя перед сейфом. И эта логика казалась безупречной до тех пор, пока не становилось ясно: за девять лет камень так ни разу и не был использован ни для спасения, ни для познания.

Реверентия расплачивалась за это молчание.
Границы, некогда открытые и гордо называемые символом свободы, захлопнулись, превратившись в стены. В первые годы после Катаклизма империю захлестнули голод и бунты; позже, подавленные всё ещё верной армией, они уступили место партизанским движениям. Страна, обнищавшая и лишённая былого величия, потеряла и последнюю надежду, а её Верховный стал для народа воплощением бессилия.
За стенами дворца не стихал гул недовольства. Даже армия, долго остававшаяся опорой власти, однажды дрогнула. Отчаяние оказалось сильнее присяги. Реверентия погрузилась во вторую Гражданскую войну.
А тем временем её правитель, которого всё чаще называли никудышным покровителем, отсиживался во дворце, избегая живых. Лишь изредка он совершал паломничество к белому надгробию на аллее.

К могиле сестры.
Мораны.

Морана была первой заражённой и первой, кто не сломался. Коватос не подчинил её разум, не стёр её «я», и в этом иммунитете скрывалась истина, которую она увидела раньше остальных. Она отвергла переговоры, насмешливо относилась к советам дипломатов и говорила о вещах, которых никто не хотел слышать: о свободе, что не лечит, о бессмысленном порядке, который лишь отсрочивает гибель.
Когда её сила вырвалась из-под контроля, мир назвал это Катаклизмом, а её саму — ошибкой, которую следовало стереть. Люди видели в ней лишь жестокость и безумную, нечеловеческую мощь. Но Эрен видел иное: гения, опередившего своё время, и отчаянную попытку вырваться за пределы навязанной судьбы. Он был единственным, кто назвал её так, и единственным, кто по-настоящему пережил её смерть.

Теперь он цеплялся за память о Моране, как за последнюю, пусть и болезненную, правду. Потому что если она ошибалась, тогда всё произошедшее теряло всякий смысл.

Резкий стук в дверь разрушил хрупкую тишину. Эрен медленно обернулся, словно возвращаясь из глубины воспоминаний, и увидел дежурного офицера, одного из немногих, кто всё ещё оставался во дворце. Его лицо было бледным, а взгляд наполнен тревогой, будто он нёс в себе такую весть, в которую никто не поверил бы, если бы сам мир уже не доказал, что невозможное закономерно.

В этот миг Эрен понял: прошлое вновь протянуло к нему руку. И на этот раз отпускать не собиралось.

— Ваше величество... — офицер запнулся, подбирая слова для того, что не должно было существовать. — Обнаружен разлом.

Слово зависло в воздухе. Разлом между мирами. После Катаклизма Высшие судьи Небесного порядка, давно не вмешивавшиеся в дела смертных, наложили барьер на все межмировые пути. Путешествия, прежде возможные лишь благодаря уникальной силе Мораны, канули в лету. Коватос и появление иммунного человека вынудили древних стражей вновь взять бразды правления.
Новый разлом...
Это было похоже на трещину в фундаменте самого мироздания — того, что лишь недавно казалось нерушимым.

— В нашем мире? — голос Эрена прозвучал неожиданно тихо, почти лишённый эмоций.

Ответ «да» означал бы повторение катастрофы: архакамни не справляются, ужас возвращается. И всё же в груди дрогнул холодный отблеск любопытства, предчувствие второго шанса приблизиться к истине.

— Нет, — офицер опустил взгляд; плечи его заметно дрожали. — Мы не можем определить точное местоположение. Это... новый мир. Совершенно иной. Возможно, собранный из обломков Первого.

Эрен глубоко вдохнул, ощущая, как его разум, словно пробуждаясь, пытается осознать масштаб услышанного. Новый мир. Юный, невиданный, полный опасностей и возможностей. Мысль казалась безумной, но если это правда...

— Исследуйте все возможные последствия для Пятого мира, — произнёс он ровно, без привычной тяжести скорби.

И в его глазах, десять лет остававшихся пустыми и холодными, вспыхнул странный, едва уловимый огонь: крохотная, ядовитая надежда на знание. Каким бы горьким оно ни оказалось.

Верховный медленно спустился по холодным каменным ступеням в Нижний зал, в  место, куда после Катаклизма старались не заходить без необходимости. Воздух здесь был тяжелее, пропитан пылью, остатками древних чар и запахом металла, давно утратившего блеск.
Оставшиеся в Реверентии исследователи миров и межреальностных переходов, услышав приказ, немедленно пришли в движение: сухие голоса, поспешные шаги, свитки и приборы, разложенные прямо на каменном полу. Они фиксировали всплески искажённой энергии, спорили шёпотом, будто боялись, что сам разлом может услышать их сомнения.
Эрен потребовал практически невозможного — растянуть нестабильный разрыв до дворца и удержать его достаточно долго для исследований. Никто не осмелился возразить вслух.

Первое и главное правило после Катаклизма гласило:
«Ни при каких обстоятельствах не активировать архакамень».
Спустя ровно девять лет оно было нарушено. Теми, кто сам же его и установил.

Архакамень неохотно отозвался тревожным светом, будто предупреждая об опасности этой авантюры. Для выполнения приказа исследователям требовалась сила артефакта, способная с равной вероятностью как стабилизировать разлом, так и уничтожить всё вокруг.
Раздался гул. Учёные побледнели; кто-то инстинктивно отступил назад. Но Эрен не отвёл взгляда. В его глазах горел странный, почти болезненный огонь. Ему было всё равно, что на изучение уйдут дни. Всё равно, что добровольцев не найдётся сразу. Если потребуется, он соскребёт осколки прошлого собственными окровавленными руками и перевяжет их так, как сочтёт нужным.
Но сейчас нужно было идти.
Его ждала Мелисса.

Она приняла его в зале, залитом тусклым светом. Мелисса стояла у окна, за которым расстилался городской пейзаж, совсем не такой, как на парадных полотнах: израненный, и неспокойный, едва удерживаемый от нового взрыва народного гнева. Эрен почти сразу заговорил о разломе, о готовящейся экспедиции и необходимости найти добровольцев. Его голос был ровным, но отстранённым, словно речь шла об очередном отчёте. Мелисса слушала молча, и с каждым его словом напряжение в её лице становилось всё заметнее.

— Ты сошёл с ума, — наконец произнесла она. Голос дрогнул, но не сорвался. — В стране голод, армия трещит по швам, люди больше не верят ни в корону, ни в тебя. А ты... — она резко взмахнула рукой, — ты гоняешься за призраками. За этими разломами! За тем, что уже однажды уничтожило всё. Твой народ нуждается в тебе. Так почему бы тебе не перестать блуждать в своих фантазиях и не выйти к живым людям?

Эрен хотел возразить, но слова не находились. Мысли снова и снова возвращались в Нижний зал,  к мерцающему свету, и странному к ощущению, будто сама реальность приоткрыла перед ним дверь, играючи приглашая войти.

— Я жду ребёнка, — сказала Мелисса тише. Эти слова должны были перевернуть его мир.

Но не перевернули.

Он смотрел на неё, осознавая смысл услышанного, и всё же не чувствуя радости. Не чувствуя почти ничего — ни к ней, ни к будущему, кроме глухого нетерпения перед тем, что скрывал разлом. Мелисса заметила это сразу. В её взгляде мелькнуло болезненное понимание. Она больше ничего не сказала, лишь отвернулась. Когда Эрен вышел, за его спиной не хлопнула дверь. Мелисса больше не собиралась говорить с ним в этой жизни.

Прошло ещё два дня. Учёным удалось стабилизировать разлом и раскрыть его прямо под дворцом, что было пугающе близко, но слишком соблазнительно для тех, кто посвятил жизнь изучению миров. Узкий, пульсирующий алым мерцанием, он манил своей неизвестностью. Однако добровольцев так и не нашлось. Люди отворачивались. Это было ожидаемо: народ и без того отвернулся от власти, а теперь те же самые люди, не моргнув глазом, предлагали щедрые награды за шаг в неизвестность. Даже если бы обиды были забыты, никто не хотел стать первым, кто войдёт туда, откуда может не быть возврата.

Эрен уже собирался спуститься в Нижний зал, когда услышал это.
Сначала раздался глухой треск, будто где-то глубоко под землёй лопнула старая балка. Потом крик.  Сразу несколько, слишком близких, чтобы принять их за обычный уличный шум. Он подошёл к окну и распахнул ставни.
Ночь вспыхнула огнём.
Пламя взметнулось вдоль внешних галерей дворца, жадно облизывая камень, веками считавшийся незыблемым. Дым стелился по двору, смешиваясь с криками, лязгом оружия и грохотом рушащихся ворот. Взгляд метнулся к аллеям, где Верховный привык гулять, находя краткое забвение среди садов. Огонь добрался и туда. Это был не обычный бунт, который можно подавить несколькими отрядами. Вторжение. В отсветах пожара мелькали силуэты, и Эрен с холодной ясностью понял: их слишком много.
Дверь распахнулась. Тот самый офицер, запыхавшийся, с обожжённой щекой, почти вбежал в покои.

— Ваше Величество... — он не стал тратить время на формальности. — Дворец захвачен. Революционеры. Во главе... — он запнулся, словно надеясь, что имя не придётся произносить. — Во главе стоит леди Мелисса.

Имя не ранило, легло на уже открытую рану.
Эрен ненадолго закрыл глаза. В голове не возникло ни гнева, ни обвинений, ни образов прошлого. Лишь одно ясное понимание: всё кончено.  На мушке не государство, а он сам. Верховный, которого больше не существует.

— Ведите вниз, — сказал он спокойно.

Они шли по коридорам, где ещё недавно горели факелы и звучали шаги стражи. Теперь здесь были дым, обломки и тела. Революционеры стреляли из пушек; глухо доносился свист летящих ядер, за которым следовали удары и треск рушащихся стен. Несколько раз офицер пытался свернуть, но Эрен неизменно выбирал путь к Нижнему залу, где разлом пульсировал, словно живой, будто ожидая его.

Учёные встретили их криками.
— Это безумие! — один из них сорвался. — Нам нужна подготовка, расчёты, стабилизация, в конце концов! И добровольцы! Их нет!

Эрен посмотрел на разлом. Он стал шире, светился неровным, тревожным алым светом, будто ещё немного, и он захлопнется.

— Тогда пойдём без них, — сказал он.
— Ваше Величество, — офицер шагнул вперёд. — Вы не обязаны—
— Я больше ничем не обязан, — перебил Эрен. — Посмотри вокруг. Чем дольше мы стоим, тем ближе они. А когда найдут, то казнят всех: меня, тебя, их. — Он указал на учёных. — Так что либо вы остаётесь здесь и ждёте смерти, либо идёте за мной.

Он снял перстень с печатью Верховного и положил его на каменный стол. Звук был тихим, но именно в этот миг Реверентия лишилась своего правителя.

Они бежали. Через мерцающий портал, разверзшийся, словно зрачок неведомого существа, шагнули трое: Эрен, офицер и один из учёных, самый молчаливый, видимо, стажёр. Позади раздавались крики. В зал ворвались солдаты. Учёных повалили на пол, окружили и связали. Кто-то звал Верховного по имени, забывая нормы культуры, кто-то по титулу. Он не обернулся.

Шаг в разлом был холодным.
Всепоглощающая пустота. На миг Эрену показалось, что его вычёркивают из истории, как ошибку, рождённую в клане Хансен. В тот же миг разлом сомкнулся с тихим вздохом, обрывая все каналы связи.

Разлом закрылся.
Реверентия объявила Верховного Эрена Хансена пропавшим без вести. Экспедиция была признана проваленной. Архакамень, что забрали с собой, перестал отзываться. Нижний зал опечатали, а любые упоминания о разломе запретили.

Мир выжил.
А Эрен — исчез.
Реверентия потеряла одного из своих сыновей.

***
«Великий Катаклизм» — террор, устроенный носителем вируса, предназначенный для захвата разума всего сущего. Трагедия, при которой были уничтожены одиннадцать миров.
«Пятый мир» — Один из существующих миров, наполненный магией; место где произошел «Великий Катаклизм»; планета, где расположены Реверентия, Констиента и остальные пять держав.
«Коватос» — вирус, произошедший из-за сбоя во вселенной. Уничтожает миры, разъедая их. Заставляет людей терять свою личность. Физический симптом - увядание/гниение.
«Чистая Энергия» — энергия всего живого, которой пользуются маги, подключаясь к сети  ЧЭ.
«Архакамень» — артефакт, в котором запечатана энергия «Коватоса», синтезируя с чистой энергией. Обладает огромной мощью, поэтому, пользоваться им могут только Верховные.
«Разлом» - физическое явление, при котором ткань реальности стирается до другого мира, создавая межмировой путь. Опасен, так как в основном нестабилен.
«Верховные» - полубоги, правящие семи державами в Пятом мире. Их магия передается по наследству с огромным количеством резервуара для нее. Право на трон тоже передается по наследству.
«Маги» — люди, рожденные со способностью подключать духовные каналы к системе Чистой энергии и пользоваться магией.
«Темные маги» — люди, способные соединять магию Чистой энергии с антиматерией, схожей по происхождению с Коватосом. Для этого нужно иметь прирожденный дар.
«Реверентия» — одна из держав пятого мира. Располагается на огромном материке, характерны черты Исландии, Скандинавии и Германии.
«Констиента» — южная держава Пятого мира, характерны черты Египта и Турции.