Без названия, Часть 1

Фиолетовый и чёрный

https://ficbook.net/readfic/3139937

Направленность: Слэш

Автор: kasablanka (https://ficbook.net/authors/463272)

Фэндом: Ориджиналы

Пейринг или персонажи: М\М

Рейтинг: NC-17

Жанры: Романтика, Ангст, Драма, Психология, Hurt/comfort, Учебные заведения

Предупреждения: Насилие, Underage

Размер: Миди, 64 страницы

Кол-во частей: 11

Статус: закончен

Описание:

ЗАПРЕЩАЮ ВЫКЛАДЫВАТЬ НА ПЛАТНЫХ САЙТАХ!

- А тебе-то зачем это надо, яблоками меня кормить? Логики никакой!

Он брыкается уже подо мной.

- Я сам их не достану, а ты и себе, и мне нарвёшь. И тебе хорошо будет, и мне.

И сомнение меня при этих словах взяло.

- Я тебя отпущу, а ты охрану позовёшь. Верно, хорёк ты хитрожопый? – и чего это я его хорьком обозвал? Совсем не похож, морда смазливая такая, видно все бабы наповал перед ним расстилаются. Ну будут расстилаться, когда подрастёт.

Публикация на других ресурсах:

Запрещено в любом виде

Примечания автора:

Продолжение:

ФиЧ часть 2 (макси) https://ficbook.net/readfic/3197222

ФиЧ часть 3 (макси) https://ficbook.net/readfic/3288438

Хорёк и Филин (экстра мини) https://ficbook.net/readfic/3495736

Летит твою мать! (экстра мини) https://ficbook.net/readfic/3611103

Мерлезонский балет (экстра мини) https://ficbook.net/readfic/3658423

ФиЧ часть 4 (макси) https://ficbook.net/readfic/4151685

Призраки в опере (экстра мини) https://ficbook.net/readfic/5582257

________________________________________

Обращение к читателям

Дорогие мои, знакомые и незнакомые, старые и может быть новые, читатели!

Если вы открыли эту страницу, то добро пожаловать в мир ФиЧ.

Смешно сказать, в самом начале этот роман планировался коротенькой зарисовкой, на пять-шесть страниц, но автора как всегда понесло. Герои зажили своей жизнью, падали, набивали шишки и синяки, учились любить и ненавидеть. Сами, по своей воле появлялись, словно черти из табакерки, новые персонажи, они начинали жить в романе, активно вмешиваться в ход событий, да так, что автору порой с трудом удавалось удержать их в узде.

И в результате весь этот шабаш вылился в четыре огромные части плюс экстры и мини-зарисовки из жизни гг.

В общем и целом же роман конечно о любви. И о тех парах, которые созданы друг для друга, не всем везет в жизни встретить свою пару, и главное — узнать ее из тысячи других.

Приятного прочтения!

Надеюсь, что понравится, и вы полюбите моих пацанов.

Что же касается меня, то им давно отдано моё сердце!

И предваряя роман, хочу привести стихи чудесного читателя, Ler-chan https://ficbook.net/authors/1914178*

которые посвящены моей работе и моим мальчикам.

Собственно, об этом и весь роман:

Надоест ли дней суматошных серость

Или лбом об стены устану биться –

Знаю я теперь, что мне нужно сделать,

Знаю я теперь, куда можно скрыться.

В океан нырнуть, что сметёт усталость,

Что двуцветные к небу вздымает волны:

Фиолетовый – яростный, яркий, шалый,

Запредельный, звенящий, искристый – чёрный.

А потом – обратно, к себе, на берег,

К невозможным, несносным, любимым людям,

Чтоб душой отмытой опять поверить,

Что любовь – возможна,

Что счастье – будет!

Примечание к части

* https://ficbook.net/authors/1914178

Глава 1. Яблоки и беленькая майка

Хэлло, эврибади! Меня зовут Ред, и если честно, мне похуй на то, что вы об этом думаете. Потому что ровно через два года, даже уже через год и одиннадцать с половиной месяцев, мне будет восемнадцать, и в тот же день, в день своего рождения я, вместо того, чтобы бухать со своими чуваками, потопаю в ЗАГС к самому открытию и напишу заявление на смену ублюдочного, дебильного имени на какое-нибудь нормальное, пацанское имя. Откровенно говоря, я его ещё не выбрал. Ну да времени еще вагон, так что успею. Думаю, любое имя будет звучать лучше, чем это — Реджинальд.

И где только были мозги у моей идиотки-мамаши, когда она записывала меня под этим имечком? Хотя догадываюсь, что как обычно купались в сорокаградусном растворе спирта в воде. Когда я её потом спросил, лет в десять, мам, говорю, ну что ж ты меня не Васей например назвала, или там Лешей, она долго пыталась собрать мозги в кучку, хлопала посоловелыми глазами, а потом выдала, что мол, тогда шёл какой-то американский фильм с главным героем, которого так звали, и вот угораздило же её на этот фильм пойти! Лучше бы, блин, ещё одну бутылку водки купила — одной больше, одной меньше, ей уже без разницы, в её жизни ничего бы не поменялось. А вот в моей поменялось бы. Имя бы у меня нормальное было, как у всех. Вообще-то конечно краткий вариант мне нравится. Я привык быть Редом, звучит неплохо, брутально так. Но вот как паспорт открою, так блевануть хочется.

Вообще-то мне здорово повезло, что я родился не дебилом. По странной случайности в тот день, когда моя мамаша залетела, она была трезва. Наверное, денег на водяру не хватило. Так что пьяного зачатия у нас не случилось. Я читал про таких детей, которые бухими родаками сделанные, да и что там читать, у нас половина посёлка таких детей, полудебильных, с мутными глазами. И вроде ненормальными не назовёшь, но и здоровыми тоже язык не поворачивается. Так, полудурки. Ну и в школе их видно. Вот мне, например, чтобы запомнить что-нибудь, достаточно раз прочитать. Особенно стихи, их вообще один раз прочёл — и всё. Сами потом вспоминаются. А Саня, мой сосед по парте, я ж вижу — один раз прочел, второй, третий, а всё равно ни хрена. Да он и не старается особо, какой смысл? Все одно после школы армия, потом завод. У нас в городе их до фига, город-то миллионник.

Так что спасибо, мамочка, что трахалась в день моего зачатия с неизвестным мне гражданином на трезвую голову. И потом мне тоже нехило так повезло. Потому что блевала она с первого до последнего дня беременности дальше, чем видела, и как ни пыталась надраться, её от одного запаха спиртного выворачивало наизнанку. Последний раз ей тазик уже в родовую принесли.

Ну, а потом, опять же к моему счастью, молока у ней не было почти ни капли, и бабуля меня кормила, а не мамка, молоком козьим каким-то, водой разбавленным. В общем, не сдох я, и слава богу. Даже умудрился вымахать до ста восьмидесяти трёх, это мы с пацанами на физ-ре мерялись, в конце учебного года, перед каникулами. Сейчас, наверное, даже ещё пару сантиметров прибавил.

И вот сейчас все эти сто восемьдесят пять сантиметров и семьдесят семь килограммов живого веса находятся на высоте два с лишним метра над поверхностью земли на ветке старой яблони, с десятком яблок за пазухой, больше в майку не залезло. И стараются не шевелиться и не дышать, потому что огромная собака, чтоб она сдохла, подняла такой лай, когда подо мной хрустнула ветка, что из особняка тут же выскочил охранник и принялся обшаривать двор и сад светом фонаря.

И ведь никогда, а я уже раз десять сюда наведывался, никогда такого не было! Этот дом самый удобный в смысле яблок, тут толстая ветка прямо в забор упирается, достаточно на него забраться, а это в темноте запросто, и вот по ветке прямо проходишь, это легко. Да, легко, когда по двору не шарит луч от фонаря, и охранник с оружием не держит этот фонарь в своей грёбанной руке!

И ведь от спасительной ветки так далеко, а то бы я сиганул через забор — и ищи-свищи!

Ну ладно, посижу тихо, авось и обойдётся. Так-то мне часто везёт, тьфу-тьфу. Вот бывают челы-неудачники, всё у них через жопу выходит, и вызывают-то их к доске, когда они не выучили, и домой-то они если бухие приползают, аккурат бате навстречу попадаются, и на контролёров-то нарываются в автобусе, а у меня все наоборот. Да что там говорить, вон, с маманей — самый яркий пример.

Сижу вот в темноте, только на свою счастливую звезду и надеюсь. И на что вся эта крутизна только рассчитывала, когда особняки отстраивала возле наших бараков? Что их хоромы в целости и сохранности будут? Что на их сады никто не позарится, и это когда в ста метрах сплошная бомжота и пьянь живёт? Не, ну заборы, конечно, высокие, и охрана везде, и опять же, пешком никто из них не ходит, отгородились, типа, от мира. Но вот он я, безнаказанно почти месяц кормлю своего Максика свежими яблоками, и никто мне не помешает.

Дома наши, барачного типа, остались как памятник бывшему заводу, который переехал в наш город во время войны из столицы. Тогда очень быстро, за пару месяцев, сляпали невесть из чего уродливые двухэтажные строения с деревянными перекрытиями, чтобы разместить временно рабочих. Временно, ха.

Прошло с тех пор почти восемьдесят лет, и покосившиеся жуткие хибары до сих пор кишат алкашами и безработными, потому что нормальные люди здесь стараются не задерживаться. А завод-то давно уже закрыт. Но называются наши дома гордо — дома ЭМО. ЭМО, бля, вот это ржака! Так и вижу, как из наших бараков и курятников выползают кексы, разряженные в чёрное и розовое, с подведёнными глазами, и давай самоубиваться!

На самом деле конечно никаких эмо здесь не водится, да и не прожили бы эти кадры здесь ни одного часа. Даже резать вены им не пришлось бы, всё сделали бы за них. Не любят наши парни таких, ох как не любят. А дома наши — электро-механического объединения, потому и ЭМО.

— Эй, это из-за тебя переполох? — пока я ловил ворон, оказывается, меня обнаружили! Вот, бля, тебе и счастливая звезда! Слава богу, это не охранник, а какой-то совсем левый пацанчик, помладше меня, ну и похилее малость. И как не очкует ночью один по саду шляться? В темноте? Луч-то от фонаря уже спрятался, сад только светильниками садовыми тускло освещён.

Пацанчик, задрав голову, смотрит на меня, чистенький такой, в белой маечке и светло-голубых джинсиках.

— Ты, мальчик, сдристни отсюда, пока я тебя нечаянно не покалечил, — ласково так говорю, я вообще ругаться не люблю. Всегда ведь можно мирно все вопросы решить, верно?

— Куда же я сдристну, — он разводит руками, — если это мой дом? — И неуверенно так озирается по сторонам, видать, уже в штаны наложил, знаем мы таких мажориков-ссыкунов.

И тут чувствую я, что он колеблется — то ли охранника позвать, чтобы он меня хорошенько отдубасил, то ли позвать охранника. И такой выбор у него тяжёлый, что он прямо сейчас разорвётся между этими двумя вариантами.

Но тут уж я ему задачу облегчил. Спрыгнул прямо на него с высоты, у меня так бывает, когда тело опережает мысли, и он даже квакнуть не успел, как я его уже с ног сбил и всей тяжестью своей придавил к земле. А рот ладонью зажал на всякий случай, вдруг он с перепугу заголосит на всю округу, спящих граждан перебудит, дебил мажористый.

Вот навалился я на него, рот зажимаю. А он застыл, лежит тихо, как мышь под веником, и только глазищами своими голубыми лупает: луп-луп! Испуганно так, ну чисто кошак, которому хвост дверью прищемили. А орать не дают.

Полежал он так немного и дёргаться стал, воздух что ли закончился? Ладошку я на секунду убрал, он тут же воздух в себя с сипом втянул рывком, и по ходу, орать нацелился, только я ему рот опять мигом запечатал и тихо на ухо шиплю.

— Если ты, сука, хоть звук издашь, я тебе шею мигом сверну!

Не, ну это я конечно вру, но ему знать это не надо, пусть боится. Мне вообще-то Максика ещё поднимать, мне в тюрьму нельзя.

— Будешь орать? — спрашиваю.

Он головой попытался помотать — нет, мол. Только я голову-то ему держу, он ей не больно-то помотает! Тогда он догадался и глазами так: влево-вправо, как кошка на старинных часах-ходиках, тик-так, у моей бабули такие были.

— Точно? — спрашиваю.

Он глаза закрыл, да, мол. Я руку тогда осторожно убрал, ну думаю, не дай бог запалит! А он сипит, видно, я его всё же чуток придушил.

— Ты псих, что ли? Я тебе только сказать хотел, что на другой яблоне вкуснее яблоки, и больше. И встань с меня, идиот! Ты же меня раздавишь!

Я вставать не спешу, потому что мне надо выяснить один важный вопрос.

— А тебе-то зачем это надо, яблоками меня кормить? Логики никакой не вижу в твоих действиях.

Он брыкается уже подо мной, видно и вправду тяжело ему.

— Я сам их не достану, а ты и себе, и мне нарвёшь. И тебе хорошо будет, и мне.

Что-то сомнение меня при этих его словах взяло.

— Я тебя отпущу, а ты охрану позовешь. Верно, хорёк ты хитрожопый? — и чего это я его хорьком обозвал? Совсем он не похож, морда смазливая такая, наверное, все бабы наповал перед ним расстилаются. Ну или будут расстилаться, когда подрастёт чуток.

Он на хорька не обиделся, только посопел немного и выдал:

— Всё равно придётся меня отпустить. Не можем же мы тут до утра валяться. Да охрана и раньше нас запалит. Они каждые два часа обход делают. Так что придётся тебе поверить, что я искренен.

Ну что тут возразишь, тут он был прав. Пришлось мне подняться и его поднять за руку. Ничего, думаю, я всяко сильнее, если он орать начнёт, я и по морде ему надавать успею, и убежать тоже, надеюсь, смогу. Счастливая звезда, помните?

Он тут же развернулся и потопал в глубину сада. Я за ним, хоть мне и беспокойно на душе. Вся его беленькая понтовая маечка сзади была похожа на помойную тряпку, всё же здорово я его повазюкал по грязи. А ростом-то он, оказывается, почти с меня, только дрыщ каких поискать. Светло-русые, выгоревшие местами добела волосики по плечам болтаются, такие очень удобны в драке, хватаешь их в кулак — и мордой противника по земле возишь. Только вряд ли это чудо в перьях хоть раз в жизни дрался.

Он обернулся, как будто бы проверял, иду я за ним или нет. Иду-иду, не бойся. Наконец мы дотопали. А сад-то у них огого какой, с дороги не видно, а он метров сто в глубину, и там расширяется ещё, и задним забором к лесу выходит, красота! Сколько же земли его родаки нахапали, когда она ещё дешёвая была?

Место-то здесь теперь золотое, с одной стороны от посёлка лес, а сам посёлок к реке выходит, пляж там есть, всё как у людей. Думаю, скоро и бараки наши снесут, ещё пару-тройку особняков построят, а всем обитателям по комнатушке в зубы в негритянском районе, где реки и леса в помине нет, а только трубы дымят оставшихся в живых заводов. Но пока что мы здесь хозяева, а когда всё это произойдёт, меня уже тут не будет. Уеду я. И Максика с собой заберу.

— Пришли. Давай, лезь, — он кивнул на старую яблоню.

Да, теперь понятно, почему этот дрыщ на неё забраться не может. Первая ветка от земли два с лишним метра, тут подпрыгнуть надо и подтянуться, ну для меня это говно вопрос. Через минуту я уже в самой кроне, среди огромных бело-красных яблок, даже в темноте видно, какие они классные, и верно, с теми не сравнить!

— Лови, — говорю вслух уже, тут нет никого, и вряд ли охранники заходят так далеко.

Он тупить не стал, мигом стянул с себя майку, которая уже и для пола-то не годилась, расстелил её на травке и стал ловко принимать яблоки, которые я ему кидал, и складывать их аккуратно на майку. Оказывается, он не такой уж и дрыщ под майкой, худой конечно, но мышцы присутствуют. И кубики пресса есть, не такие, как у меня, ясен перец, до меня ему далеко, но всё как-то у него гармонично, что ли. Ну да, ну да, личный тренер, поди ещё и зал собственный где-нибудь в подвале, да наверное ещё и бассейн есть, я слышал, что в таких коттеджах бывает.

Ладно, хватит. Спрыгиваю на землю.

— Что ж тебе твоя охрана не наберёт, — спрашиваю.

— Ну, они не нанимались по деревьям лазить, — пожимает плечами, — а маман в супермаркете всё покупает, ей червяки не нравятся. Считает, что я дурью маюсь.

Мы сложили яблоки внутрь майки, получился такой куль, и понесли вместе, с двух сторон.

Майке беленькой его крендец, короче. По ходу, теперь она не только в грязи, но ещё и растянутая так, что только в мусорку её. Но, кажется, его это нисколько не беспокоит. Мажор, хуле!

Я было к яблоне направился, по которой сюда проник, но он меня потянул в другой конец сада.

Идём, говорит, я тебя через калитку выпущу. И выпустил, еще и спасибо мне в спину крикнул.

Ну смех, я у него яблоки ворую, а он мне спасибо говорит. Прикольный пацан. Жаль, что наши пути больше не пересекутся.

Домой я припёрся раздутый как хомяк, от яблок, засунутых в футболку. Мне её не жалко, она у меня вся в дырах, специально для таких случаев.

Маман, как обычно, дрыхла в задней комнате, хорошо, что у неё она с отдельным входом, хотя бы Максик не видит её ухажёров-собутыльников. Максу не повезло так, как мне.

Вообще-то он у меня умный. Ему двенадцать лет всего, и его никто не обзывает дебилом, потому что все знают, что рука у меня очень тяжёлая. Пару раскроенных носов, и к Максу никто не прикапывается. Я его с собой и на все почти тусовки таскаю, ну кроме тех, на которых ему не место.

Он нормальный парень, только не разговаривает. Со слухом у него всё в порядке, когда ему говоришь, он всё понимает, ха, да что там, он понимает даже многие вещи без слов, только у него самого слова не получаются. То отдельные звуки какие-то, то мычание, в общем, по малолетству он ещё пытался как-то, а когда над ним ржать стали, вовсе застремался, и только со мной общается.

Я ему словами говорю, а он знаками отвечает. У нас с ним свой язык есть, условный, никто его понять не может, а я же с ним с трёх лет сижу, ну как, мне-то семь было, когда бабушка померла, вот я в школу, а Максик один с игрушками, я из школы, его покормил — и с собой, с пацанами тусить во двор.

И в школу Макс в нормальную пошёл, ну это уже не моя заслуга и не его, просто школа для дебилов (хотя он вовсе не такой!) только в городе, до неё два часа добираться, с пересадками, а кто его возить-то будет? Примерно так я директору и сказал, когда ему пора пришла учиться.

То ли он охуел, что к нему двенадцатилетний пацан пришёл договариваться, то ли он маман мою ещё другой помнил, они вроде даже в параллельных классах учились, короче, он зеленый свет дал. Ну хоть в этом братишке повезло, от моей удачи ему хоть чуток перепало. И двойки ему не ставили, особенно в первом классе, просто внимания не обращали, и спасибо большое учительнице за это, хотя, думаю, она просто директора зассала и, чтобы не связываться, трояки ему все поставила и всё.

А потом, уже в средней школе, учителя мигом просекли, что если ему листочек дать и задание сказать, он быстро всё накарябает, и не мучали его особенно. А читать он вообще рано научился, наверное раньше всех в классе, только кому это интересно было? Только мне и было, потому что я его сам учил, ну прикольно мне с ним возиться.

Всё, короче, спать. Максик давно уже сопит на своей кровати, закутался весь, только нос и видно. Перед тем как тоже завалиться, я яблоки выложил осторожно, чтобы не побить, на стол, он завтра проснётся и обрадуется.

Глава 2. Новый друг - лучше не надо. И вторая беленькая майка

А принца этого яблочного я через три дня увидел при не совсем обычных обстоятельствах. Ну, для него необычных, он-то, поди, в первый раз в жизни в магазин наш попал, озирался во всяком случае очень удивлённо. Ну да, это тебе не супермаркет, малыш, тут карточки «виза голд» не принимают.

Проблеял он нашей тёте Ире что-то, пакетик свой взял, расплатился и на улицу вышел, аккурат в лапы к моим корешам. Они так обрадовались, как же, бесплатный цирк приехал, и клоуны с ним! Вернее, клоун. Окружили его и давай знакомиться! А парнишка побледнел, пакетик к себе прижимает, и какая ж его нелёгкая понесла в нашу лавку?

Я последний подошёл, когда уже он, поди, хорошо в штаны наложил. Парней я раздвинул — Саню, Миху Бурого, Чили, и они радостно замолчали, знают, что уж если я за дело берусь, то намного веселее будет, чем просто мордобой. Краем глаза вижу, что тёть Ира за нами настороженно уже наблюдает через стекло.

— Ой, привет! — он меня сразу узнал, обрадовался, наверное подумал, что раз мы вместе яблоки собирали, я его бить не буду. И правильно ведь, сволочь, подумал!

— И чем же мы обязаны такому высокому визиту? — спрашиваю. — Вроде бы ни корнишонов, ни фуагры в нашем бутике отродясь не бывало?

— Я за молоком, — растерянно так блеет, — молоко кончилось, а мама только ночью приедет, у неё подписание контракта, — переминается с ноги на ногу в своих голубеньких джинсиках, в которых я его по земле валял, только в чистых уже, и майка на нём другая, тоже беленькая, ту, поди, выкинул. Волосёнки свои в хвостик пидорский забрал, в общем, мечта гопника.

Фраза эта его так моих парней развеселила, что они аж согнулись от хохота.

— А нас молочком угостишь? Добровольно отдашь, или тебя подоить? Муу! — ну придурки, чего с них взять, они когда курнут, всегда такие.

Парнишка побледнел ещё больше и улыбаться перестал, только глазками своими лупает, совсем как тогда ночью.

— Спокойно, — говорю, — никто никого доить не будет. Ты, — говорю, — пацан, чеши домой, а то молоко прокиснет. А вы, дурни, если не хотите с травой спалиться, валите отсюда, а то вон теть Ира уже номер набирает.

Я-то знаю, что тёть Ира на самом деле хахалю своему звонит, она ему всегда звонит, когда народу нет в лавке. Ментам она только тогда звякнет, когда ногами хуярить будут по почкам, да и то вряд ли. Но парням с укуренных глаз показалось, что я офигенно умно рассуждаю, они потянулись по домам.

— А ты, Ред? — спросил меня Чили. — Пошли!

— А я чего, я с вами не курил, я тут ещё побуду.

Они потихоньку свалили, а хвостик удивлённо рот раскрыл.

— Ред? Тебя так зовут? — нет, ну вот умеет же взбесить в одну секунду!

Но я виду не подал, только бровь поднял.

— А что не так? — спрашиваю с таким высокомерным видом, будто не он принц-наследник, а я. Ну это я могу, понты раскинуть.

— Да нет, — он опять растерялся, — тебе подходит.

Потом подумал немного и решился:

— А меня Адриан. Но я вообще-то всем говорю, что Андрей. А мама меня называет Энн, или Эни.

Я чуть не фыркнул. Ну надо же, парню повезло! Внешность такая, смазливенькая, ну и имя под стать.

Он тем временем осмелел, или мою лыбу неправильно понял, только вдруг помялся так и выдаёт:

— Ред, а я могу тебя пригласить к себе?

— На фига, — говорю.

— Ну, у меня друзей тут нет, да и яблоки у тебя, наверное, кончились. Мы бы нарвали ещё. Всё равно пропадают...

— Ну раз пропадают, тогда пошли, — ну, а что, мы те за один день съели, и я сегодня ночью, вообще-то, собирался пополнить запасы, так что предложение очень кстати пришлось.

Так получилось, что мы сначала яблоки собрали, потом он решил мне дом показать, ну это стоило сделать хотя бы ради того, чтобы на вытянутую морду охранника взглянуть, когда хвостик ему важно так сказал:

— Сергей Иванович, это мой друг, его зовут Ред. Мы побудем дома и пообедаем.

Ну вот это он зря сказал. Я так ему и высказал, когда мы в дом вошли, и он мне комнату свою показал, я ему и говорю:

— Ты, Андрей, конечно, спасибо тебе за яблоки, но не надо меня своим другом называть. Не бывает таких друзей, чтобы один в бараке жил, а другой в особняке. Так что сенькью и гуд бай.

Похлопал его по плечу и пошёл к выходу. Ну яблоки конечно забрал, для Макса.

Взгляд у него тут же какой-то растерянный стал, но меня это нисколько не тронуло. Нефиг себе голову такой ерундой занимать. Тоже мне, друга нашёл. Это ж кому рассказать, ржака будет лошадиная!

Домой я аккурат вовремя пришёл. Как раз уёбок Пётр Степанович, да какой он Пётр Степанович нахер, мразь, он сука последняя, скотина отмороженная, последний возлюбленный моей мамашки, так вот, этот ублюдок тащил с собой Макса за руку на выход.

— Ты чё, — говорю, — сука, делаешь? Оставь пацана!

— Да ты что, Редик, — он залопотал испуганно, глазки мутненькие бегают, боится он меня, и правильно боится, я на целую голову его выше, и он связываться ссыт со мной. Но из всех маминых мужей он, правда, больше других продержался, около двух месяцев уже. И что самое ценное, он её всё-таки не бьёт. Хотя, наверное, просто опасается за свою вонючую жизнь.

На самом деле мне редко приходилось драться с её ухажёрами, пару раз всего, ну как тут будешь репу им полировать, если маман визжит и между нами бросается.

«Не надо, Редик, не надо, он не виноват, это я сама с крыльца упала».

Так вот, сейчас эта тварь побледнела, жалеет наверное, сука, что на пять минут раньше не вышел.

— Что ты, Редик, мы ненадолго, с мужиками в картишки перекинемся и вернёмся.

— Никуда он не пойдёт, — говорю, — он мне тут нужен. Идем, Макс, — и за руку его к нам в комнату.

— Ред, — заикается Пётр, мать его, Степанович.

— Пошёл нахер! — ору. — Я тебя посажу, тварь!

— Редик, — это маман испуганно лопочет, она уже лыко-то плохо вяжет, но глаза виноватые, значит, ещё соображает, — ты как со взрослыми разговариваешь?

— А ты куда, дура, смотришь? Забыла, что в прошлый раз было? — ору я уже на неё.

Макс стоит, голову в плечи вжал, он не любит, когда я такой. Хотя я его ни разу пальцем не тронул. На мать вообще жалко глянуть.

— Редик, ну что ты пацана так? Он ведь сам хочет, — растерянно лопочет Петя.

— Ты хочешь? — это я Максу.

«Нет».

— Видел, тварь? Отъебись от него, зараза! Ещё раз увижу — пожалеешь, что родился.

Петенька сразу слинял, как и не было его. Мы в свою комнату ушли, брат сразу в комп залез.

Удивлены, что комп есть? На самом деле удивляться надо, что он ещё не пропит. А комп-то у нас давно уже. Ноут такой неплохой. Сколько я за него отдал, мама дорогая, до сих пор седею при воспоминании. Но всё равно он стоит пять раз дороже, чем я за него заплатил. Места знать надо. И вопросов лишних не задавать.

Максик зато офигел, когда увидел, ему как раз одиннадцать лет исполнилось, и я ему на днюху подогнал. Правда, с опозданием на неделю, ну да ноуты не каждый день ведь лохи в машинах оставляют! Не, это не я, я тут ни при чём. Мне, я же говорил, нельзя в тюрьму. А Максик теперь спит с ноутом в одной постели. Так ему спокойнее. И в школу его с собой таскает, благо он лёгкий, тоненький такой. А когда мы оба из дома уходим, у нас потайное место есть, о котором никто не знает. Туда и запихиваем.

Тут маман подрулила. Видно, ещё накатила, когда любимый свалил, уже за стеночку держится. Смотрит на меня побитыми глазами.

— Редик, ну зачем ты так, ик, — вот убил бы, ей богу!

— Редик, он же как лучше хочет. Денег-то совсем нету, жрать скоро нечего будет, — она уже готова слезу пустить. А мне от бессилия просто выть хочется.

— Пусть на работу устроится, — говорю, — вон лось какой, — ну лось-то, это я конечно загнул, дрыщ он задохлый, соплёй перешибёшь.

— Ты же знаешь, что не берут его, — ага, я бы тоже не взял, когда наколки изо всех мест лезут, и когда бухой уже с утра, — ты же знаешь, что единственное, где он может заработать, это...

— Да мне похер, что он делает и где, пусть только брата не впутывает!

— Ну Максик же только побудет рядом, посмотрит...

— Мам, его в прошлый раз так избили, я его неделю потом лечил!

Посмотрит он, да. Месяц назад его запалили, что он в карты смотрит, и так избили, вместе с Петюнчиком, конечно, что места живого не было. Хорошо хоть без переломов обошлось. Я тогда Петюне ещё добавил, чтобы он Макса не таскал с собой больше, так видно наука не на пользу.

Ладно. Я мимо Максика прошёл, в тайник свой залез, достал деньги. Дома-то и впрямь жрать нечего, в этом маман права. Только ей деньги отдавать бессмысленно, это всё равно что в толчке утопить. Придётся опять за продуктами топать. Блин, в прошлый раз всё, что купил, за два дня их друзья-алкаши сожрали, я просто чуть не озверел тогда! С тех пор покупаю только то, что можно у нас с Максом в комнате хранить, без холодильника. Но это, конечно, тоже не выход.

На сухарях и рисе не проживешь, хотя я приспособился, беру тушёнку в банке, варю картоху в воде, а потом туда всю банку зафигчиваю. Получается ничёшный такой суп. Сначала сам ем, Макса кормлю, ну, а потом, что остаётся, эти упыри съедают. Под водочку, знамо дело! Да ещё друганов зовут, суки!

Холодильник-то у нас всего один, да и тот еле живой на кухне стоит, ему лет сто уже, наверное. И всё, что туда поставишь, не проживёт и полдня. Не потому, что протухнет, морозит-то он хорошо, а потому, что испаряется бесследно.

Вот потому-то у меня есть мечта. Свой холодильник в комнате. И замок я на него привешу, я видел у одного моего кореша, у него мать с отцом в разводе, а жить приходится вместе. Вот у каждого свой холодильник и замки на обоих. Тогда я долго ржал, а сейчас мне что-то уже не смешно.

Но тогда, это лет пять назад было, для меня это была дикость, тогда ещё дядь Коля с нами жил, самый путёвый из всех. Он и с Максиком возился много, и меня машину водить учил, да и маман с ним почти не пила. Такая почти семья была у нас. Правда, блин, недолго, пару лет всего. Потом дядь Колю какой-то отморозок пырнул, как же мне херово тогда было, не передать. Я к нему всё же привязался, что ли? Макс вообще ревел белугой, я чуть ли не в первый раз его голос слышал за много лет.

Вот так вот. Пошёл я на выход, а тут меня Максик останавливает.

— Чё, — спрашиваю, смотрю на него. А он куда-то под матрац рукой залез и штуку достаёт. Штуку, охереть! Правда, сотнями помятыми, но ведь штука! Откуда у него такие деньги? И мне протягивает.

«Возьми, это на еду»

— Мааакс? Я чего-то не знаю? — вопросительно так на него смотрю, когда я так на свою братву смотрю, мало кто мой взгляд выдерживает. Но Максик-то меня не боится, смотрит прямо в глаза и всё так же деньги протягивает.

— Какого хера? — не выдерживаю. — Откуда бабло, Макс?

Молчит, зараза, но глаза не отводит! Я его знаю, он упрямый как осёл, молчать будет по-партизански, клещами не вытянешь! Ну у меня-то свои методы, всё равно узнаю. Позже. Но сейчас деньги, конечно, беру. Деньги детям не игрушка, блин. Купит ещё себе сигареты, кабан, из вредности! Ему ведь уже двенадцать, я в его возрасте уже почти год курил. Потом, правда, бросил. Стрелять особо не у кого, да и для здоровья вредно. А про деньги, которые они стоят, я уже вообще не говорю. Я им и лучшее применение найду.

— Спасибо, Макс, — говорю, — ты у меня совсем взрослый! — и по плечу его похлопал, он аж раскраснелся от удовольствия.

Давай-давай, думаю. Я всё равно узнаю, откуда дровишки. И тогда, если мне что-то не понравится, я тебе, сучонок, уши оторву и в жопу запихаю!

Ну да ладно, поберегу нервы, они мне ещё понадобятся.

Сегодня у меня много дел. Затариваюсь в магазине. Оттаскиваю жрачку домой. Беру у Максика то, что я ему поручил, и обхожу все места, где народ тусуется. Расклеиваю листки, на которых аккуратным Максовым почерком накарябано:

«Куплю холодильник, б\у, в рабочем состоянии. Недорого. Самовывоз».

И Максик ещё отсебятину снизу приписал, вот верит он у меня в сказки!

«Или приму в дар».

Ну ладно. Так и клею, хотя бред, конечно. Кто ж это холодильник в дар отдаст? Я ещё понимаю, подписку журнала «Нива» какую-нибудь, или там, «Нева», за тысяча девятьсот лохматый год, никому не нужную. Но холодильник!

Клею на стену магаза, помахав тёть Ире через стекло, потом на автобусной остановке, там тоже народу много, потом на входе в поликлинику, и наконец на автомойку, где я работаю.

Рустам, хозяин автомойки, сначала подрывается, потом, увидев, что это я, машет рукой. Ладно мол, давай. Потом подходит, читает и отрицательно мотает головой. Нет у него холодильника, значит. Ну и ладно. Всё равно мой агрегат уже где-нибудь меня ждёт.

Глава 3. Мечта сбывается

Сегодня моя смена на автомойке.

Хорошо, что вчера гроза была, и сегодня, наверное, дождь будет, во всяком случае, парит как в бане. Я майку снял, только фартук на себя напялил, хорошоооо! Ветерок чуть овевает, мы с Кирюхой друг друга, когда уж совсем невмоготу, обливаем из шланга, да в нём-то вода тоже не холодная, греется в трубе на солнце, кайф!

Волосы мокрые, джинсы мокрые, правда и кроссовки тоже, но это мелочи, на почти сорокаградусной жаре самое то. У нас климат резко континентальный, так что зимой минус сорок, а летом плюс сорок. Я привык. Но наверное, кайфово жить где-нибудь на берегу океана, где круглый год тепло, и купаться можно даже в январе! Ведь кто-то же там живёт и не ценит такого счастья!

Отвлекаюсь на свои мысли и пропускаю тот момент, когда на мойку заруливает чёрная бэха этого года рождения, красавица! Ну вот кто ж покупает чёрные машины, на них же любая клякса видна! Любая пыль сразу грязью выглядит! Кирюха сразу кидается к тачке, она сегодня первая и, стало быть, кто успел, тот её и съел. Ладно, я не в претензии, значит, следующая моя будет. Хотя с бэхи, конечно, чаевых больше будет...

Но сегодня, как видно, не Кирюхин день. Из-за руля выпархивает небольшая такая красивая брюнетка на шпильках, и как она только рулить умудряется, я бы на месте гайцов штрафовал бы за такие каблуки. Линейкой бы измерял, и если больше там восьми сантиметров, то штраф бы выписывал.

Она тем временем, пока я на её каблуки пялился и прикидывал, сколько бы я с неё содрал на месте ГБДДшника, огляделась, Кирюху отодвинула в сторону и меня пальцем позвала.

— Давай, ты мой.

Я на Кира посмотрел, руками в стороны развёл, мол, клиент всегда прав, и потопал за шампунем.

Она полную мойку заказала, ну это здорово. Хотя там внутри и так чисто было. Сама же сидела в кресле для клиентов и копалась в телефоне, иногда поглядывая, как процесс идёт.

Потом подошла, когда я уже протирал насухо салфетками лакированные бока, и на поговорить её пробило.

— Давно здесь работаешь? Я что-то тебя не помню.

— Как каникулы начались, месяца два, — отвечаю.

— Как звать? — а сама пальчиком в телефоне возит.

— Ред, — говорю.

— Прикольно, — тянет, и так оценивающе на меня смотрит.

— И когда у тебя смена заканчивается?

— Через два месяца, — говорю, — когда мне шестнадцать лет исполнится.

Дамочка хмыкнула и телефон в сумку засунула. Ну да, я и нахамил и соврал, мне-то шестнадцать уже две недели как. Но не пойду же я с тридцатилетней старушенцией на свидание! Да и при взгляде на раздутую гелем верхнюю губу меня тут же тошнить начинает. Так-то я потрахаться совсем не дурак, но у меня для этих целей постоянная девушка есть. Уже месяц как.

— Сколько с меня? — спрашивает.

— Штука, — ну да, у нас элитная автомойка, да ещё полный комплекс!

Она, не моргнув глазом, вытаскивает косарь, вручает мне и отчаливает.

— Сколько чаевых? — это Кирюха подскочил, ему интересно же, сколько.

— Нисколько, — говорю, а самому конечно обидно. Ну, за хамство всегда платить приходится.

Кир, успокоенный, идёт на своё обычное место, я деньги отношу в кассу. Ну, как касса, чеков никто из нас, конечно, сроду не видел. Коробка для денег стоит в ящике под ключ. В неё и кладу. Записываю в тетрадку, Рустам её всегда проверяет потом.

Краем глаза вижу, как возвращается знакомая чёрная бэха. Подхожу к водительской двери. Наверное, посеяла что-нибудь, курица. Окошко опускается, а оттуда — прохлада, кондёр, кайф! Я аж глаза зажмурил.

— А ты забавный парень.

— Да, это мне уже говорили.

— Я чаевые забыла оставить, — и внимательно мне в глаза смотрит. Ну и я тоже смотрю.

— Вот, — и в карман мне нагрудный купюры кладёт.

— Как подрастёшь, звони, у меня работа для тебя найдётся, — развернулась и уехала.

Вот неужели надеется, что позвоню? И какая же такая работа у неё для меня? Фантазия мне аж, блин, отказывает! Достаю из кармана... офигеть, два косаря! Нихера себе! Да я за неделю столько чаевых не получал! И визитка.

Визитку в мусор. Деньги в карман. Тетке спасибо большое. И побольше ей луж на дороге. Настроение сразу радостное такое!

— Сколько, сколько она тебе? — Кир подскакивает, он видел конечно всё, аж глаза выпрыгивают от любопытства.

— Двести, — говорю. Нехер ему завистью исходить, и сам расстроится, и мне настроение в говно испортит. Он умеет.

— Круто, — выдыхает, — следующая тачка моя.

Я согласно киваю головой.

Остаток дня проходит очень удачно. Мне досталось ещё пять машин, столько же Киру, с каждой по полтосу чаевых, иногда и по сто.

Так что домой я как на крыльях прилетел. Дома никого. Тоже здорово, тишину я очень люблю, потому что редко она бывает в доме. То мама с Петей собачатся, то друзья их бухие орут или дерутся. Макса тоже нет, а вот это меня настораживает. Ну да ладно, он уже всё-таки лось, не буду же я его возле себя всю жизнь на привязи, как телка держать. Пусть гуляет, пока погода хорошая.

Я свет включать не стал, лёг и прикорнул чуток. В августе уже рано темнеет, солнышко село и сумерки постепенно стали густеть. Хорошо-то как, господи! Ещё бы Ленок притопала, но она как раз в городе на практике. Она у меня умная так-то, в универ в этом году поступила, что-то там по психологии, подозреваю, где проходной балл был пониже. Так вот, после зачисления всю абитуру за шкиряк — и убирать корпуса заставили, мусор выгребать, мол, почувствуй себя студентом, бля. Экономят на техничках, а бабло себе в карман. Так что Ленок поздно приходит, и мы почти не видимся последнюю неделю. Мне ещё год в школе париться, она меня старше вообще-то на год.

Видимо я заснул, потому что когда подпрыгнул от телефонного звонка, за окном уже полностью стемнело.

— Алло, я по объявлению звоню. Насчёт холодильника.

— Да-да, — я постарался проснуться окончательно, видно правду говорят, что закатный сон нездоровый, голова была как чужая.

— Вам ещё интересно?

— Да, ещё как интересно! Сколько хотите?

— В смысле?

— Ну, денег сколько? — так, думаю, хорошо бы не дороже двух штук.

— А, да нет, так берите. Он места много занимает в гараже.

Вот это да! Круто! Ещё бы работал!

— А он работает?

— Как зверь!

— Окей! Иду!

Встретиться решили возле магаза, где я объяву клеил. Пока я бежал до него, был ещё один звонок, но там деньги попросили, и я отказался.

Прихожу, а там серпрайз! Чудо моё в перьях, яблочное, белеет футболочкой в сумраке и кого-то выглядывает в темноте.

— Ты чего, — говорю, — по ночам шастаешь? Мало тебе чуть шею не намылили в прошлый раз? Приключений на жопу захотелось?

Он так передёрнулся нервно, ну я-то из темноты внезапно вышел, тут любой испугается.

— Нет, — головой мотает, — у меня тут встреча.

— А с кем?

— Холодильник хочу отдать, он в гараже стоит и мне неудобно в него заезжать, машину поцарапать боюсь.

— Пошли, — говорю, — это ты меня ждёшь.

Он так обрадовался, чирикал всю дорогу, аки волшебная птица павлин из мультика.

В гараже я уставился не на холодильник, конечно, а на тачку. Вот это да! Инфинити ярко-апельсинового цвета, даже в электрическом свете она выглядит нарядно, а уж на солнышке, наверное, сияет так, что глаз не оторвать!

Нет, я не завидовал, конечно, просто вот как объяснить? Я завидую, например, Киру, что у него отец есть. Завидую Чили, что у него тачка есть, семёра пятилетняя, завидую Ленке, что она старше меня на год и в универ поступила.

Но я не завидую Абрамовичу, у которого яхта самая большая в мире. Потому что где я и где он? Понятно? Вот и тут так же. Стою и любуюсь без слов.

— Нравится? — это он меня спрашивает.

— Красиво, — согласно киваю.

— Давай, хватайся, вдвоём мы его легко запихнём! — и багажник открывает у тачки, дебил.

Я аж за сердце схватился. Это он в эту игрушку агрегат запихнуть хочет? В эту девочку апельсиновую, нежную?

— А что тут такого? — говорит, — не на руках же его тащить? Да ты не бойся, я проверял, по размеру подходит, впихнём.

— Ты больной, — говорю, а сам номер Чили набираю, у нас с ним давно договорённость есть, что он мне поможет холодильник перевезти, когда надо будет.

Как его там? Энди? Похоже, да. Как-то так.

— Слушай, Энди, — он повернул голову, значит угадал я, — поможешь его в семёру запихнуть? Чили сейчас подъедет, но он тут по телефону изнылся, что у него спина болит, по ходу на него рассчитывать не стоит.

Энди стоял грустный такой, видать обиделся, что я его тачку отказался холодильником изнасиловать, но тут, как только услышал мои слова, сразу разулыбался, да так, зараза, искренне, что я тоже непроизвольно ему улыбнулся. Глаза у него засияли, и видно было, что он и так уже в восторге от перспективы запихивать холодильник в покоцанный Чилиевский сарай. Но я на всякий случай всё же его добил.

— Друзья же должны помогать друг другу? — тут он от счастья вообще почти сознание потерял и закивал головой так, что я забеспокоился, как бы он себе связки какие не повредил в шее. Кто ж мне тогда помогать будет?

Пока ждали нашего перевозчика, молчать было как-то неудобно, и я решил поддержать разговор.

— Так тебе, стало быть, восемнадцать уже?

Он смутился так, покраснел, так мило, ёпт!

— Я хорошо вожу, правил не нарушаю, меня ни разу не останавливали ещё...

— То есть, прав нет, я верно понял?

— Но скоро будут, — уверенно заявил так.

— Через два года?

— Почему? — он даже слегка обиделся, — через год. Мне уже семнадцать.

— Ну, а если всё же остановят? — не отставал я от него. Вот всё, что касается конфликтов с законом, меня живо волнует. — А прав-то нету?

— Стало быть, и отнять нечего, — он так уверенно это сказал, что я рассмеялся. А ведь и верно!

Ну, тут и Чили подъехал. Он конечно тоже от тачки офигел, но виду не показал, Чили у нас гордый, как птица Ёж. Багажник открыл и стоит, ждёт, как мы корячиться будем. Я на блондинчика особых надежд не возлагал, но как оказалось, напрасно.

Вдвоём мы с ним очень ловко положили в багажник теперь уже моё сокровище. Только крышка не закрылась, придётся так и ехать с открытым багажником. Я только стал прикидывать, как бы моему новому другу, ха, другу, так вот, как ему бы намекнуть, что и на том конце провода тоже помощь потребуется. Потому что Петюня уже наверняка в говно, а Максика я к тяжести не подпущу, хоть он и рваться будет, маленький он ещё.

Так вот, только я подумал как бы Энди это сказать, потому что наглость же, человек тебе даром холодильник отдаёт, а ты ещё и таскать его заставляешь, как вдруг смотрю, это чудо уже вперёд нас юркнуло в салон на заднее сиденье и озирается с таким любопытством внутри, как будто в Диснейлэнд попал. Конечно, когда ему ещё в такой развалюхе доведётся прокатиться?

Дома, я как в воду глядел, два полутрупа в задней комнате. Максик уже пришёл, блудня, сидит в своём компе. Ошалело так на нас с Энди посмотрел, как мы гроб этот в комнату тащим. Обрадовался конечно, он-то знает, как я его хотел! Теперь мы с моим мальчиком заживём, теперь он у меня питаться будет по всем правилам!

Настроение у меня было офигенное. Поэтому я даже не разозлился, что Чили, этот крендель-нытик, на своей семере свалил вместо того, чтобы моего мажористого, элитного, блин, грузчика подбросить до хаты.

Пришлось мне его проводить как девочку, не брошу же я его посреди ночи в нашем бомжатнике, чтобы ему его красивую морду расквасили!

Он такой радостный был, всё время что-то болтал, как сорока, про маму свою рассказывал, про мою спрашивал. Я с трудом сдержался, чтобы не заржать. У него мамаша-бизнесвумен, сделки миллионные заключает, и у меня — алкоголик со стажем. У него вон Инфинити на днюху подогнала, а у меня про мой день рождения даже не вспомнила. Потом, правда, через неделю с ней истерика была, что она плохая мать и забыла. Подарок, говорит, подарю. До сих пор вот дарит.

Конечно она не всегда такая, бывают и у неё просветления, но длятся они не больше пары дней.

Я вот никогда в жизни не сопьюсь. И Максу не дам.

— Пришли, — остановился он у ворот, улыбается, в глазах голубых огоньки фонаря отражаются, кажется, что внутри по маленькому фонарику горит. И ямка на левой щеке от улыбки, а на правой — нет. — Зайдешь? Яблок ещё наберём, они уже скоро отойдут ведь.

— Не могу, — говорю, — поздно уже, давай в следующий раз, — ну какие яблоки, блин, думаю, опять сейчас бред про дружбу понесёт.

— Правда? — он так обрадовался, когда про следующий раз услышал.

«Нет», — хотел сказать я, но такой удачный день не хотелось под занавес закончить ощущением, что я последняя свинья. Поэтому я просто промолчал.

А дома меня ждал серпрааайз! У меня аж челюсть отвисла! И сразу настроение — бамс! В пол! Почему? А вот почему. Максик, завидев меня, полез в карман и мне пятихатку протягивает, сучонок!

И на мой вопросительный взгляд говорит:

«Это моя доля за холодильник».

Охереть не встать! Доля, бля! Убью суку! Только надо разузнать, откуда он умудряется деньги брать, а потом уже убью, нет, ну охереть! Слов просто нет! Пиздец!

Но всё это я благополучно проглотил, чтобы раньше времени гадёныш не обрадовался, и улыбнулся так ласково, по шее его потрепал.

— Расслабься, — говорю, — братан, это подарок, ты ж написал в объявлении — в дар, вот это дар и есть. Но всё равно спасибо, мне приятно.

Надеюсь, он на них ни бухла ни сигарет не купит, хотя наверняка нет, он же ведь не дурак, я ж мигом запах учую и убью сразу нафик.

Всё, Максик, недолго тебе купюрами шелестеть, родной, я тебя, бля, выведу на чистую воду!

С этой позитивной мыслью я и отправился в объятия Морфея.

Глава 4. То погоня, то засада! (или картина Репина)

Сегодня не моя смена, но меня попросили подменить, а я и не против. Деньги-то нужны. А пока я ещё в школе, кому интересны мои мозги и коммуникативные (бля, чуть язык не сломал) способности? Никому, правильно. Так что заработать могу пока только на автомойке. Ну, или тем способом, который мне вчера тётка брюнетистая предлагала. Умереть не встать! И пацанам ведь не расскажешь, чтобы поржать вместе, застебут потом!

Настроение неуловимо улучшилось, когда я про чаевые вчерашние вспомнил. Побольше бы таких! Мысли снова вернулись к хрупкой брюнетке. Не, ну бред, что она себе подумала, ребёнка совращать! Да и вряд ли встанет у меня на такую старую, тридцатник на морде написан. И ещё, я маленьких женщин недолюбливаю, не в моём они вкусе. Маленькие, худющие из-за диет, как следствие, злющие, ясен же пень, постоянно голодными ходить! Но самое ужасное в них не это. Ни за что не догадаетесь, что!

Голос, бля! Противный писклявый кукольный голос. Вот как начнёт пищать, как мышь придушенная, сразу додушить охота. Всё желание трахнуть пропадает, если оно до этого и было.

У моей Ленки все нормально. И высокая она, и спортивная, а голос вообще отпад, не бас конечно, но, кажется, называется контральто. Слово красивое, поэтому я его с лёту запомнил. Контральто.

В прошлом году у нас в нашей грёбаной школе, если так можно назвать эту обитель порока, хаоса, тупости и разврата, появилась училка пения. Пения, блин! Вот мы ржали, сил нету! Продержалась она правда всего две недели, но за эти две недели по-честному пыталась создать из нас, долбоёбов, хор.

На самом деле, нормальная тётка была, не орала на нас, указками не лупила, поэтому наверное и не вынесла такой каторги. Ведь класс, да ещё из таких ненормальных детей — это стая шакалов, они только силу понимают. И сразу надо показать, кто тут главный. Анжела Ивановна вот не смогла. Если бы не я, то и этих двух недель у неё не было бы. Сбежала б сразу.

На первом уроке ещё, когда она старшие классы собрала, чтоб хор значит создать, ага. Я тогда, когда вдоволь налюбовался этим бестиарием (ещё одно красивое слово, вот фетиш у меня на них, бля!), понял, что пора кончать. В безобидном смысле этого слова. Поднялся, подошёл к ней, а у неё губы уже трясутся, но не уходит из класса, держится! Повернулся лицом ко всем этим недоделанным, да как рявкну! Народ от неожиданности замолк. Ленка, кстати, потом говорила, что она в этот момент на меня внимание и обратила. Что, мол, малявка (это я-то малявка? Да я уже тогда выше почти всех её одноклассников был!), а всех за десять секунд построил.

Ну да, десять секунд погружения в увлекательный мир ненормативной лексики, и — вуаля! Весь урок как мыши сидели, Анжелу Ивановну слушали. На самом деле учеников нашей школы матом хрен напугаешь. Примерно как слона комаром. Они почти все из нашего барачного посёлка ЭМО, и первое слово не «мама» сказали, а «блять». Но просто у меня к этому времени репутация уже была очень хорошая, и со мной редко кто связывался.

Так что Анжела наша быстренько всех по голосам разбила, у Ленки, как я уже и говорил, контральто, у меня драматический баритон (мне понравилось!) всех остальных тоже согласно их блеянью по загонам распределили. И погнали. Правда мне это дело скоро надоело, ну и училка без меня недолго продержалась.

Что-то меня на лирику потянуло, а работать-то между тем надо, деньги с неба сами не свалятся, им помочь надо!

Вот и машинка на мойку заезжает, эта по очереди моя. Баа! Вот это встреча! Да это ж девочка моя прекрасная, инфинити волшебно-апельсинового цвета, и не такая уж и грязная, так, немного поласкать её водичкой с мылом, погладить полировкой, и ладушки.

Выскакивает из неё, ясен пень, хозяин, такой же чистенький весь, опять в беленькой футболочке, каждый день он новую что ли надевает? Вчерашнюю мы кажись холодильником изодрали, и пятен понаставили. Волосы выгоревшие по плечам, глаза ярко-голубые, кажется королевский голубой называется этот цвет, завораживает однако. Вчера в темноте-то не видно особо было, а сейчас видно. Красивые глаза, и радужка такая... с лучиками. Девчонке бы такие глаза и больше ей ничего не надо. Ни сисек, ни ума. И так все штабелями бы валились под ноги.

— Чё надо? Только сверху, или полную? — спрашиваю.

— Сверху, — неуверенно так говорит, запинаясь, а потом, хлопнув глазами и будто проснувшись, — а ещё как можно?

— Машину, говорю, как мыть будем, полностью, или, — терпеливо ему объясняю, вот тормоз!

— А, да, только сверху, — кивает головой так, соглашаясь.

— О'кей, загоняй!

Он кивнул, быстро так свои джинсики модные подтягивает и в машину. Джинсы его отдельного описания требуют. У меня такие в сарае валяются, во дворе. Подранные во всех местах, даже в самых неожиданных. Я их надеваю в те редкие моменты, когда что-нибудь топором надо разрубить, ну или покрасить. А он видать купил их в модном бутике, куда они из Милана приехали, где перед этим их надушенные итальянские пидомодельеры долго и вдумчиво резали ножницами, нитки выпускали, потом отходили на шаг, цокали языком, запускали пальцы в свои набриолиненные волосы, ещё резали, ещё нитки пушили, и сейчас вот Энди в России своими голыми загорелыми коленками в них щеголяет.

Коленки ему тоже, надо сказать, не по заслугам достались. Острые, узенькие такие, короче они тоже для девки задумывались. Чтобы мини носить.

В общем, пока я на его коленки отвлекался, он успел сесть в машину и дверь закрыть, чтоб загнать её в бокс, и конечно же он прифигел, когда я с быстротой молнии рванул на пассажирское сиденье и тоже дверь захлопнул.

— Ты чего? — оторопело так спрашивает, и своими королевскими голубыми на меня уставился.

— Вот ты же мне друг? — он кивает, удивлённо конечно, но без паузы, даже не задумался ни на секунду, и это хорошо. Потому что я люблю, когда мои планы удаются.

— Я друзьям машины бесплатно мою, — говорю. Вру конечно, нифига я им бесплатно не помою, да у них и машин-то нет, за исключением Чили.

— Только немного позже. А сейчас мне очень нужна твоя помощь, — вот знал я, что он на это купится, знал! Он сразу головой кивнул, и уже не растерянно, а внимательно на меня смотрит.

— Видишь этого парнишку? Надо за ним проследить, посмотреть, куда он нацелился. Это очень важно, — и тоже ему в глаза серьёзно смотрю.

— А это не он вчера в комнате твоей был? — смотри-ка, запомнил! А я-то думал, что у него от холодильника вчерашнего темно в глазах было, ан нет!

— Это брат мой, Максик, — говорю, смысла то врать нет, — он что-то от меня скрывает, и мне очень надо знать, что. Чтобы не просто так ему задницу надрать, а объяснить, за что.

Максик тем временем упылил уже далеко по улице, и направлялся, судя по всему, к автобусной остановке.

Я быстро с напарником договорился, чтоб пока один разбирался, и мы поехали.

Я вам скажу, машина эта не только снаружи, но и внутри полный улёт! Примерно так же, как Энди вчера охренел в Чилиевой пятёре, так же и я сегодня в его инфинити. Блеск! Ну конечно я внутри таких машин почти ежедневно бываю, но одно дело с тряпкой лазить или с пылесосом, а совсем другое — когда она тебя везёт. Мягко так, нежно, покачиваясь на кочках, а не отшибая зад, как в пятерке или в Ниве, скажем.

Тут я заметил, что я до сих пор в фартуке, и поспешно его снял. И, бля, оказался голый по пояс! Вот пиздец, как же я буду, если выйти из тачки придётся?

Андрей заметил мою растерянность и кивает на заднее сиденье.

— Там майка есть, надевай, — ему видно в сыщиков понравилось играть, едет за автобусом на расстоянии, чтобы в глаза не бросаться, тачка-то заметная!

Я обернулся и офонарел. Моё предположение насчёт маек оказалось верным! На сиденье в упаковке лежала новёхонькая майка, угадайте какого цвета? Правильно, беленькая.

— Ты что, — говорю, — беленькими майками торгуешь?

Он даже будто обиделся на полсекунды.

— Почему торгую? Я просто их люблю, а пачкаются они часто. Вот я их по нескольку штук покупаю. И с собой одну запасную вожу, на всякий случай.

— Вдруг испачкаешься, типа?

— Ну да, — он так на меня взглянул, что я наивный, мол, таких простых вещей не понимаю.

А я ещё раз подумал, что конечно мы в абсолютно разных мирах живём, и никогда они не пересекутся. Несколько одинаковых маек, охереть! Вот это «друг» у меня, епта! Но в настоящий момент этот его загон по майкам как нельзя кстати. Я потянулся назад, подцепил упаковку с сиденья кончиками пальцев, и взял. Бирку оторвал, предварительно спросив у него взглядом. Он кивнул. Ну, хозяин-барин. Напялил её на себя, она чудом не треснула на мне.

— Бля, я теперь на пидора похож! — бубню я больше для галочки, понятно же, что безвыходное положение.

— Не похож, — говорит, пробежав по мне глазами, — у тебя ноги волосатые. Пидоры эпиляцию делают.

Я на него вскинулся, а он ржёт, гад! Это он пошутил так! Ну ладно, я тоже подколю при случае.

Я сегодня по жаре такой в шортах по колено, вот он ноги и узрел. И вовсе они не волосатые, волосы светлые и короткие, не сравнить с азерами или таджиками, которых у нас в посёлке полно, да и в школе вон, одноклассник мой, Гасан, у него с пятого класса усищи, по-моему, а ноги так вообще — зимой можно в трусах ходить, не замёрзнет.

Я машинально взгляд перевёл на Андреевы ноги. Интересно, а у него как? Под джинсами не видно, самая нижняя дырка в них на уровне колен, коленки безволосые конечно, а ниже? Мне почему-то показалось, что и ниже у него ноги тоже гладкие и загорелые, как у девочки. Но это бред конечно. Не бывает таких ног у парней.

Автобус тащился до города довольно долго, но мне было в кайф в машинке такой прокатиться. Так бы ехал и ехал.

Вышел Максик на остановке возле загородного парка. Огромный такой парк на обрыве над рекой, засаженный вековыми дубами и соснами. До революции тут, говорят, какой-то купец этот кусок леса купил, дом в нём построил для дочки, чтобы она воздухом дышала, чахоточная дочка была. Вроде бы даже выжила она, раньше ведь от тубика помирали как мухи. Ну после революции конечно всё это отобрали, купцу с его дочкой поджопник, усадьбу спалили и разграбили, а на месте этом парк для трудящихся устроили. Чтобы они тут пиво лакали на лавках и на танцах обжимались. Ну, а кому повезёт, так ещё и трахались по кустам. Мне этот парк до последнего фонаря знаком. Всё прошлое лето тут вечерами ошивался, без Максика конечно.

Вот сюда-то мой братик и попёрся. Сердце у меня от нехорошего предчувствия аж зашлось.

— Сиди здесь, — командую, — я сам пойду.

Из машины вышел и пошёл за знакомой худенькой спиной. Он принарядился, рубашку чистую надел, я сам её вчера ему гладил, конечно это его обязанность, но иногда я его балую. Баловал. Потому что сегодня вечером я его убью.

А Макс-то видно знакомой дорогой идёт, уверенно так, как к себе домой. Я за ним, подальше конечно стараюсь. Хорошо, что он не оглядывается.

Вот он затормозил и свернул с аллеи к лавочке, бля, лопни мои глаза! На ней какой-то пенс сидит, и Макс мой к нему подходит, пенс ему руку подал! Я чуть не взвыл, чудовищным усилием себя на месте удержал, чтобы не подскочить и не въебать ему со всей дури! Стою за дубом и смотрю что будет дальше. Пенс, главное, такой положительный с виду, педофил вонючий! Аккуратный, чистенький, на бывшего военного похож, нет, ну что за блять!

Я со всей силы по дубу рукой врезал, даже боли не почувствовал! Твою мать! Нет, нет, спокойно, без истерик, Ред. Сейчас ты за ними пойдёшь и появишься тогда, когда уже состав преступления налицо будет. Чтобы их обоих убить на месте. Даже вечера ждать не буду.

Они встали и пошли дальше по аллейке. Я за ними. Хорошо, что народ все-таки присутствует, хоть и не густо его. Не так меня заметно.

Пошли они, кстати, не туда, куда я думал. Не в самый глухой угол парка, где обычно всякие непотребства творятся. А совсем даже наоборот, на видовую площадку, которой парк заканчивался. Оттуда красивый вид открывается, на реку и на поля за ней, перелески всякие.

Не понял я, они что, сначала решили полюбоваться на природу — вашумать? Чтобы настроение, значит, было? И тут пенс садится на скамейку за столик, они тут для пикников стоят, достаёт из сумки... шахматную доску? Да ладно! У меня тут же от сердца отлегло чуток, но нет, ещё рано радоваться. Это он так пацана с толку сбивает, чтобы его бдительность притупить.

У меня Максик-то в шахматы, вообще-то, неплохо играет, даже в кружок при школе ходил, ну когда он там ещё был. Да я сам его учил, когда ему лет пять было. Но мы давно с ним не играли, вот как только он у учителя своего, то есть у меня, выигрывать стал, так мне сразу неинтересно с ним как-то играть стало. А пенсу, смотрю, интересно. Максик его быстро довольно в бараний рог свернул, ну моя школа, ясно же! И тут! Я в который раз за сегодняшний день охренел!

Пенс достаёт бумажник и Максу моему полтинник даёт! А Макс так важно ему руку жмёт, полтос взял и в карман сунул! Вот это у меня разрыв шаблонов случился мигом! Пенс снова фигуры расставляет. А тут ещё один крендель подтянулся, тоже лет сорока, в очочках, тоже Максу руку жмёт. Макс весь раскраснелся, довольный, ну ещё бы, за полчаса полсотни заработал.

— Шпионишь? — голос за спиной так внезапно громко прозвучал, что я аж подпрыгнул.

— Энди, твою ж через коромысло! Чтоб тебя!

Он стоит и ржёт, гад, искры в глазах так и полыхают!

— Ну чё братан твой, как?

Я кивнул на группу игроков, где Максик уже второй полтос в штаны засовывал.

Энди аж присвистнул, как врубился.

— Да, братишка у тебя далеко пойдёт, юный бизнесмен!

— Пиздецмен, — разозлился я, — больше он сюда, бля, ни ногой. Лебединая песня. А ты чего сюда припёрся? Я ж сказал тебе в машине ждать! — не, ну правда, не люблю, когда мои инструкции не выполняют!

Да, вообще-то наглости мне не занимать. На чужой машине приехал, в чужой майке разгуливаю, да ещё командую, где меня ждать. Может, у парня свои планы на сегодня, не зря же он машину мыть собрался, поди к девке какой своей мажористой намылился!

Ну привык я всё под контролем держать, у меня задатки лидера, мне это ещё в детском саду говорили, когда я всех по кроватям распределил, а себе конечно лучшую забрал. Да ещё и рядом с самой красивой девочкой. Мне, если честно, было пофик на её красоту, но все говорили, что она самая раскрасавица. Вот я и решил, что самое лучшее должно быть обязательно моё. И ни разу в жизни меня эта тактика не подводила. Но сегодня и правда перебор.

— Я подумал, вдруг тебе помощь нужна будет, — он неуверенно так мне в глаза смотрит.

— Да, помощь от тебя конечно очень существенная, Рембо. Ладно, не дуйся. Смотри, вон ещё один игрун ползёт.

И вот тут произошло непредвиденное.

Максик голову поднял и повернулся в нашу сторону, чтобы поприветствовать нового члена, прости господи, их банды шахматистов-педофилов в кавычках. А мы-то аккурат на линии огня! Как мы рванём за дуб с разных сторон! А дуб-то один. А нас-то, едрит-мадрид, двое! Вот мы лбами-то столкнулись! Ну это я фигурально говоря. Лбы целыми у нас остались, но прижаться пришлось конкретно не только к дереву, но и друг к другу. Чтобы наши белые майки незаметно было с той стороны.

Стоим мы вот лицом к лицу, дуб-то узковатый оказался, молодой ещё наверное. Для нас двоих его явно недостаточно. Чувствую, Энди аж вдохнуть боится, носом мне в плечо уткнулся и не дышит. Сколько же нам так стоять? Минуту? Две? Лучше две, чтобы наверняка Макс уже отвернулся. Стоим, руки по швам, вжались друг в друга, представляю, как со стороны эта картина Репина «Пришёл песец, откуда не ждали» смотрится! Хорошо ещё, что народ далековато с этой стороны, не разобрать издалека, кто здесь, два дурака в одинаковых майках обнимаются или один жирный дядька к дереву прислонился.

— Отомри, — говорю, — хватит, — и отодвигаюсь от него осторожненько.

Хорошо, думаю, что Андрей ничего не заметил. У меня бывает так, да. Особенно после хорошей драки, или на адреналине, как вот сейчас. Или когда мы с пацанами дурачимся, валяем друг друга. Но я ещё ни разу не спалился, хотя на самом деле я думаю, что ничего в этом ужасно-смертельного нет. Гиперсексуальность подростковая, вот как это называется, я читал. Ну и ещё то, что я с Ленкой уже почти неделю не встречался. Так. Срочно на свидание к ней. А то так недолго и до конфуза допрыгаться, скоро на фонарный столб будет вставать. Или на старух тридцатилетних с раздутой гелем мордой и накладными сиськами, буээ!

Андрей тяжело так дышит, понятное дело, минуту почти не дышал, и, задыхаясь, бормочет:

— Пошли в машину, а то, я думаю, твой брат тут до вечера будет урожай собирать.

Подумал я, подумал, и решил, что и вправду ему ничего не угрожает. У нас с ним уговор, который он ни разу не нарушал, не позже девяти домой приходить. Значит он в восемь отсюда крайний срок уйдёт. А в это время ещё светло. Не думаю, что что-нибудь ему угрожает. Да и мне на мойку уже пора, наглость конечно завидное качество, но меру тоже надо знать.

Стояк уже к тому времени опал, и можно было спокойно идти, что мы и сделали, осторожно отдалившись от дуба. Пока мы молча топали к тачке, я всё имел себе мозг, прикидывая, почему со мной такое регулярно происходит. У других парней я что-то не замечал такого. Или не заметно со стороны? Не полезешь ведь в чужие штаны проверять там обстановку геомагнитную.

И пришёл я к выводу, что у меня всё это происходит из-за того, что свой первый осознанный стояк я получил как раз с пацаном. Вот у меня психика малость и травмировалась. Мне было восемь лет, а Илье, соседу, десять. Он на мне целоваться учился в сарае. Учился-учился, и доучился. У него, кстати, то же самое произошло тогда. Но Илюха-то нормальный сейчас, как и я. У меня Ленка есть, а Илья, правда, в армии, но его девушка ждёт, поженятся они сразу, как он вернётся.

Не откладывая яйца в долгий ящик, на ходу достаю телефон и нажимаю кнопку.

— Алло, привет, Ленусь! Ты как, китти-кэт? Соскучилась? Как насчет сегодня вечером культурно пообщаться? — (а то яйца звенят уже, как церковные колокола на пасху). — Да? Ну, давай, кыс, целую тебя.

Телефон сложил, а Энди на меня смотрит с любопытством.

— Девушка твоя?

— Ага, — говорю.

— И давно?

— Что давно?

— Ну встречаетесь давно?

— Регулярно около двух месяцев. А ты как?

— Что как? — оторопел он.

— Ну есть у тебя кто?

— Ааа, — не, ну он и правда, тормоз, — нет, девушки нет, мама говорит, что рано ещё. Школу надо закончить, в универ поступить там... — он неопределённо помахал рукой в воздухе.

— Так нельзя, — авторитетно заявляю я, — маму слушать в этих вопросах бессмысленно. Для неё и в шестьдесят лет будет рано. А будешь ушами хлопать — всех девок разберут, тебе ничего не оставят. Что делать тогда будешь?

Он слюну сглотнул и странно так на меня посмотрел. Вот я всё же сволочь. Человек мне, можно сказать, весь день посвятил, а я его всю дорогу подкалываю и стебу. Я бы на его месте давно бы обиделся, а он ничего.

Майку он, кстати, мне подарил.

— Бери, — говорит, — у меня их полно.

Ну да я и машину-то ему бесплатно помыл, как и обещал, и отпылесосил, а это косарь, между прочим, стоит. Тут уже и не разберёшь, кто кому чего должен, мы уже много чего бесплатно друг другу сделали. И вправду друзья получается, что ли?

А Максику я всё равно задницу надеру, пусть только домой придёт!

Глава 5. Вот бляха-муха! А точнее, все мухи - бляхи!

Хорошо, что Макс пришел рано, перед тем, как я с Ленкой повидался. Потому что так я довольно бодро ему успел и пистон вставить, и мозги отформатировать, а вот после этого грёбанного свидания меня можно было просто скатать в трубочку, такого всего расплющенного и размазанного, и за диван запихнуть. Деморализован я был полностью и без остатка, и никакого Макаренко из меня бы не вышло.

Но обо всём по порядку.

Макс приперся довольный такой, весь сияет, в холодильник наш с ним сразу нырнул, да не для того, чтобы жратву оттуда выудить, а наоборот, из пакетика сосиски достает, молоко, и туда складывает, добытчик недоделанный!

— Мааакс! — он испуганно так обернулся, знает, что этот тон у меня тогда бывает, когда я охеренно зол.

Я его пальцем так поманил, и он настороженно подошёл. Вот злости моей не хватает! Насколько проще с ним было, когда он поменьше был и в рот мне заглядывал, хвостиком эдаким за мной везде шарился, я для него вообще царь и бог был. И всегда я знал, где он, и чем занимается в настоящий момент.

Но сейчас-то он взрослый, етит! Самостоятельный! Сам же ему сказал, дурак, как ему 12 стукнуло, ты, говорю, теперь большой, сам за себя отвечать должен, ты мой помощник и поддержка. Ну это я, конечно, сказал, чтобы у него ответственность какая-никакая появилась, какое он там большой, щенок сопливый! Но видать, ему эти слова крепко в голову засели.

Подошёл, смотрит настороженно, но где-то в глубине глаз баранье выражение. Не в смысле тупое, а в смысле — упёртое.

— Скажи мне, Максим, — добрым таким голосом начинаю, проникновенным, — почему мне в последнее время кажется, что мы отдалились друг от друга? — не, ну я могу завернуть так, что мало не покажется. А Максу и не кажется. Он знает, что ничего хорошего сейчас не будет, с таким-то вступлением. Поэтому он весь напрягся, но барана из глаз всё же не убрал.

— Мы же братья, — продолжаю я, — а братья должны не только помогать друг другу, но ещё и рассказывать обо всём, делиться друг с другом проблемами и новостями.

Он стоит.

— Вот я же с тобой делюсь? — он кивает. Ну я и правда делюсь с ним всем. Кроме того, чего ему знать не надо. А так-то, в основном, всем. А с кем мне ещё делиться? Не с маман же, которая с пьяных глаз может даже не врубиться, кто с ней разговаривает? И не с друганами моими, они конечно друганы, но шакальё ещё то.

Я у них за главного, так что субординацию держать надо, так? Я же не расскажу им, например, как лажанулся один раз по-глупому, пришёл к швабре одной с цветами, это ещё до Ленки было, а у неё там другой парень. Меня как водой ледяной окатили, я цветам этим дурацким бошку оторвал и ногами наступил. Самое прикольное, что я тогда вообще в первый раз в жизни цветы кому-то покупал. Да ещё зима была, они охрененных денег стоили.

Девку ту до сих пор помню, лицо её, как она такая виновато-растерянная вся стоит, а в глубине глаз такое мерзопакостное торжество, ну как же, два таких охеренных мачо за её прыщавые сиськи сражаться щас будут! Только обломился ей театр, я парню этому только кивнул и ушёл. Он же не виноват, что эта овца такой сукой оказалась, морду-то зачем бить?

Вот об этом же пацанам не расскажешь, я же не могу признать, что меня бортанули, как последнего лоха? А Максу всё рассказал. Одно то, что он никому не расскажет, но это не главное. А главное то, что мне почему-то перед ним не стыдно слабым показаться. Потому что он знает, что на самом деле я сильный, такой сильный, что могу позволить себе иногда быть слабым. Да, меня в тот раз даже на слёзы пробило. Обида просто душила и выливалась слезами, хоть это и не по-пацански вовсе. А Макс сидел рядом, мою голову на колени положил и гладил меня по волосам. И мне ничуть стыдно не было. И сейчас не стыдно.

— А ты мне ничего не рассказываешь, чем ты живёшь, какие у тебя интересы и проблемы, мне ведь интересно!

Он голову в плечи вжал, начало разговора ему не нравится, ну, а конец-то и подавно не понравится!

— Вот я, например, сегодня работал на автомойке. Машины мыл. Помнишь, я тебе про Андрея рассказывал? — дождался кивка и продолжаю. — Так вот, и он приезжал на своей инфинити, я её тоже вымыл. Так весь день и прошёл. Ну, а ты сегодня чем занимался?

«Отдыхал? Каникулы ведь?»

Киваю головой.

— А ещё?

«Гулял?»

Уже теплее. Хорошо.

— Куда ходил?

«В парк ездил».

Допустим. Это ему не запрещено, но, вообще-то, договор у нас на такие вещи отпрашиваться. Ну да ладно, небольшой грех.

— Что там интересного видел, чем занимался?

«Гулял, в шахматы играл».

И не врёт ведь, сучонок! Не врёт! Но и правды всей не говорит.

«Всё?»

Ну, тут он меня обыграл, конечно.

— Нет, не всё, — говорю, тяжёлую артиллерию разворачиваю, — давай теперь с тобой сыграем. Только у меня полтинника нет. В долг поверишь?

Смотрю, Максик мой побледнел и дёрнулся. Но всё равно смотрит в глаза, как учил. Мой брат, всё же.

— Макс, я всё видел.

Молчит. Сопит. Смотрит.

— С сегодняшнего дня начинаются санкции. В парк больше не поедешь. Сидишь дома. О времени проведенном отчет составишь по минутам. В письменном виде.

Он вскинулся, глаза злющие, слёзы в них дрожат. Ну да, я самодур, а как иначе? У меня до сих пор в глазах мальчики кровавые, как только я того пенса-педофила вспомню. Конечно он, может быть, и нормальный человек, никто не спорит, но вид-то у него педофильский!

Я, похоже, ненормальный брат, а попробуй тут нормальным быть, если у меня с семи лет самый большой ужас в жизни — это мысль о том, что с этим щенком безответственным что-нибудь произойдёт! Тут кто угодно заикой станет! Однако надо с ним помягче, что ли? Вон уже нос покраснел. Он же и правда хочет мне помочь, деньги совал, взрослым хочет себя почувствовать... Эх!

Я его тяну за руку и сажаю к себе на колени, как раньше, хоть он сейчас и тяжёлый как лось! Он не сопротивляется, хлюпает уже вовсю.

— Макс, пойми, это же небезопасно.

«Безопасно».

— Нет. И потом, вдруг проиграешь, а денег нет. Чем расплачиваться будешь?

«Я не проиграю».

— Ну, а вдруг? Отвернёшься, а у тебя ферзя с доски сопрут, — он смеется на мою шутку сквозь слёзы, и меня тоже малёк отпускает.

— Я серьёзно. Вдруг на педофила какого нарвёшься? Выебут тебя во все дырки и на куски разрежут. Где тебя потом искать?

Ну, это я, конечно, его специально пугаю, хотя вон, телевизор включишь, там эти педофилы прямо кишмя кишат. Буквально педофил на педофиле сидит и педофилом погоняет. Тут лучше перестраховаться. Конечно, в жизни, думаю, их не так уж и много, хотя... вслух про это не говорят, но были у нас в посёлке какие-то мутные такие случаи. Давно, правда, но тут лучше, как говорится, перебдеть.

Макс ладно бы ещё в меня пошёл, а то худенький такой, как девчонка, глаза большие, носик точёный, губы такие припухшие, короче, мечта маньяка. Надо его будет на бокс отдать. Хотя нет, нос мне его жалко. Тогда на айкидо. Точно. Прямо с первого сентября и пойдёт.

— Ты, — говорю, — вот что. Если хочешь денег заработать, будешь мне на автомойке помогать, там вечно рук не хватает.

Он кивает, а я думаю, что до конца августа как-нибудь дотяну, а потом сентябрь, школа, он вечно в библиотеке после уроков пропадает, вот этот момент шахматный мы и обойдём, и забудем благополучно.

Погладил я его ещё по голове и с колен спихнул. Он судорожно вдохнул ещё пару раз и снова в холодильник полез. На этот раз уже за едой.

«Ты будешь?»

— Нет, — говорю. — Я пройдусь пойду.

В общем, пошёл я на своё последнее свидание. Почему последнее? Сейчас узнаете. Лена такая красивая пришла, хоть она и из ЭМО, как и все, и с деньгами, стало быть, неважно, от слова нет совсем, одевается всегда очень стильно. То у сестры платье старое возьмёт и сарафан из него состряпает, то джемпер свяжет, то ещё что-нибудь.

— Куда пойдём? — на самом деле мне хотелось сразу. Но не потащу же я свою девушку с порога трахаться, их же сначала выгулять нужно, поговорить там, пошутить, они же все как лани всполошенные. Чуть что — сразу брык — и в несознанку. Настроение там испортилось (и сразу становится понятно, кто в этом виноват), голова разболелась, придет кто-нибудь. Кто придёт, ептыть? Вечером в лесу? Снежный барс? Или в гараже у Чили, когда он заперт изнутри на ключ? Или у тебя в комнате, в три часа ночи, когда не только весь посёлок дрыхнет, но даже комары уже не поют, баиньки ушли?

В общем, валить и трахать сразу нельзя. Это я давно уже понял. Надо ритуальный танец исполнить. А лучше два. Несмотря на то, что в штанах уже тесновато. Тут, кстати, очень к месту шутка о танцорах, и сдаётся мне, что её танцоры сами придумали, в схожих обстоятельствах!

— Давай на пляж, жарко.

Ну, на пляж, так на пляж. Я и не надеялся на сразу.

Хорошо здесь, даже вечером хорошо! Река у нас огромная, широкая, великая и русская, пляж — песочек жёлтенький, горячий ещё, вода хоть и не кипяток, но вполне себе тёплая, солнце садится за горизонт, красиво так.

Ленка разделась, и тут я очень даже быстро охуел. Я ж не дурак, в прошлый раз она в вязаном купальнике была, красивый такой, она ещё хвалилась им, что из журнала какого-то схему взяла, и сама связала. А этот купальник ну явно не ею сшит. Стразы там всякие, клёпки, металлическая брошка на заднице с надписью фирмы. Да знаю я, сколько такие купальники стоят! И сарафан новый у неё, я сначала подумал, что из сундука тряпьё как всегда достала и перешила, ан нет! Она сняла его, наизнанку вывернув, а там на шкирке макс мара написано, тоже как билет до луны стоит!

Я подобрался весь, молчу.

Она сразу моё состояние заметила и не стала тянуть. Я думаю, она меня для этого на пляж и притащила, потому что надеялась, что на людях я ей рыло не начищу. И разделась быстренько тоже специально, видимо, решила, что налюбовавшись на её такую невъебенную красоту в заморском купальнике, не смогу на неё руку поднять. Только напрасно она это себе придумала. Я и так бы ей в морду не дал. Не смог бы. Не то, что я какой-нибудь джентльмен, а просто не смогу. Да и убить могу сразу, девушки ж создания воздушные.

— Редик, — она присела рядом со мной на песок, я в это время не на неё смотрел, а на солнце, которое уже наполовину скрылось за горизонт, за синюю цепочку гор на том берегу реки. Пришлось сощуриться, а то глазам было больно.

— Нам надо поговорить, — охеренно, бля! Я не знаю более удачного начала для разговора! Последний дебил сразу поймёт, что ничего хорошего он сейчас не услышит.

— Говори, — говорю, и голос у меня такой сиплый, будто я неделю без просыпу пил.

Она молчит, не знает, наверное, с чего начать. Ну и я молчу.

— Я, — она прокашлялась, — хочу уехать отсюда.

— Я тоже, — говорю, — мы с тобой уже об этом говорили.

— Ред, ты умный. И удачливый. У тебя всё получится. Ты разбогатеешь и уедешь.

— Я знаю.

— Но перед этим пройдёт много лет.

Я молчу. А что мне сказать? Это так, банк я ограбить не смогу. Хотя, может, и смогу, но не стану.

— Может даже пять, или десять.

— А тебе надо сейчас.

— Да.

— И ты нашла того, кто тебе подходит.

Блять, неужели это правда? Ну скажи, что это не так, скажи, что пошутила по-дурацки, что купальник взяла поносить, а к сарафану пришила эту дебильную этикетку, чтобы подруг в универе подразнить, ведь твои-то платья, самой сшитые, на самом деле ничуть не хуже...

Молчит. А у меня дежа вю. Хотя не так. Дежа вю — это ведь то, чего не было? А тебе кажется, что это уже когда-то было?

А у меня уже так было, тогда, с цветами. Тут то же самое, только без веника. Потому что я их больше никогда не покупал никому. И не куплю.

Я встаю, отряхиваюсь и одеваюсь. Даже купаться расхотелось.

— Редик...

Я ухожу, не оглядываясь. Всегда так делал. Хотя, если правда, то не всегда. Просто когда тебе семь лет, и ты осознаёшь, что единственный человек, который тебя любил, и которому ты был нужен, уходит от тебя, насовсем, а ты понимаешь, что ничего не поможет, не остановит её, обнимаешь её, целуешь в морщинистую щёку и слышишь гулкие слабые удары её сердца, всё реже, всё слабее, она, чтобы не пугать тебя, не жалуется, только слабо дышит и гладит тебя по голове и тихо шепчет:

— Ты только не бойся. Всё будет хорошо. Деньги там, под третьей половицей, в подвале, помнишь? — Я киваю головой. Она мне говорила много раз. — Только маме не давай.

А потом она мне сказала:

— Жарко, Редик. Сними мне носки, — у неё ноги всегда мёрзли, она в носках днём и ночью была.

Я снял ей носки и взял стопы в ладошки, старенькие ноги с венками, с аккуратно обрезанными желтоватыми ногтями, и держал в руках, они были ледяными. И мне не было противно. Когда она перестала дышать, я сразу это почувствовал, зарыдал вслух и стал целовать эти холодные, морщинистые, уродливые, самые прекрасные в мире ноги. Через час встал и пошёл к соседке, у которой был Максик. Она его с утра отвела туда за руку, сказала, что у неё дел много сегодня, а я ей помогу.

Вот в тот день я и понял, что люди иногда просто уходят, это как солнце садится, и остановить его невозможно.

И человек, если уж решил для себя, он всё равно уйдёт. Наверное, она права, такой красивой девушке и правда нечего делать в нашем гадюшнике, но всё же, всё же, блин, как больно-то! Я всё же думал, что у нас надолго это всё, думал, подтянусь в школе, попробую в универ на бюджет поступить, там есть такие факультеты, на которые никто не идёт, балл вполне терпимый. Ну, это чтобы в армию не идти, а там война план покажет. Не захотела она ждать. Ей нужно всё и сразу, ну да, Лена — она такая. Амбициозная.

Я далеко не ушёл, так, отошёл на другой конец пляжа и краем глаза всё же за ней наблюдал, ругая себя за малодушие. Она меня звать больше не стала, и правильно, успела меня изучить за эти полгода, что мы знакомы.

Оделась, взяла босоножки в руку, и как я, олух, не обратил внимания на них в первую секунду? Одежду-то можно сшить, связать, а обувь-то не сделаешь! Из старых сестринских сапог босоножки не вырежешь. Маноло Бланик, кажется, босоножки, я на надпись на стельке обратил внимание потом.

И потопала она, в последних лучах заходящего солнца, в сторону дороги. А там, оказывается, и машина её поджидает, серебристая такая, отсюда марку не разглядеть. Вот и уехала от меня моя любовь, растворившись в лучах заката, как в дешёвом бульварном романе.

Вот поэтому-то, как я и сказал вначале, расплющило меня и размазало, в трубочку можно скатать, и под шкаф запихнуть, как ненужный половичок. И воспитатель из меня для Макса был бы в этот момент просто никакой. Сил оставалось только на то, чтобы до дома доплюхать, раздеться и завалиться в постель.

Максик, не знаю как, но моё состояние прочухал, с вопросами лезть не стал, только шмотьё моё с пола собрал, своё тоже, ещё что-то там пошарил, и попёрся на кухню стиралку заряжать. Я сам удивляюсь, как она ещё в нашем вертепе жива осталась, наверное из-за того, что мама наша, даром что беспросветная, подвинута на чистоте, стиралка и для неё очень важна. Каждый день что-нибудь туда да и засунет, это у неё на уровне инстинкта, как у енота-полоскуна. Дядь Коля, когда ещё жив был, прикалывался часто на эту тему, он что-то там намудрил со столбом электрическим, часть дома у нас по счётчику идёт, а часть напрямую подключена, и стиралка тоже. Так что стирать можем хоть круглые сутки.

Глава 6. Скажи мне, что ты пьёшь, и я скажу тебе, кто твой друг

Ворочался я, ворочался, вот вроде и спать хотелось, а прилёг — и никак. Да и время-то детское! За стенкой шум и пьяные беседы, Макс в наушниках сидит в ноуте, а я думать ни о чём не могу, всякие мысли дурацкие в голову лезут, блин!

Поднялся я, снова оделся, но уже в шорты, джинсы-то мои Максик успел запустить в стирку.

«Ты куда?» Он волнуется, не хочет, чтобы я в таком настроении уходил.

— Пойду прогуляюсь, — он нехотя кивнул головой, и я, проскользнув через нашу кухню, где человек пять уже в говно накушавшись были, вышел. Хорошо, что мы на первом этаже нашего здания барачного типа живём, и выход рядом, хоть не нужно среди этих рыл соседских шариться по коридору.

На улице благодать! Вот где понимаешь, что в природе всё совершенно, кроме венца, мать его, творения! Один из которых кстати, кажется, сейчас блюёт за углом дома.

Я вышел со двора и неторопливо пошёл по дорожке. Кайф! Вечер, тоненький месяц с неба светит, как ниточка на чёрно-фиолетовом небе, я порылся в кармане, нашёл там блестящую монетку, ещё с прошлого месяца её не выбросил, и подразнил месяц со специальной присказкой, которую я вам не скажу. Мне бабушка её ещё говорила.

Денег тех, кстати, что под доской, довольно много было, и я ни копейки зря не потратил, только на еду и на одежду тёплую для себя и для Макса. Ну я ему, конечно, только ботинки покупал, так-то одежду ему пришлось мою донашивать. И где-то с семи до четырнадцати лет мы с ним нормально так жили, ну, а потом уж деньги всё же кончились, да к тому времени я и подрабатывать начал уже.

Ноги сами принесли меня в гараж к Чили, где, судя по свету, пробивающемуся сквозь щели, и дружному гоготу, была вся наша компашка.

— Привеет, какие люди! — ооо, да здесь, по ходу дела, веселье в полном разгаре!

— Садись, Ред, давай, Бурый, плесни ему! — это Чили раскомандовался.

Миха плеснул мне в пластиковый стакан водяры. Я глотнул малёк, хоть и не люблю её, и так мне тошно что-то стало. То ли от запаха этой водяры палёной, то ли от рож их, уже хорошо набратых, а скорее от того, что, ну, вот как объяснить? Я только что эти же вот рожи видел у себя на кухне, только на двадцать лет старше, отёкшие, небритые и вонючие. И чё? И к ним же и пришёл сейчас. Вот блин, засада!

— Дай ему пыхнуть, что-то он у нас сегодня какой-то неродной! — это уже Санёк ржёт, укуренный в пол. Вот он и трезвый-то дурак, куда ему ещё и траву?

— Не, — говорю, — не могу, у меня у Макса на запах травы аллергия, — придумал я её тут же на ходу, эту аллергию, просто неохота мне сейчас с пьяными мордами разговаривать. Зря я вообще сюда зашёл.

— Чё тты с этим придурком всё возишься? Ммамка ему, что ли, родная? Ты ему ещё титьку дай пососать. Или ещё...

Бамс! Ну, я-то разговоры долгие не люблю, а на тему брата тем более. И Санёк это прекрасно знает, просто сейчас уже полный дебил от водяры и травки, и сам не понимает, что лепит. Так что пусть пока с расквашенным еблом полежит на заплёванном полу, ему полезно. Я его несильно стукнул, больше для того, чтоб он ещё чего не сморозил, за что его отпинать по полной пришлось бы.

— Ладно, веселитесь тут, а мне пора, — и я к двери пошёл.

— Стой, Ред, он же дурак, подожди, посидим давай, нормалёк всё, — это Чили беспокоится, он у нас голубь мира такой.

— Нет, пойду я, пока, — и ничего мне не пора, похожу ещё, погуляю, только один.

На свежем воздухе настроение у меня нисколько не улучшилось. И глоток водки не подействовал, даже то, что больше этих рыл рядом нет, не радовало.

Пока ходил, гулял бездумно, совсем уже стемнело, небо не фиолетовое, а чёрное стало, звёзды на нём яркие, как только в августе бывают, крупные и яркие. Даже млечный путь виден. А тоска внутри всё больше и больше.

Ба! Да пока я себе душу травил, не заметил, что рядом, оказывается, с яблочным садом прохожу, ну где мой знакомец новый живёт. И свет вон у него горит в комнате, которую он мне показывал. Сидит, наверное, или фильм смотрит, или в контакте каком-нибудь. Друг мой самопровозглашённый.

Я думаю, если бы не тот глоток водки в гараже, вряд ли я на такое решился бы тогда. На меня вообще алкоголь плохо влияет, наследственность, видно, тяжёлая. Не то что я дурею, мозги вроде нормально работают, но на подвиги конкретно тянет. Море, как говорится, по колено, облака по ... Вот и тут так же вышло. Ну и с одной стороны, он сам со мной дружить хотел, верно? А с другой стороны, меня жуть как поговорить тянет, хоть с кем-нибудь, хоть даже с собакой какой безродной. А если рассудить, Энди ведь лучше собаки, так?

Ну и я, не дав себе времени подумать (глоток водяры, помните?) быстро направляюсь к глухим воротам с калиткой и трезвоню, как звонарь в колокол.

— Здрасьте, Сергей Иваныч, — говорю морде охранника, которая в решётчатом окошке показалась, — я Ред, друг Адриана, помните меня? Он меня в гости звал.

И вижу я по этой морде, что меня он не только помнит, а что я ему ещё и активно не нравлюсь. И тогда не понравился, днём, а уж ночью, да ещё с запахом сивушных масел изо рта и подавно. Однако слова Энди он помнит, и ослушаться его не может. Позвонил всё-таки, зараза, по внутреннему телефону, потом угукнул и отворил калитку. Я за это время уже признаться, передумать успел, но не пойду же я теперь назад копытами, пришлось зайти и протопать по уже знакомому пути в комнату Энди.

Блин, как мне неудобно стало, всё-таки пьяный я немного дурак, не сообразил, что уже ночь на дворе. А парень, судя по всему, уже спать собрался. Постель у него во всяком случае, разобрана была, и сам он в домашних штанах в таких, лёгких, и в маечке. Наверное, излишне говорить, что она была беленькая.

Но парнишка так обрадовался, что я пришёл, что мне стало невозможно сказать что прости, мол, я ошибся дверью и адьёс.

Опять он застрекотал как сорока, что-то о том, чем он занимался сегодня после нашего в парке приключения.

И впрямь, это только сегодня ж утром было, вот насыщенный день получился!

Чирикает он, короче, как будто бы это мне интересно! Но слушаю, киваю, а у самого на душе кошки скребут, разговор с Ленкой из ума не идёт. И мысли такие мерзкие в голову лезут, что если бы я был такой, как этот Андрей, ну не внешне, конечно, хотя у него с внешностью всё отлично, а такой же мажорик, с машиной, с домом шикарным, с садом, с охраной и прочее, то никуда бы она не ушла, сидела бы возле меня как миленькая. И мне вдвойне мерзко от этого стало.

Не то, чтобы я ему завидовал, нет, да и знаю я точно, что будет всё это у меня, у меня всегда так получается, что если цель ставлю, то всё равно её добьюсь. А вот то, что она такой циничной оказалась внутри, было как-то... неприятно. Хотя я понимал, что нас по большей части секс связывал, ну и ещё мне нравилось, что она самая-самая, а ей, наверное, то же самое во мне нравилось.

Блин, это был мощный удар по моему самолюбию, вот как я в конце концов смог назвать это чувство.

Энди тем временем подорвался, что-то там притащил из бара, орешки какие-то, смесь сухофруктов, бокалы достал и офигеть, коньяк, я такой только в кино видел, барон Отард, да ещё и ХО! Он же стоит как десять моих почек!

Я тут же представил себя с десятью почками и рассмеялся невпопад. Но пришлось кстати, потому что пацан, кажется, в это время пошутил, и решил, что я именно над его шуткой смеюсь. И сам рассмеялся вместе со мной. А смех ему очень идёт. Кому он не идёт, скажете? Да вот нет, у него как-то по особенному глаза засияли, и лицо такое светлое что ли, стало, совсем как у ребёнка. Да он и есть ребёнок, соврал, наверное, что ему семнадцать.

— А мама тебя не заругает? — спрашиваю, кивая на бутылку.

— Неа, она мне доверяет, — он уверенно так кивнул и коньяк по пузатым бокалам специальным разлил.

— И как я вижу, напрасно, — я имел в виду его бар, где стояла куча таких же дорогих бутылок, разноцветных, красивых, и большинство из них переполовиненные.

Да мой мажорик-то, как я погляжу, начинающий алкоголик! Сублимирует, наверное, отсутствие друзей выпивкой, сидит вечерами в одиночестве и лупит дорогой коньяк.

Тем временем он поднял бокал, посмотрел его на свет, погонял там маслянистую коричневую жидкость, опустил нос в бокал, потянул воздух и зажмурился. И точно алкаш, вон как будто кот валерьянку свой коньяк нюхает, алкоголик юный!

— За что будем пить? — спрашивает меня, а сам улыбается, и ямочка у него на левой щеке, блин, ну чисто ребёнок.

— За милых дам, — говорю, — хорошо, что сейчас их с нами нет.

Он аж сухофруктом подавился, закашлялся. Я его по спине похлопал, а он сдавленным сиплым голосом таким спрашивает:

— А это что за тост такой, к чему ты это сказал? — и снова кашлять принялся.

— Пей давай, прокиснет, — говорю ему, а сам решил проследить, как он пьёт. Ну не как водяру же, как парни в гараже, залпом. Мне ж тоже интересно как надо, вдруг я на приём к испанской королеве попаду и опозорюсь, мальвазию какую прямо из боттла хряпну. Надо заранее подготовиться!

Он ещё раз понюхал, чуть пригубил, сделал маленький глоток и во рту его покатал, потом гляжу, всё же проглотил, и глаза даже чуть прикрыл от счастья.

Я не будь дурак, также так делаю. Мамадорогая! Будто цветы расцвели во рту! И вкус такой, волшебный, спиртягой совсем не отдаёт, а дубом, цветами, даже орехами как будто. И тепло от него сразу в груди, желудок не скручивает жгутом, а наоборот, ласкает! Теперь понятно, почему цена такая, всё правильно.

Он тут же наполнил снова и говорит:

— Ред, ну правда, ты меня удивил. Случилось что? — типа, друг он мне, волнуется.

Я помолчал немного, ещё коньяк пригубил и тут меня как прорвало. Мало-помалу я ему всю историю с Ленкой выложил. Синдром случайного попутчика, слыхали? Вот он и есть. Только разница в том, что мы никуда не едем, а просто в разных мирах с ним живём, и не пересечёмся больше. Ну разве что он в мой гадюшник зайдёт, при мысли об этом меня аж смех разобрал, прямо посреди моего рассказа. А я-то думаю, больше сюда ни ногой. В первый и последний раз я здесь в гостях.

Так мы с ним незаметно около половины бутылки уговорили, я сначала не хотел больше пить; после второго бокала, не хочу, говорю, напиваться с горя, да и не горе это для меня, так, наука лишняя, горькая правда жизни.

Но он заявил, что напиваются дешёвым бухлом, а хорошим коньяком напиться невозможно, это произведение искусства, и его смакуют, чтобы полнее ощутить радость жизни. (Вот как завернул, мажорик. Надо запомнить такую красивую фразу). Так что продолжаем, говорит. Коньяк на него хорошо подействовал, он розовый стал, скулы горят! Ярко-синие, королевские, блин, глаза прям как сапфиры сияют, зрачки огромные. Языки у нас развязались, а болтать с ним так прикольно, оказывается, и с юмором у него отлично. Сидим, про нашу слежку за Максом вспомнили, ржём над педофилами этими недоделанными.

И тут он мне говорит.

— Счастливый ты, Ред! — это я-то счастливый? Не понял! Кто из нас на апельсиновой инфинити разъезжает? Кто у нас ХО вёдрами лакает? Это я всё ему и высказал тут же.

— Да разве в этом дело? Вон у тебя друзей полно, и отношения уже были, с девушкой. А я, вот не поверишь, с девушкой ни разу не целовался даже!

Ну думаю, и правда золотая клетка какая-то, реально. Или маман его так запугала, мол, с нехорошими девушками не водись? А куда парню гормоны девать? В алкоголе топить, что ли? Странные у него родители, тачку без прав можно, коньяк можно. А девку — ни-ни. Хотя, может быть, они аферисток боятся, у богатеньких ведь как? Им качественный наследник нужен, это у голытьбы кто вылез, тот вылез, следующий получится лучше. А у богатых сначала прыгают, чтоб невесту выбрать, потом скачут, чтоб забеременела, годами пыхтят, потом, чтоб выносила, не скинула за девять месяцев, почти за ноги подвешивают деваху, чтоб плод удержался.

Потом, не успеет родиться, тут же лечить начинают. Потом учить, потом снова лечить, но уже у психиатра. Не удивительно, что они все заикаться начинают, как только речь о внеплановых девках заходит, не одобренных их комиссией. Тут ведь, как я понимаю, хотят брак с первой попытки, чтоб без развода капиталов в будущем обошлось.

Но это, конечно, бред. Парню полюбасу надо общаться с противоположным полом, и как можно теснее! Вот такой мой девиз. Я уж года два под этим знаменем марширую.

И тебя научу, сказал я ему после этой своей пламенной тирады, в течение которой он сидел, уши прижав свои, уже довольно от алкоголя красные.

— Тебе хоть нравится кто-нибудь? — спрашиваю, — есть такая, ну, там в школе твоей мажорской. Или где.

— Да есть, — мямлит так вяло, а сам красный как рак.

— Ну так поцелуй, — говорю, — на какой-нибудь дискотеке. Если нравишься — сразу понятно будет.

— А если нет? — блеет уже заранее испуганно, видно, представил себе в красках, как это ужасно, и зассал.

— А если нет, то самое страшное — в глаз получишь. Но это автоматически приведёт к твоей популярности у других, не таких тупых куриц, и твои акции взлетят в небо, — я когда напьюсь, красноречие прямо так из меня и прёт, — а самое не страшное, но самое противное — «останемся друзьями» — просюсюкал я, кривляясь, как мне одна девка выдала год назад.

Вот на самом деле я не понимаю, какие такие друзья могут быть? Пивасик, что ли, я с ней, с овцой, пить буду? Под футбол? Или платье ей выбирать? Или сплетничать по телефону. Ну бред же, какие друзья? Хотя, у мажоров, может, всё и по-другому?

Но он, видать, уже идеей этой воодушевился, потому что разулыбался так пьяненько. А потом заплетающимся уже языком выдал:

— Тебе легко говорить, а я девушек не целовал ни разу, вдруг на смех поднимут, я ж не переживу!

— Подумаешь, бином-ньютона! Иди сюда, покажу.

— А? — он испуганно так на меня воззрился, как будто привидение увидел.

А меня уже понесло. Что-что, а учить я люблю. У меня, может, талант пропадает. Педыга. пидога. педа-го-ги-чес-кий. Тьфу ты, еле вывогова. еле произнёс, вот.

И за руку его притянул, к себе боком на колени — шмяк! Он даже квакнуть не успел, как уже в тисках оказался.

— Смотри, — говорю, — смотришь ей в глаза, — и смотрю ему в его королевские глаза, синие, как небо, пьяные, как ежик в тумане. Ну, хоть страха там нет, и то спасибо.

— Руку ей на загривок кладёшь, во-первых, ей приятно, а во-вторых, чтоб не вздумала удрать. И тихонечко, только очень медленно, чтобы не вспугнуть, приближа-ааешься, продолжая смотреть прямо в глаза. Не переставай болтать какую-нибудь чушь, типа, ты так заговорился, что не заметил, как приблизился так сильно, что уже говоришь ей прямо в губы, — всё это я говорю, постепенно и неуклонно к нему приближаясь, и впрямь говорю уже прямо в губы, шепчу так тихо, что еле слышно.

Тут он глаза прикрыл, вот как раз этот фокус я и хотел ему показать, поэтому заранее не говорил, что, мол, это непроизвольно происходит, глаза сами закрываются перед поцелуем.

И после этого я, как и хотел, легонько коснулся его губ своими. Я хотел? Да, блин, я хотел! Он такой растерянный был, такой перепуганный, сердце у него колотилось как бешеное, щёки пунцовые, и я захотел. И что тут такого? Это же просто поцелуй, физиология. Опять же, должен я его научить, верно? Должен. Чтоб потом не стыдно было его в плавание отпускать на просторы большого секса.

Он от касания вздрогнул так, и чуть губы приоткрыл. Я — раз туда, языком. И зубов легко коснулся, а потом втянул его губы, не сильно так, а нежно, осторожно, и затылок его поглаживаю кончиками пальцев, перебираю волосы.

Вдруг он рвано так вдохнул, и я опомниться не успел, как он ко мне языком в рот полез! Вот это, думаю я, ученичок! Чуть не до гланд меня проверил, все зубы пересчитал! И я даже не заметил как такое произошло, что он уже не боком на мне сидит, а верхом, мои бёдра оседлал и засосал так, что у меня искры из глаз посыпались! Ну, а что, я тоже человек, у меня, кстати, секса как не было две недели, так и нет, сегодняшний облом очень болезненно на моих яйцах сказался! Так что крышу мою бедную снесло за пару секунд.

Вначале я пытался отстраниться, чтобы он стояк мой не почувствовал, а потом плюнул уже на всё и под майку ему руками залез, чтобы уж наверняка извращенцем себя почувствовать. Тем более, что его-то руки уже давно по моей спине шарят, машинально, наверное.

Долго мы не продержались сидя, равновесие потеряли и завалились на его диван, и через две минуты он ахнул и задрожал, всхлипывая мне в шею. Вот так поучились, блин! Кто же знал, что он таким чувствительным окажется, вот что значит, полное отсутствие у парня секса в жизни! Я, чёрт, себя чувствую, как будто солдат, растоптавший ребёнка, или, на худой конец, трахнувший монашку. Вот блин...

Но показывать, что я шокирован, конечно, нельзя. У этой фиялки нежной вдруг психотравма какая случится, потом на всю жизнь отпечаток будет. Надо сделать вид, что ничего не произошло особенного. Я отстранился от него, а он почти без чувств валяется на диване, тяжело дышит и глаза прикрыл. Может, он заснёт и подумает, что ему это только приснилось? Осторожно встаю и иду в ванную, чтобы решить свою очень настойчиво стоящую проблему.

Когда возвращаюсь, он уже глаза открыл и отдышался, а глаза безумные, ещё и коньяком промытые, в общем, красота синеглазая. Со сном не прокатило, да. А жаль, мысль-то хорошая была!

— Давай, — говорит, — теперь я тебя поцелую!

Ага, типа, сейчас это я его целовал, вот это он даёт!

— Ты, — говорю ему строго, — меня обманул, а я, между прочим, твой учитель. Ты же целуешься так, как будто всю жизнь только этим и занимался? Колись давай!

Он что-то мямлит, не понять, что.

— Громче, — говорю.

Он вздыхает и бубнит:

— Ну, я, это... на помидорах тренировался...

Тут я как заржу! Как только представил эту картину, просто до колик в животе, катаюсь по дивану и остановиться не могу. Он, глядя на меня, сначала обидеться решил, надулся, как мышь на крупу, а потом видит, что я останавливаться не собираюсь, сначала улыбнулся, а потом тоже прыснул. Так мы с ним до изнеможения смеялись минуты две, потом, когда я смог говорить, еле выдавил из себя:

— И скольких убил под это дело?

— Килограмма два, — говорит, — потом томатный сок сделал и выпил.

И тут я снова закатился, ну и он тоже.

Видок, у него, конечно, был ещё тот. Расхристанный весь, с пунцовыми губами. Глазищи синие, чистые, как стакан морской воды, пятно мокрое на майке от спермы, опять, поди выкинет, в стирку западло отдать.

Да и у меня вид тоже не лучше, только что в ванной на себя смотрел.

Вот это сходил в гости к другу, блин! Ну да ладно, стыдно мне завтра будет, когда я проснусь, а сегодня, под стресс от Лены, под Отард ХО и оргазм после поцелуя этого парня, почему-то не стыдно, а очень даже охуенно.

Ну, ладно, пора завершать этот денёк.

Выпроваживай меня, говорю, пока меня твоя мама веником поганым не погнала.

— Нет, — говорит, — ну куда ты такой бухой пойдёшь, ночью? У меня гостевая комната есть, оставайся!

— Нет, — говорю, — уж лучше вы к нам! — Тут же представил себе эту картину и снова заржал. Ну и он со мной тоже, глядя на мои покатушки.

Блин, вот не был бы он из мажориков, может быть и подружились бы. Так-то он нормальный парень, во всяком случае, не напряжно с ним и весело. Но сейчас, чувствую, достаточно уже мне общения. Неправильно это.

Вы что, насчёт поцелуя подумали, что неправильно? Да нет, я по таким мелочам не загоняюсь вовсе. Если за всё такое переживать, то никакой переживалки не хватит. Я вообще понял, что неправильных вещей в мире не так уж и много. Это, во-первых, то, что касается опасности для здоровья и жизни. Ну вот, например, бухим за руль сесть и по трассе догонялки устроить. Или курить там как паровоз, от этого рак бывает, а я хочу жить долго и счастливо, и умереть в один день. А во-вторых, такие вещи, после которых на себя в зеркало смотреть противно. Это если подставишь кого-нибудь, или подведёшь сильно так, по-крупному. Это для себя самого нельзя. И неправильно таких друзей иметь, которые тебя коньяком за десять тысяч угощают, а ты максимум полторашку пива можешь дешёвого поставить.

А всё остальное можно пережить. А уж что там люди про меня думают, да кто они такие, эти люди? Помню, какая-то баба была, кажется, актриса или модель, вечно всех шокировала своими выходками. То в брюки нарядится, самая первая из баб, то с девкой поцелуется на людях. Случайно её слова прочитал, там что-то вроде того, мне похуй, что вы обо мне думаете, потому что я не думаю о вас совсем. Вот хоть баб недолюбливаю, но под каждым словом подпишусь!

Так что домой я шёл совершенно расслабленный и довольный, еще под действием классного коньяка.

Нет, несмотря на сегодняшний шок от Ленкиного предательства, жизнь всё-таки неплохая штука.

Так я думал до той минуты, как переступил порог собственного дома.

Глава 7. Без названия, и скоро сами поймёте, почему

Поперёк коридора валялся Олег Викторович, друг и соратник Петра Степановича, по своему обыкновению укушанный в полное говно, причём в прямом смысле этого слова, потому что запах распространялся совершенно недвусмысленный. Довершала чудную картину лужа блевотины, в которой вышеупомянутый кавалер ордена бутылки и гранёного стакана заснул молодецким сном. И ладно бы, бля, на кухне, где вся эта компания бухала, так нет же, сука, в дверях в туалет и ванную, в которую он, видимо, стремился всем сердцем, но пал на полдороге, преданный собственным организмом.

У меня от злости и бессилия чуть слёзы не выступили. Хорошо, что Макс спит, но он ведь проснётся рано, пойдёт в туалет, а там!

За ноги я этого уёбка оттащил назад в кухню, где уже было массовое захоронение товарищей по оружию, и закрыл дверь. Хотя было у меня огромное желание отпинать его по полной программе.

Вот ирония судьбы, полчаса назад я наслаждался букетом коллекционного коньяка, а сейчас вынужден, надев перчатки до локтей, убирать чужую блевотину, офигеть! Но не Макса же мне заставлять, верно? А маманька только к обеду, дай бог, проснётся...

В общем, мой молодой организм, перенервничавший накануне, спал сном праведника аж до полудня. Проснулся я один в пустой квартире, как рыцарь на перекрёстке. Только коня мне не хватало. И стал думать, направо мне пойти, то есть на работу, хотя сегодня у меня и выходной, но там всегда дела есть? Или налево, то есть на пляж? Или на месте остаться и ещё поспать?

Голова после вчерашнего коньяка не болела, а только чуть подкруживалась. Нет, не спать, не спать. Вставайте, граф, вас ждут великие дела, командую себе, уж больно слоган красивый, я его часто повторяю про себя. И сразу хочется сделать что-нибудь хорошее. Ну, или плохое. Это уж как карта ляжет. Джинсы мои уже высохли, их Максик вчера аккуратно развесил. Кстати, а где он сам-то?

Нашариваю телефон и пишу ему, спросонок промахиваясь мимо кнопок.

Ответ приходит через минуту.

«Я на пляже. Всё нормально. Приходи».

Ага. Ну, на пляж, так на пляж. В квартире никого, вчерашняя братия уползла, унося с собой раненых и убитых, как актёры во времена Шекспира со сцены уходили. Это нам на уроке литературы практикант рассказывал. Нашей-то училке насрать на Шекспира с высокой ёлки, она нам читать задаст какую-нибудь повесть, а сама дрыхнет на стуле, или читает тоже, дамский роман. А этот парнишка такой забавный был, он за два месяца практики своей нам больше рассказал, чем Ирина Сергевна за три года.

Всё же я выбираю шорты до колен, жара уже сейчас убийственная. На кухне чисто, даже не верится, что вчера вертеп был. Только запах отвратный. Ну да я всё равно есть в комнате буду.

Завтрак у меня вышел — загляденье. Сосиски, которые Макс, добытчик мой вчерашний, притащил, чай и хлеб белый, красота! Ещё полсникерса мне мелкий оставил, я вчера ему купил, он сладкоежка ещё тот!

На пляже, когда я туда дошёл, уже было полно народу. Каникулы ведь, все приползли в жару. Но я брата легко нашёл. Он на нашей с ним заметной подстилке возле самой воды валялся, загорал. Я его локтём пихнул, чтобы подвинулся, и прилёг рядом. Вот есть счастье в жизни! Солнце жарит, вода бликами солнечными играет, так, что глазам больно, Макс под боком, душа спокойна.

Друганов моих ещё нет никого, видно, после вчерашнего гаража никак не прочухаются. Наверное, там и задрыхли, ночью-то тепло ещё, а места там достаточно для всех. Я тоже один раз ночевал с ними, но в середине ночи домой все-таки сорвался.

— Привет, — слышу над ухом знакомый голос.

Приоткрываю один глаз, солнце мешает рассмотреть Андрея, который присел рядом прямо на песок.

— Привет, Макс, — он и с мелким тоже здоровается, — как бизнес? — ржёт, зараза!

Макс только фыркнул и купаться пошёл. Обиделся видать, да и к незнакомым он настороженно относится.

— Здравствуй, — говорю, — как спалось?

Он вытянулся прямо на горячем песке, руки раскинул и зажмурился.

— А я всегда хорошо сплю, у меня совесть чиста, — и улыбнулся.

Вот ничего себе! Слышал я поговорку про рыжих-бесстыжих, но он-то светло-русый, почти блондин!

Вчера с парнем, значит, лизался, а сегодня ни в одном глазу, ни капли смущения! Ну я-то ладно, я известный пофигист, мне не выжить без этого в нашем домашнем аду, с меня вообще почти всё как с гуся вода, а он-то, он, фиалка невинная, нецелованная, как будто всю жизнь только и делал, что обжимался с себе подобными.

— А тебе не стыдно за вчерашнее? — не выдержал я. Не, ну мне и правда интересно было.

— Мне? Мне нет, — он пожал плечами, хотя лёжа это было нелегко, — а тебе?

Я фыркнул.

— А мне тем более, — тоже с закрытыми глазами лежу, солнышком наслаждаюсь. И рассуждаю так лениво.

— Мне надо было тебя научить, и я научил. Теперь не сплохуешь? Ну, с девушкой своей?

— А? Ну да, не сплохую, — ржёт тихонько, — теперь всё правильно сделаю.

— Ну вот, теперь моя пидо... то есть педагогическая душа спокойна. А один раз, сам знаешь, не кто.

— А ты вообще как, сам-то в первый раз, ну, с парнем? — я приоткрыл глаз и увидел, что он наблюдает, ждёт моей реакции на вопрос этот. Любопытный хорёк!

— Я — да, — тут я на живот перевернулся, чтобы ровно загореть, давно я на пляже просто так не валялся. Да и за пацаном надо взглянуть, он вообще-то у меня хорошо плавает, почти как я. Но привычку никуда не денешь. Да вон он, от буйка к буйку нарезает, только руки мелькают загорелые.

Я рывком встал, разбежался и нырнул. Вот это кайф нереальный! Вода чистая, прохладная, ласкает кожу, как шёлк, так бы плыл и плыл, жалко, что воздух быстро заканчивается. Вынырнул на полпути к буйкам и в несколько гребков нагнал Максика. Он смеётся, удирать вздумал, но я его легонько за пятку схватил, он взвизгнул и брыкнулся.

— Давай на берег, — говорю, задыхаясь, всё же я быстро плыл, — замёрзнешь.

Он головой махнул и в сторону пляжа погрёб. А я ещё немного поплавал, медленно так, как дельфин в волнах, и тоже греться вышел.

Энди тем временем перебрался поближе к нам, всё же он мне соврал, ну как соврал, слукавил, что у него друзей нет, потому что он до того, кажется, тусовался в небольшой компании мажоров, таких же, как и сам, метрах в двадцати от нашего с Максом места. Я пару-тройку человек видел у нас на мойке, парней и девчонок, на дорогих тачках, за папины деньги купленных. И сейчас они порой бросали в нашу сторону любопытные взгляды.

Максик собрался, махнул мне.

«Я домой пойду, а то сгорю».

— Давай, — говорю, — дуй, а я ещё поваляюсь.

— Прикольный у тебя брат, — Энди на своей подстилке рядом разлёгся, ну, а мне-то что, пляж общий, лежи где душа попросит.

Я насторожился от его слов, потому что, ну часто на Макса внимание обращают. За то, что он необычный. И мне это не скажу, чтобы приятно было. Но он, смотрю, искренне так говорит. И потом продолжает:

— А мне так всегда хотелось брата или сестру. Я маму, когда маленький был, часто просил. Потом перестал, как подрос.

— Почему? Твоей маме лет тридцать семь, наверное, а сейчас вон и пенсионерки рожают, только держи!

— Потому что понял, что я сам чудом появился, и то, только потому, что так принято.

Да, думаю, у богатых всё не как у людей! Хотя, чья бы корова мычала, а моя бы заткнулась! Сам-то я как на свет появился? Как вспомню, так вздрогну.

Тут раздался мелодичный рингтон, и Андрей, порывшись в сумке, достал айфон. Увидев, кто звонит, он отошёл в сторону, но не настолько далеко, чтобы я не услышал шокирующие меня потоки мата, из которых в основном состояла его речь. Это было для меня маленьким открытием, да что там, большим открытием, это примерно, как от девочки-первоклашки, идущей в школу, утопающей в бантах и букетах, и случайно запнувшейся на пороге, услышать вместо «ОЙ» короткое «Блядь».

Вкратце, если сложить вместе все цензурные слова, которые повезло услышать окружающим, можно было сделать вывод, что кто-то что-то должен был сделать к определённой дате, но опоздал на день.

Он со злостью сбросил звонок и, расстроенный, сел со мной.

— Проблемы? — спросил я из вежливости, ну и мне любопытно было, конечно.

— Извини, это рабочее. Я маме иногда помогаю, — он быстро успокаивался.

— Я смотрю, из тебя хороший помощник, — ещё слегка шокированно произнёс я.

Он хмыкнул.

— Ну да, я вообще способный.

— Я заметил.

Мы продолжали валяться, как ящерицы на солнце, лениво впитывая в себя витамин Д и перебрасываясь ничего не значащими фразами, больше ни слова о вчерашнем инциденте не вспоминая.

Идиллия была нарушена звонком моего телефона. Теперь, после Ленкиного финта и ухода её в закат звонить мне особенно некому, потому что пацаны и так рядом живут, нам проще дойти, чем деньги тратить, маман вообще, кажется, не имеет такой роскоши, как мобильник, а Макс мне всегда смс-ки пишет, это и коню понятно. Но этот звонок был как раз с Максовой трубки.

Не ожидая ничего хорошего, я принял звонок. В голове молнией пронеслись мысли. Может быть, он выронил телефон, а тот, кто его нашёл, набрал единственный контакт, то есть мой?

— Алло? — ответом мне было молчание и еле уловимый шорох. Шум волн и крики детей жутко мне мешали, поэтому я зажал свободное ухо ладонью и напряжённо вслушивался в тишину на том конце провода.

— Алло, Макс? — ещё раз неуверенно спросил я, не надеясь на ответ. Но я его получил. Повторный шорох и сдавленный стон заставили меня с быстротой молнии одеться, почти не выпуская из рук трубку.

Руки у меня тряслись, когда я застёгивал шорты, натянув их прямо на сырые плавки.

— Что-то случилось? — Энди тоже забеспокоился, глядя на меня, но я махнул рукой, чтобы он заткнулся, он мешал мне, я слышал тяжёлое дыхание в трубке и сходил с ума. Я уже пересёк весь пляж и выбрался на дорогу, когда Макс закричал.

Я не помню такого случая, чтоб я так бежал. Я не разбирал перед собой ни дороги, ни сигналящих машин, сердце колотилось как бешеное, казалось, оно сейчас разорвёт мне грудь и вырвется на свободу. Мозги лихорадочно работали, путая мысли, и черепная коробка тоже готова была разорваться на части.

Макс сказал, что идёт домой, так? Он всегда ходит одной и той же дорогой, самой короткой, ходу здесь пять минут, и он уже должен был дойти, давно уже должен. Он... дома, что ли? Я нёсся, уворачиваясь от встречных прохожих, чуть не сшибая с ног попутных, лёгкие горели огнём, я крутил головой, надеясь увидеть родную старенькую майку, Максову майку, которую раньше носил я, ярко-синего цвета. Но ничего похожего поблизости не было.

Уже не надеясь ни на что, я ворвался в квартиру, там по-прежнему никого не было, и распахнул дверь в нашу с Максом комнату.

Я их увидел. Сначала ярко-синюю майку, которая разодранной валялась в углу. Потом совершенно голое тельце на кровати, с безвольно откинутой головой, с кровавым ручейком на виске и чуть приоткрытым ртом.

Сверху на нем ерзал будущий труп с голой задницей, со спущенными штанами. Это последнее, что я помню.

Память потом, конечно, восстановилась, но не до конца. Так вспышками отдельными и осталась. Помню, как я изо всех сил зарядил по яйцам, так, что мужик заскулил и свернулся на полу в клубок, прикрывая пах. Помню, как пинаю его ногами, а он уже не сопротивляется и не прикрывается. Помню, как держу его за скудную растительность на затылке и методично, но изо всех сил бью его лицом о доски пола.

Крик Андрея приводит меня в чувство, но всего на пару секунд. Потому что в следующее мгновение я бросаюсь на кухню и судорожно вывернув на пол ящик стола, ищу там нож. Я знаю, какой нож мне нужен. Большой, остро наточенный, для мяса. Три прыжка — и я уже сижу верхом на бесформенной, безвольной, залитой кровью массе и замахиваюсь, прицеливаясь, чтобы наверняка.

Я не успеваю уловить тот момент, когда мою руку с ножом заламывают хорошо отточенным движением за спину и чувствую, как меня сжимают в тиски сзади, обхватив руками и ногами.

— Ты что делаешь, дурак, ты ж его убил! — задыхающийся голос в ухо.

Да. Я так и хотел. И сейчас ещё ножом...

Однако нож выпадает из ладони, потому что её пронзает острая боль.

— Пусти, сука!

— Надо Максу помочь, — говорит он тихо, — а потом уже...

Он прав. Вам интересно, почему я не кинулся сразу к Максу, после того, как эта груда мяса потеряла сознание?

Всё очень просто. Я трус. Самый большой страх моей жизни парализовал меня и лишил остатков разума. Мне легче было продолжать убивать бездыханное тело, чем подойти к кровати и понять, что Макс не дышит. Тогда я сразу бы умер рядом с ним.

Андрей отпускает меня, почувствовав, что я перестал дёргаться, и подходит к кровати. Почти тут же набирает номер скорой. Наверное, номер занят, потому что он матерится и набирает снова и снова. Из меня будто вынули скелет, и я сижу, ссутулившись, на полу, и не могу подняться на ноги.

— Он дышит, — оборачивается парень ко мне, — похоже, без сознания.

Я поднимаюсь на ватных ногах и подхожу.

— Давай сами отвезём, я сейчас тачку подгоню, — я киваю, опускаюсь на колени рядом с кроватью.

Энди с опаской бросает на меня взгляд, видно, боится, что я всё-таки нож возьму. Не возьму уже, не бойся. Но он на всякий случай всё же забирает его с собой.

Он всё же дозвонился до скорой, когда мы были уже в двух кварталах от больницы и я сидел на заднем сиденье, прижимая к себе Макса, завёрнутого в простынь. Мы не одели его, чтобы случайно что-нибудь не повредить.

Я слушался во всём Андрея, потому что понимал, что собственный мозг у меня не работает совершенно.

В мозгу металась одна единственная мысль, шибаясь от одной стенки черепушки до другой, и в ушах стоял постоянный звон. Не уберёг. Не уберёг. Мне бы заплакать, но слёз не было даже и близко. Был только леденящий ужас внутри.

Андрей сказал в трубку, что вызов на адрес, тут он назвал мой. Мужчина, лет сорока, неизвестный, без сознания, со множественными травмами. На самом деле он не был неизвестным, я знал, кто это. Узнал потом, в бесформенной уже массе, Олега Викторовича. Но это была ненужная мне информация, и она прошла фоном, не задержавшись в голове. Макс. Макс. Стучало в висках.

В приёмном покое Макса уложили на каталку и увезли. Энди всё куда-то звонил, не выпуская трубку из рук. Потом сел рядом со мной.

— Я позвонил главному, он папин знакомый, — я вяло удивился, что у него, оказывается, и отец есть, не помню, чтобы он о нём упоминал.

Через час подошёл хирург, в синей рубахе и таких же брюках, в шапочке и болтающейся на одном ухе маске...

— Ушиба мозга нет, — коротко сказал он. — есть скальпированная рана, её ушили. Сотрясение головного мозга, довольно сильное. Сломаны рёбра. Вывих плеча. Переломов больше нет, к счастью.

— А разрывы, внутренние... — я запнулся.

— Прямую кишку имеешь в виду? — с ходу понял хирург.

Я сглотнул и кивнул головой.

— Его изнасиловать пытались, — Андрей исподлобья смотрел на врача.

— Значит, не успели. Разрывов нет и никаких признаков тоже. Повезло пацану. Где его родители?

— Я брат, — проговорил я с трудом.

— Родители нужны. Заявление написать и бумаги все оформить, — он смотрел уже с сочувствием, — мы сообщать обязаны в полицию о таких случаях.

— Долго он тут пробудет? — я сжал кулаки.

— Минимум две недели, а там видно будет. И да, сейчас он пришёл в себя, но спит, под препаратами. Завтра придёшь.

— Я сказать хотел, — я прокашлялся, в горле у меня почему-то першило, — он не разговаривает. Но слышит и понимает всё хорошо. Вы, если что, лист бумаги дайте и ручку. Он напишет.

— Аутист, что ли?

Я помотал головой.

— Нет, не аутист. Просто не разговаривает.

Он не стал углубляться в эту тему, кивнул, развернулся и ушёл быстрым шагом.

А мы поехали домой.

Примечание к части

P.S. Простите меня, люди добрые. дальше таких ужасов быть не должно.

Глава 8. «Нет у меня дома! Нет у меня семьи!»(с)

К нему домой, потому что ко мне было ехать бессмысленно, это было ясно даже мне.

Я не знал, жив ли Олег Викторович или нет. От всей души надеялся, что он сдох. Я даже не думал о том, какие проблемы у меня в этой связи, потому что у меня была одна проблема — Макс.

Мы без слов прошли мимо охранника, Энди лишь кивнул ему головой.

Я был ему благодарен за то, что он молчит. Молча набрал полную ванну воды, собрал всю мою одежду, испачканную в крови, которую я оставил кучей на полу, и унёс.

Горячая ванна немного помогла, но меня по прежнему трясло, и, несмотря на жару, зуб на зуб не попадал.

Он принёс мне махровый халат, наверное, свой, потому что тот был немного маловат.

Он налил мне полстакана коньяка, того самого, ХО, вылив в стакан почти всё, что оставалось в бутылке.

Я его выпил. Как воду, большими огненными глотками, и не почувствовал ничего, кроме того, что меня потянуло в сон. И я заснул тут же, у него на кровати, несмотря на то, что было всего четыре часа дня.

Когда я проснулся, было уже темно. Энди разговаривал по телефону, но по его односложным репликам нельзя было уловить суть разговора. Он, казалось, больше слушал и угукал в трубку, изредка задавая короткие вопросы. Потом, закончив разговор, подошёл ко мне и скомандовал:

— Двигайся, а то разлёгся, как тюлень.

Непонятно отчего, но мне сразу стало легче. Я подвинулся, и он улёгся вплотную ко мне, Через полминуты с его стороны послышалось характерное сопение. Он вырубился почти мгновенно.

А я лежал без сна ещё часа два, минута за минутой прокручивая в мозгу события прошедшего дня. Ужас от произошедшего притупился, но на смену ему пришли тяжёлые мысли. Как там Макс? Не надо было уходить, думал я. Надо было остаться в приёмнике, или в коридоре отделения, чтобы быть рядом с ним, когда он проснётся.

И всё-таки меня мучил вопрос, жив ли этот ублюдок. Потому что если я попаду в тюрьму, Максу придётся туго, пропадёт он без меня. Я просто выть хотел от того, что не в силах повернуть время вспять, на двенадцать часов назад. Я бы пошёл домой с ним, и ничего бы не произошло. Я крутился и вертелся с боку на бок, пока не разбудил Энди, который что-то недовольно промычал и прижал меня к себе, пресекая все попытки освободиться.

— Спи давай, — пробурчал он сквозь сон, — всё нормально будет.

И, чёрт его знает, почему, но я ему поверил.

Утром, едва проснувшись, я мгновенно вспомнил события вчерашнего дня и тут же застонал.

В комнате, залитой солнечным светом, никого не было. Я вскочил с постели и метнулся в санузел. Холодный душ, жесткое полотенце, отражение в зеркале порадовало синяками под глазами и больным взглядом.

Одежду я заметил ещё на пути в ванную, выстиранная и аккуратно сложенная, она лежала на кресле. Я быстро оделся и рванул к выходу из комнаты, где и столкнулся с Андреем.

— Ты куда собрался? — я попытался обойти его. Но это мне не удалось.

— Пусти, спасибо тебе за всё, но мне надо бежать, — я изо всех сил пытался быть вежливым. И да. Я ему на самом деле был жутко благодарен.

— Сначала сядь и успокойся, — его голос был неожиданно жёстким, и я невольно вспомнил, как он орал матом на пляже вчера в телефонную трубку. Это, казалось, было так давно, в какой-то прошлой жизни.

Я сел. Одна минута ничего не решит, так?

— Во-первых, слушай меня. Макс, короче, с ним всё в порядке. Не волнуйся. Я тебя к нему отвезу, но не сейчас. Нужно дождаться одного человека, которому я очень доверяю. Он скажет тебе, что нужно делать и что нужно говорить. И чего не надо говорить, тоже. Ты же ведь не хочешь сесть?

Он дождался, пока я отрицательно покачаю головой, и продолжил.

— Тогда не выходи из моего дома, пока не поговоришь с ним.

Я не привык видеть Энди таким серьёзным, и впервые за всё время почувствовал, что он пусть и ненамного, но старше меня.

— Надо позвонить в полицию, — попробовал заговорить я.

— И что ты скажешь? — перебил он меня. — Посадите меня, я убил человека? Ты больной, Ред.

— А ты здоровый? — неожиданно разозлился на него я. — Ты бы как поступил?

Он помедлил и вздохнул.

— Я думаю, так же. Но уж сейчас точно горячку бы не порол.

Адвокат приехал через час. За это время Андрею удалось уговорить меня поесть, в столовую мы не спускались, завтрак принесли прямо в его комнату.

Анатолий Семенович, лысый дядька в очках, лет пятидесяти, вошел бодро, как будто боксёр на ринг. Наверное, он так и в зал суда заходит, подумал я, с видом победителя уже заранее, такой приём психологического манипулирования. Пожал руку Энди, с интересом осмотрел меня и тоже протянул ладонь.

— Ну-с, молодой человек, давайте работать, — энергично произнёс он, когда формальности были закончены.

— Вкратце ситуация такова. Я с утра был в больнице. Этот человек, Суханцев Олег Викторович, жив и находится в реанимации. В сознание он пришёл, но следователя пока к нему не пускают.

— И не пустят пока, — вставил Энди, а я облегчённо вздохнул. С одной стороны, эта тварь вполне заслуживала смерти. С другой стороны... ну не готов был я нести такую тяжесть, всё-таки, лишить человека жизни, пусть даже и такую мразь... я, конечно, далёк от религии, но решать, жить человеку или нет, должен не я.

— Да, пока есть возможность этот момент отложить. У него травма позвоночника, перелом с повреждением спинного мозга, его готовят к операции, но прогноз не очень хороший. Скорее всего, в перспективе у него инвалидная коляска.

— Затем Макс. Он тоже пришёл в себя, состояние его средней тяжести, ближе к удовлетворительному. Здесь есть один момент, который требует основательного анализа ситуации. Ты ведь его брат? — я кивнул. — Дело в том, что у него ретроградная амнезия. Такое бывает при травмах головы. То есть он не помнит тех событий, которые предшествовали травме. Последнее, что он помнит, это то, как он подходил к дому. А вот теперь, Ред, слушай меня внимательно. Сейчас очень редкий случай, можно сказать, один на тысячу, когда от твоего единоличного решения зависит, по какому пути дальше пойдёт весь процесс. Смотри. Вот первый вариант, если строго действовать по закону. Заявление от потерпевшего. Написать его должна твоя мать, потому что ты несовершеннолетний. Она опекун по закону. Заявление — это значит, допросы, дознания, следствие, судмедэкспертиза. И через всё это придётся пройти твоему брату, не тебе. Факта насилия не было, было покушение. Срок, соответственно, небольшой, а учитывая отсутствие судимости и наличие признаков инвалидности... сам понимаешь. Одновременно всплывает твоё участие. А это уже, как ни крути, получается срок. Даже если удастся доказать твоё аффективное состояние и плюс возраст, отсутствие судимости и приводов, — он вопросительно на меня посмотрел, и я кивнул, — всё равно срок. Пусть и условный. Тяжкие телесные повреждения это тебе не шутки. Но тут, сам понимаешь, через что придётся пройти твоему брату.

Я напряжённо слушал.

— Второй вариант, — он откашлялся, — не совсем, скажем так, правильный. Брат твой ничего не помнит. Поверь, ему знать, что он споткнулся и неудачно упал будет намного лучше, чем то, что произошло на самом деле. Этого ублюдка мы без труда убедим дать показания, что он тоже, ну, скажем, упал. Есть люди, которые умеют аргументированно убеждать. Всё это, конечно, будет шито белыми нитками, но дело будет закрыто.

— А оно заведено?

— Да, есть свидетели, которые видели, как ты забегал в квартиру вслед за этим типом. Также они слышали шум драки и они же вызвали полицию. Видишь ли, жизнь довольно интересная штука, здесь такая ситуация, что этот тип уже наказан, и намного жёстче, чем его бы наказал УК. Так как мы поступим? — он ещё раз посмотрел мне в глаза.

У меня не было выбора. Макс. Прежде всего он.

— Я за второй вариант, — я посмотрел на Анатолия Семеновича. — Я не хочу, чтобы брат об этом узнал.

— Я не сомневался в Вашем здравомыслии, молодой человек, — он поднялся. — Ну тогда отправляйтесь домой. И, как только вас задержат, мигом звоните.

Когда он ушёл, я растерянно посмотрел на Энди.

— Задержат?

— Не волнуйся, мы всё сделаем быстро, уже сегодня, думаю, к вечеру тебе удастся быть дома.

— Слушай, я не смогу расплатиться...

— А, ты об этом... не бери в голову, это наш семейный адвокат, он все наши дела ведёт. Ну и вообще он друг семьи.

— Спасибо, — я шагнул к нему и, не удержавшись, обнял так, как обнимаю обычно брата, — я не знаю, что без тебя бы делал.

— Да брось, мы же друзья, — он, помедлив, похлопал меня по спине.

— Слушай, ты просто добрый ангел какой-то, — вырвалось у меня, я и правда был ему бесконечно благодарен. В жуткой ситуации он не только поддержал, но смог чудесным образом разрулить её так, что, казалось бы в сплошной темноте и безысходности забрезжил, пусть хоть и призрачный пока, свет.

— Я должен съездить в больницу, пока меня ещё не посадили, — грустно пошутил я.

— Поехали, — кивнул он.

Максик встретил нас слабой улыбкой. У меня сжалось сердце, когда я увидел его, такого беззащитного, с повязкой на голове, синяки и кровоподтёки резко выделялись на бледной коже, с которой в один момент почему-то как будто сошёл загар.

— Как дела, боец? — нарочито бодро спросил я.

«Хорошо, только голова болит. И не помню ничего, кроме того, что я к дому подхожу».

— Макс, все хорошо. Быстро заживёт, до школы ещё.

Он скривился и лукаво на меня посмотрел.

«Я надеялся поволынить, отдохнуть от школы».

— Даже не думай, — рассмеялся я с облегчением, — два с половиной месяца отдыхал.

«Ред».

— Что?

«Я тебя люблю».

Я проглотил комок в горле. Макс так давно этого не говорил мне. Нет, говорил, но раньше, когда совсем маленький был. А потом стеснялся, что ли.

Остаток дня был похож на кинофильм, который поставили на ускоренную перемотку.

Меня в самом деле задержали. На пять часов. Анатолий Семенович развил бурную деятельность, подозреваю, что в ход пошли и связи, и деньги. О них мне думать было неприятно, но я твёрдо решил постепенно свой долг погасить. Он размахивал заявлением от ублюдка, где было сказано, что тот упал и ничего не помнит, он тарахтел без остановки, то исчезал, то появлялся, что-то давал мне подписать, шелестел бумагами.

Я же твёрдо помнил, что мне надо говорить, и повторял раз за разом, что да, вошёл, да, увидел на полу безжизненное тело. Да, увидел брата. Да, отвёз его в больницу. Ничего лишнего. Никакой отсебятины, как и было обговорено.

Я вышел вечером.

Андрей ждал меня, облокотившись на капот машины и перелистывая страницы на планшете.

Он кивнул мне на пассажирское сиденье и сел за руль.

— Куда мы едем? — я увидел, что он свернул вовсе не к моему дому.

— Домой, — не понял он.

— Мой дом не там, — я вовсе не был настроен злоупотреблять его гостеприимством.

— Ред, тебе лучше пару дней не показываться дома, — он не затормозил, продолжая движение, — несмотря на то, что тебя выпустили, все же на самом деле понимают, что произошло. И у этого ублюдка есть родственники, такие же отморозки. Тебе лучше поостеречься, не ночевать дома. К тому же, видишь ли, у меня есть свой интерес в твоём присутствии.

— Какой интерес? — не понял я.

— Я не могу тебе этого сейчас сказать, — уклончиво ответил он, — просто окажи мне эту услугу. Поживи несколько дней у меня. Мне, возможно, потребуется твоя помощь.

Вариантов нет. Я готов душу продать за то, что он для меня и Макса сделал. Поэтому я даже не киваю головой. Просто еду с ним.

Примечание к части

Автор не юрист, поэтому возможны некоторые нестыковки и неточности.

Глава 9. Позитивная

Никакого интереса у него во мне не было. Это я сразу понял. Просто так он это сказал, чтобы я отказать ему не смог. Видно, просёк, что мне гордость не позволит пользоваться его гостеприимством, поэтому придумал такой вот тонкий, как ему очевидно показалось, психологический приём, чтобы надавить на чувство долга.

Ну что тут сказать, приём сработал. Хотя я и понимаю всю изнанку, но отказать и правда не могу. Другу, хм. А ведь и вправду, кто из моих корешей сделал бы для меня и для Макса такое? Приходится с сожалением констатировать, что никто.

И я даже не деньги имею в виду, совсем нет, понятно же, что и адвокат, и отдельная палата для Макса, и лекарства, которые он тайком от меня для него купил, я чеки видел, которые среди других бумаг у него на столе валялись — это всё бабок немеренных стоит. Я даже не представляю, как я ему их отдавать буду. Лет семь, наверное. Конечно, ясен хрен, что для него эти деньги мало значат. Но для меня вернуть их — вопрос принципа.

Но вот кроме денег есть ещё и другое. Он кинулся за мной, когда я рванул с пляжа. Он удержал меня от ошибки, может быть, самой большой за всю мою жизнь. Причём он рисковал, ведь я себя почти не контролировал, и ему могло рикошетом прилететь, а я-то с ножом был!

Он возился со мной, невменяемым, после больницы, наконец, он впустил меня в свой напомаженный крутой дом! Понятно, что здесь охрана и прочее, камеры где надо стоят, но я-то по общепринятым понятиям гопник! Гопник чистой воды! А он меня оставляет одного, я прихожу и ухожу когда хочу, охрана ко мне уже привыкла, здоровается, правда, сквозь зубы, но здоровается. Охране я явно не нравлюсь, да мне и насрать.

Интересно вот только, что его маман скажет, когда меня встретит в одном из бескрайних коридоров дома? Я её ни разу не видел, но присутствие её чувствуется. То шаги в коридоре, то чашка с остатками кофе на столе в столовой. Вторая машина в гараже, то есть она, то нету. Рендж Ровер Эвок, красивая тачка, дизайн, правда, немного для тёток, что ли. Истеричный дизайн. Я бы в такой ездить не стал. Подумал я так, и самому смешно стало. Кто ж мне позволит за руль такой тачки сесть?

И вот так, если рассудить, как Энди со мной возится, то так возиться со мной никто из знакомых не стал бы. Разве что Чили пожалуй. Да и то не факт.

Да! В этом охеренном доме и вправду, как я и думал, есть бассейн! В подвале, вернее, в подземном этаже. Энди меня потащил в него в первый день, когда мы из отделения полиции приехали. Сказал, что надо стресс снять, на пляж ночью идти не хотелось, а бассейн под боком. Эх, я и оторвался! Полчаса, наверное, плескался, как кашалот, и на груди, и на спине, и под водой проплыл, и с бортика прыгал, в общем, в результате отпустило меня внутри, правильно он придумал про бассейн.

Плавки мои, правда, дома остались, заехать надо завтра туда за вещами, а в боксёрах, в которых я весь день ходил, лезть в бассейн как-то неловко было. Поэтому я душ принял, и как был, то есть безо всего купался. А кого стесняться? Мамы его дома нет, гараж пустой был, когда мы приехали. В охране только мужики, так что всё путём. А плавать безо всего — это ж полный улёт! Как будто рыба в воде себя чувствуешь.

Мы раньше с пацанами часто ночью так купались. Уходили на пляж, подальше, где никого нет, раздевались и отрывались по полной. Это кааайф! Луна полная светит, лунная дорожка по реке расстилается, серебрится, так и кажется, что сейчас русалка из глубин выплывет и поцелует, как в фильме Пираты Карибского моря! И кайфово, и жутковато, даже яйца чуть поджимаются при этой мысли.

В бассейне, конечно, таких острых ощущений нет, да и русалку сюда охрана не пропустит, ха! Но всё равно здорово. Но как я ни пытался до Энди эту мысль донести, он упёрся как баран, и так и купался в своих понтовых дорогущих плавках, дитя прогресса, блин! Фиялка нежная. Я так ему и сказал. Стешняшка прям, как девственница среди революцьонно настроенных матросов! И даже попытался с него в воде его плавки сдёрнуть, ну в шутку же! А он так вспыхнул весь, глазищами синими страшно сверкает, аки зверь! Ну я больше пытаться не стал. Не хочет — не надо, у каждого свои загоны. Может, у него комплексы какие, я ж не знаю.

А так вообще-то меня отпустило, в первый раз после событий этих я облегчение почувствовал, от того, что всё самое страшное позади. Такая эйфория на меня нашла, я весь вечер будто под кайфом провёл, шутил дурацкие шутки, сам же над ними смеялся, без конца Андрея подкалывал, он сначала напрягался, а потом заразился моим настроением и заулыбался, расслабился так, что тоже смеяться начал.

Вот подумать, какая причина мне веселиться? Нет таких причин. Макс до сих пор в больнице. Ублюдок Олег до сих пор в реанимации. А ну как кони двинет, тогда дело другой оборот может принять. Дома у меня такое ж дерьмо, как и раньше, просвета не видать. Ленка, зараза, махнула хвостом, так что с сексом большие проблемы. В общем, куда ни плюнь, везде картина Малевича «Жопа. Вид спереди». А у меня всё равно кайфовое настроение. Это потому, что не могу я долго в подавленном настроении находиться. Природный оптимизм, вот как.

После бассейна мы поднялись в столовую, прямо как были, в халатах, и там хорошенько подкрепились. Ну я, считай, с утра не ел, в отделении меня никто не кормил, только воду давали. Да и перенервничал я сильно, а от этого всегда аппетит бешеный. Он тоже видать проголодался, и ужин, который домработница оставила на плите, мы смели буквально за десять минут.

Потом, уже у него в комнате, мой эйфорический припадок продолжился. Наверное, я сильно всё же перенервничал за эти два дня и, по принципу равновесия, теперь веселился вовсю. Развлекал Андрея рассказом в лицах, как меня допрашивали в участке, изображал попрыгунчика Анатолия Семеновича, наверное похоже, потому что Энди покатывался со смеху, потом рассказал пару историй про свою компанию, тоже он посмеялся, потом мы включили комедию и веселье продолжилось, правда больше я укатывался над его комментариями к фильму, потом ему кто-то позвонил, но он не стал разговаривать при мне, сказал в трубку пару слов, что, мол, всё нормально и всё потом.

Вырубился я неожиданно, прямо в халате, так и очнулся часа через два. Оказывается, я каким-то образом умудрился доползти до кровати и оккупировал её полностью, раскинувшись звездой во всю ширь.

Энди же ворочался и, видно, никак не мог уснуть на диванчике перед телевизором, что было вовсе неудивительно, ну кто же делает такие диванчики, которым двадцать сантиметров не хватает для того, чтобы спокойно вытянуть ноги парню? А главное, какой дурак такие диванчики покупает? Хотя я даже знаю, как этого дурака зовут.

Вот всё это я и пробормотал спросонья, завершив свою тираду словами, что, конечно, спать на козетке оно прикольно, но лучше бы он перестал маяться дурью и шёл на кровать. Она большая, всем места хватит. Он что-то проскулил жалобно в том смысле, что попробовал, но получил от меня локтем в глаз и дальше не рискнул, опасаясь за своё здоровье.

— Иди, — говорю, — солдат ребёнка не обидит, — и двигаюсь на край, изо всех сил стараясь не просыпаться до конца, чтобы потом не ворочаться от бессонницы полночи.

Сквозь сон почувствовал, что он, чуток поколебавшись, всё же прилёг со своей подушкой на край, а одеяла-то ему и не хватило.

Да что ж за бедный родственник-то, вот умора, вроде нормальный парень, но эти приступы робости его просто бесят меня! Он, хозяин, ютится в уголке кровати, как приблудный котёнок.

Неудивительно, что у него с такими загонами девушки нет до сих пор. Девушки любят уверенных в себе и наглых, типа меня, а не таких вот хлюпиков, которые дыхнуть боятся. Хотя, если вспомнить, как он вчера на пляже построил всех по телефону, он не такой уж и хлюпик. Может у него это, как там, боязнь прикосновений? Или близких отношений? Что-то такое я слышал, вроде бы у богатых, кроме того, что они с жиру бесятся, ещё куча самых причудливых фобий бывает.

Я придвинулся к нему вплотную, несмотря на то, что он попытался от меня отпрянуть и чуть с кровати не свалился, вот потеха! Рукой на него край одеяла натянул и этой же рукой к себе прижал, чтобы не вздумал рыпаться. Ну, он подёргался немного, пошипел, мол, что ты делаешь, а потом постепенно затих. Не, ну ночи-то тёплые, а к утру прохладно будет, всё же август, осень на пороге...

Назавтра у меня было несколько дел. Во-первых, больница. Во-вторых, дом. Туда следовало появиться для того, чтобы забрать одежду и врезать замок в комнату, где оставались наши с Максом вещи. Потом надо было зайти на мойку и отпроситься на пару дней, неизвестно, как будет чувствовать себя брат.

И надо было ещё навестить своих, бля, друзей, ни один из которых мне даже не позвонил за последние сутки, что меня порядком огорчило и вызвало желание посмотреть в их подлые рожи. Да, ещё Максику нужно отвезти мобильник, в суматохе никто о нём не вспомнил.

— Я тебя отвезу, — подорвался было Энди, но я быстро его расстроил.

— Я конечно понимаю, что ты мажор, и делать тебе нечего, кроме как асоциальных элементов возить по притонам, но давай лучше своими делами займись. А я уж сам как-нибудь доберусь.

— А ты вечером вернёшься? — наверное, этот вопрос его больше всего и беспокоил, потому что вид у него неуверенный сразу стал и чуть-чуть просящий.

— Даже не надейся, — говорю, — так просто от меня отделаться.

Не, ну обещал ведь я? Обещал. Что же вопросы-то дурацкие задавать?

Макс обрадовался мобильнику, а ещё больше ноутбуку, который я тоже с собой захватил, справедливо рассудив, что в больнице он целее будет, чем у нас дома. Только я поздно вспомнил, что мелкому нельзя перегружать зрение и мозги, поэтому строго так ему сказал:

— Вот тебе комп, только включать не смей.

«Ладно, — говорит, — я его так посмотрю. Или им орехи колоть буду». И смеётся, поганец. «Орехи принёс?»

— Обойдёшься без орехов. Завтра принесу.

«Ок, договорились».

Поболтали мы с ним, голова у него так и не проходит, но так-то он весёлый и уже не такой бледный.

Я в который раз порадовался, что выбрал второй вариант, всё же Анатолий Семенович голова. Как он мудро рассудил, я ведь даже сначала не понял, что он меня осторожно ко второму варианту подвёл. Хотя я его и так бы выбрал.

Потом автомойка. Там уже всё знали, ну да в нашем вонючем болоте все новости с быстротой света разносятся. Меня конечно же отпустили, с условием отработки потом. Лады.

Потом дом. Во второй раз за сегодняшний день. На душе сразу стало гадко и горько. Утром я просто забежал за мобильником и ноутом, а сейчас надо провести здесь пару часов, и от этого было мерзко.

Вообще я с трудом представлял себе, каково будет вернуться сюда. После всего, что произошло. У меня перед глазами всегда теперь будет стоять эта картина, она въелась в мой мозг, её не вытравить.

За кухней, где была мамина комната, послышалось шуршание, но я не обратил на него внимания. Прошёл к себе и стал кидать в сумку вещи, которые мне могли пригодиться. Это заняло минут десять. Так, теперь замок. Я его приготовил уже пару месяцев назад, а врезать всё руки не доходили. Теперь вот самое время.

Достаю инструменты, начинаю. Я люблю работать руками, когда результат виден сразу. Чинить всякую ерунду люблю, когда что-то не работает, а ты помучался с этим, наладил, прикрутил, или деталь какую заменил, и она раз — и заработала. Как будто мёртвая была, а ты в неё жизнь вдохнул.

Когда я уже заканчивал, из кухни раздался звук шагов. Я, даже не оборачиваясь, знал, что это мама. Она так ходит, негромко и чуть шаркая.

— Замок ставишь? — голос у неё был неуверенный и слабый.

Я не ответил. Такие вопросы не требуют ответа. Спишь? Книжку читаешь? Уроки делаешь? Обед готовишь? Что за бред? Нет, блин, польку-бабочку разучиваю! Ясен пень, замок! Вот я и не ответил.

— Реджик.

— Что тебе? — ненавижу, когда она меня так называет!

— Максик, как он?

— Хорошо. Жить будет.

Она помолчала.

— Скажи, он сильно... упал?

Я повернулся и впервые посмотрел на неё. Выглядела она не очень. Ну да, несколько лет запойного пьянства, да и как несколько лет...пожалуй, последние лет двадцать. Ничего общего с фотографией, которая стояла у бабушки в комнате, в рамке на столе, не было. На фото она в выпускном платье, светлые, чуть вьющиеся волосы, улыбка такая открытая. Самое ужасное, что я очень на неё похож внешне. Особенно года два назад было просто не отличить. Я, когда это понял, хотел фотографию эту разорвать и в унитаз спустить. Не помню, почему этого не сделал. Наверное потому, что её очень бабушка любила. Фотографию, в смысле. А вы что подумали?

Я встретился с ней взглядом и вдруг понял, по тому затравленному выражению в глазах, по какому-то смятению на самом их донышке, понял, что она всё знает. Меня прямо как будто кипятком ошпарило от осознания этого факта.

— Нормально он упал, — сквозь зубы проговорил я, — а если тебе так интересно, съездила бы да узнала.

Я закрыл дверь изнутри и проверил как работает замок. Он работал нормально. И дверь я так и не открыл. Она постояла немного и зашаркала к себе.

Пока я наводил порядок в комнате, прикиньте, там так и оставалось всё, как в тот страшный день. Пятна крови засохли и въелись в деревянный пол, стул был почему-то сломан, я не помню, может, я этого ублюдка им колошматил? Было в крови Макса и бельё на кровати, покрывало и подушка. Всё это надо было зарядить в стиралку. Разорванную одежду выкинуть. Разбитую посуду, которая хрустела под ногами, тоже.

Короче, на всё на это ушёл весь остаток дня. Мать свою помощь не предложила, да я её и не принял бы. Я был уже благодарен за то, что на кухне было тихо, ни гостей, ни Петеньки не было. Хоть в этом повезло.

Когда я вернулся в особняк, было уже довольно поздно. Я нёс сумку на плече, она была довольно увесистая, нужных мне вещей оказалось довольно много. Охранник только хмыкнул.

— Насовсем, что ли, перебираешься?

— Пока не надоест, — отвечаю. И чего он ко мне прикопался?

На часах было начало первого, когда я вошёл в комнату к Энди. Или вернее, к тому, что от него осталось. Потому что ополовиненная бутылка виски ясно говорила о том, что сегодня он потерян для общества безвозвратно.

— Друг мой, а вы умеете удивлять, — произнёс я, когда обрёл возможность говорить.

— Я думал, что тты не... не придёшь уже, — он с трудом приподнялся в кресле и снова упал туда.

— Ну, я же обещал... — растерянно сказал я, — значит приду. То есть пришёл.

Мне не понравилось то, что я увидел. Андрей был не просто пьян. Алкоголь подействовал на него не так, как он должен действовать на парня вроде него. Он не был ни спокоен, ни возбуждён, ни бесшабашно весел и эйфоричен. Он был в глубокой депрессии.

Говорят же, что водка не веселит и не заставляет грустить, она лишь обнажает и усиливает те эмоции, которые запрятаны у человека глубоко внутри. Если человек спокоен и весел, стало быть ему обеспечена веселуха после приёма на грудь. Если у него скрытая депрессия, то она вылезет наружу и может принять устрашающие формы. Интересно, и часто он так, в одиночку? А впрочем, неинтересно.

— Пойдёмте, мон ами, со мной. Нас ждёт прекрасный мир сверкающих лазурных водопадов и бодрящей свежести.

Он доверчиво ухватился за мою руку и, сшибая на ходу предметы окружающей обстановки, пошёл туда, куда хотел я. Он не сразу осознал моё коварство, а когда осознал, было уже поздно.

На его пронзительный вопль через пару десятков секунд ворвались два охранника, почти выбив дверь, и, остолбенев, опустив вниз оружие, потрясённо наблюдали открывшуюся их взорам картину.

Полностью одетый, Энди вопил и извивался под душем, удерживаемый из последних сил моей правой рукой, в то время как левой я удерживал кран в положении ледяной воды, не давая ему возможности его закрыть.

Потоки мата, которые извергались из его рта, могли соперничать по красоте, силе и экспрессии со звучанием симфонического оркестра.

Охранники, как мне показалось, даже заслушались. Потом развернулись и тихо потопали на выход. А Сергей Иванович, обернувшись перед дверью, исподтишка показал мне большой палец. Я важно кивнул.

— Ред, хватит, — донеслось из душа, — пожалуйста, всё.

Я закрыл кран и помог ему выбраться. Когда я его раздел, вытер и натянул на него халат, в комнате уже чудесным образом оказалась большая чашка с горячим чаем. Вот что значит вышколенная и понимающая прислуга! Я попробовал. Сладкий. Пойдёт.

— Пей, — говорю, — Гертруда.

— Почеммму Г-Гертруда? — у него зуб на зуб не попадал, ясен тополь, холодно ему, не заболел бы только.

— Потому что все ей говорили — «не пей, не пей», а она всё равно надралась.

— И чт-то? — он пытался согреть ладошки об чашку.

— Ничего хорошего, — говорю, — все умерли. Ты не читал, что ли?

— Н-нет, не читал.

— Ну прочтёшь ещё, какие твои годы! Пей давай.

— Гертруда.

— Да.

Он выпил чай и, видно, стал согреваться.

— А теперь в постельку, — я потянул его за руку.

— А ты?

— И я тоже.

— Сказку расскажешь?

— Песенку спою. И спляшу.

— Правда? — он ошарашенно уставился на меня.

— Правда. Только потом. Если захочешь.

— Я захочу.

— Я и не сомневался. Ложись. Давай к стенке. А то ещё свалишься во сне.

— Ред, как хорошо, что ты пришёл, — повозившись, пробормотал Энди.

— Полчаса назад ты прямо противоположное орал.

— Нет, правда, — он согрелся, щёки пылали, и он уже не разговаривал в голос, а шептал, но я всё слышал, каждое слово, — знаешь, я, сколько себя помню, всегда один был. Ну охранники там, домработницы, понятно. Раньше, когда совсем маленький был, няня была у меня. Она меня, наверное, любила. Я это чувствовал. Потом в школу пошёл, няню уволили. Репетиторы приходили, учителя. А родителей почти никогда не видел. Поэтому я брата и хотел, ну или сестру, чтобы меня хоть кто-нибудь любил. Вот у тебя Макс есть, он тебя любит, а у меня? А знаешь, что самое ужасное? Я вот часто думаю. Если я вдруг умру, ну случайно. Бывает же, что случайно люди умирают, во сне там.

— Или отравившись алкоголем, — не удержался я от шпильки.

— Ну да, — он даже не возмутился, и от этого мне стало жутковато, — вот, если это случится, то меня найдут только назавтра, часа в два дня. Будут думать, что я просто долго сплю.

— Если такой фокус ещё выкинешь, я тебя сам придушу. Так что не бойся, в одиночестве не будешь валяться.

— Поцелуй меня, — он так тихо это прошептал, что я едва расслышал.

Я повернулся со спины на бок и оказался с ним лицом к лицу. Глаза у него были чёрными, но я-то знал, что они на самом деле голубые. Королевские голубые. И очень красивые. Он, не отрываясь и не моргая, смотрел на меня, и я осторожно коснулся губами его холодного острого носа, а потом и губ. От них заметно пахло виски, но это не было неприятно.

Потом я погладил его затылок, волосы там уже чуть подсохли, но всё равно были влажными. Он судорожно вздохнул и приоткрыл рот. Я ещё раз поцеловал его, тихонько проникнув языком внутрь, совсем чуть-чуть, нежно лаская его верхнюю губу изнутри и чувствуя холодок ровного ряда его зубов.

— Вот так?

— Да, так. И знаешь, что? — шепотом.

— Что? — шепотом.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, мой пьяный друг. Спи спокойно. Я покараулю.

Не забудьте оставить свой отзыв:https://ficbook.net/readfic/3139937