Глава 2. Грунтовка холста
На следующее утро, пока София в лихорадке перебирала эскизные блокноты и представляла, какое платье надеть на ужин, Теодор сидел в своём кабинете и изучал отчёт. Леонардо стоял напротив, сохраняя каменное выражение лица.
- Всё, что удалось собрать за ночь, - сказал Леонардо, передавая тонкую папку. - Ничего компрометирующего. Чистая, как ангел. Но кое-что... любопытное.
Теодор открыл папку. Фотографии, распечатанные страницы из соцсетей, справки. Биография сироты: отец исчез, когда ей было семь, мать - швея, перебивалась случайными заработками. Училась хорошо, поступила в колледж искусств имени Брера на бюджет. Работала официанткой, продавщицей в художественном магазине. Типичная история борьбы. Но на последней странице лежала фотография пожелтевшей вырезки из местной газеты за десять лет назад. «Юные таланты Милана: победитель конкурса «Город будущего». На снимке - девочка лет одиннадцати с огромными, серьёзными глазами и двумя рыжими косичками. В руках она держала макет... автомобиля. Футуристичного, стремительного, с каплевидным кузовом. Подпись: «София Риччи, 11 лет. Мечтает стать автодизайнером».
Теодор поднял глаза на Леонардо.
- Дизайнер? А стала портретистом.
- Отец ушёл как раз в том году, - тихо пояснил Леонардо. - Видимо, мечты о машинах стали слишком дорогим удовольствием. Но навык... пространственное мышление, понимание форм... оно никуда не делось.
Уголок рта Теодора дрогнул в почти неуловимой улыбке. Это было лучше, чем он мог надеяться. Она не просто художница. Она была той, чья детская мечта идеально совпадала с его взрослым бизнесом. В этом была какая-то судьба. Или идеальная манипуляция.
- Оставь это со мной, - сказал Теодор, закрывая папку. - И подготовь площадку к одиннадцати.
********************************
Площадкой оказался не просто пустой зал. Это был бывший сборочный цех начала XX века на полузаброшенной промзоне, который Теодор выкупил за бесценок. Высоченные потолки с деревянными фермами, грубая кирпичная кладка, гигантские арочные окна, запылённые настолько, что солнечный свет проникал внутрь призрачными столбами. В воздухе висели запахи старого масла, металла и пыли. Пол был неровным бетонным монолитом, испещрённым следами тяжёлой техники. В углу ржавела старая механическая лебёдка.
София замерла на пороге, охваченная одновременно ужасом и восторгом. Это было не место для шоу-рума. Это была пещера. Исполинский, сырой, гениальный холст.
- Ну? - раздался сзади голос Теодора. Он подошёл бесшумно, в тёмном пальто, наброшенном на плечи поверх рубашки. - Что говорит вам это пространство?
- Оно... кричит, - прошептала София, делая шаг вперёд. Её голос эхом разнёсся под сводами. - О тяжёлом труде. О машинном масле и поте. О чём-то очень мужском и грубом.
- Именно, - кивнул Теодор, подходя ближе. - Я не хочу стерильный белый куб. Я хочу, чтобы здесь чувствовалась история. Сила. Надёжность. Клиент должен зайти сюда и понять: здесь продают не игрушки. Здесь продают наследие в металле.
Они начали ходить по залу. София говорила быстро, её глаза горели, жесты стали шире. Она показывала на фермы: «Здесь можно сделать скрытую подсветку, чтобы подчеркнуть структуру, но свет должен быть тёплым, как пламя в кузнице». Она ткнула пальцем в кирпичную стену: «Эту кладку не трогать. Очистить, покрыть матовым лаком. Она будет главным текстуальным акцентом». Она подбежала к огромным окнам: «Их надо отмыть до блеска! Пусть свет льётся рекой. Но не слепящий. Рассеянный. Как свет в мастерской у старых мастеров».
Теодор наблюдал за ней, за её преображением. Из застенчивой девушки она превращалась в визионера. Его внутреннее удовлетворение росло. Она видела то же, что и он. Но иначе.
- А здесь, - она остановилась в центре зала, где с потолка свисал крюк от крана, - будет центральный экспонат. Одна машина. На подиуме, но не вычурном. На чём-то... монолитном. Из того же старого бетона. Чтобы машина выглядела как алмаз, найденный в грубой породе.
- Алмаз в грубой породе, - медленно повторил Теодор, подходя так близко, что её запах - акварель, мыло и что-то сладкое, - смешался с запахом его парфюма, древесного и холодного. - Мне нравится эта метафора. Но логотип? Он должен быть частью этой истории.
Она повернулась к нему, их лица оказались в сантиметрах друг от друга.
- Логотип не должен быть просто картинкой. Он должен быть... клеймом. Таким же честным, как это место. Простым. Возможно, просто стилизованная буква «М»... но не гладкая. Как будто выкованная вручную. С неровностями. С характером.
- Слишком брутально, - покачал головой Теодор. Его взгляд упал на её губы, которые она облизывала от волнения. - Наши клиенты - не кузнецы. Они короли. Им нужен намёк на брутальность, но в оправе роскоши.
- Тогда это не будет правдой! - вырвалось у Софии, и она сама удивилась своей горячности. - Это будет ложью. Гладкая, прилизанная буква на этой стене будет выглядеть как маска. Надо найти баланс... - Она задумалась, отступив на шаг, но он последовал за ней.
- Баланс, - прошептал он. - Между силой и изяществом. Между правдой этого места и ложью, которую люди хотят купить. Он взял её блокнот и карандаш из её рук, его пальцы обожгли её кожу.
- Покажите мне.
Она попыталась взять карандаш обратно, но он не отдавал. Их пальцы сплелись вокруг деревянного стержня. Дыхание участилось.
- Дайте мне карандаш, - сказала она, но в её голосе не было силы.
- Объясните сначала, - настаивал он, наклоняясь так, что его губы почти касались её виска. - Каким вы видите этот баланс?
Она замерла. Его тепло, его власть, его настойчивый шёпот парализовали её. Голова кружилась.
- Я... не могу думать, когда вы так близко, - выдохнула она.
- А я не могу думать ни о чём, кроме вас, с тех пор как вы вошли в кафе - прошептал он в ответ, и его свободная рука поднялась, чтобы коснуться её щеки. Шершавая подушечка большого пальца провела по её скуле. - Вы ворвались в мой мир, София. И превратили всё в хаос. Самый прекрасный хаос, который я видел.
Их взгляды встретились. В его тёмных глазах пылало что-то голодное и бездонное. Она видела в них желание, владение и ту самую опасность, которая манила её с первого дня. Его голова медленно наклонилась. Он собирался поцеловать её. Здесь, среди пыли и теней старого цеха, где пахло их общим будущим проектом.
И в этот миг из глубин её памяти всплыло другое лицо - бледное, с полуоткрытыми глазами, в лужe. Лицо человека из переулка. Холодный укол страха пронзил жаркую дымку вожделения.
Она рванулась назад, как ошпаренная.
- Нет! - её голос прозвучал слишком громко в тишине цеха. - Я... мне нужно подумать. Над концепцией. Одной.
Теодор не стал её удерживать. Он выпрямился, его лицо снова стало непроницаемой маской делового человека, лишь лёгкая искорка разочарования мелькнула в глубине глаз.
- Конечно, - сказал он ровно, положив её блокнот и карандаш на ближайший ящик. - Профессионализм прежде всего.
София, не помня себя, схватила свои вещи и почти выбежала из здания, чувствуя на спине его тяжёлый, изучающий взгляд.
Теодор остался стоять в центре пустого цеха. Через несколько минут из тени колонны вышел Леонардо.
- Следить за ней? - без эмоций спросил он.
- Нет, - ответил Теодор, глядя на дверь, в которую она скрылась. - Она вернётся. Она уже в игре. Просто боится своей собственной ставки. Он повернулся к помощнику.
- А вот за теми, кто слишком интересуется нашими новыми приобретениями - следи. Крыса почуяла не только сыр, но и новую, более сладкую приманку. Пора проверить, кто первым проявит нетерпение.
********************************
Выбор наряда превратился в настоящую битву. София перерыла весь свой скромный гардероб, разбросав платья и блузки по узкой кровати в мастерской. Черное - слишком похоронно и пытается быть невидимым. Яркое - крикливо и выдавало бы её нервозность. Ей нужно было что-то, что скажет: «Я художница, я здесь на равных, я не боюсь», но при этом не будет выглядеть вызовом.
В конце концов она остановилась на платье насыщенного, глубокого цвета бутылочного стекла - темно-изумрудного. Простой крой, длинные рукава, слегка расклешенный подол. Оно было скромным, но цвет был смелым, королевским. Ткань, хороший хлопок с шелковистым отливом, ловила свет. Она надела к нему самые простые черные балетки и минимум украшений - тонкую серебряную цепочку с крошечным кулоном в виде палитры, подарок матери на окончание колледжа. Макияж - только тушь, чтобы подчеркнуть зеленые глаза, и прозрачный блеск на губы. Она хотела, чтобы он смотрел на нее, а не на её наряд. Но чтобы этот наряд достойно её обрамлял.
Она почти не дышала, подходя к «La Famiglia» в семь. Её ладони были влажными. Он, наверное, уже передумал. Или это была просто игра...
Дон Альберто встретил её испытующим взглядом.
- Синьорина. Теодор уже ждет.
Он повел ее не к уединенной нише, а к столику у большого камина, где уже пылали дрова. Теодор сидел, изучая винное меню. На нём был темно-серый пиджак поверх чёрной водолазки. Он выглядел... задумчивым. И, как показалось Софии, слегка удивлённым, когда поднял глаза и увидел её.
Он встал.
- Вы пришли, - сказал он, и в его голосе прозвучала странная нота - не триумф, а скорее облегчение, как будто он действительно допускал, что она не появится.
- Я сказала, что приду, - парировала София, позволяя ему помочь сдвинуть стул.
- Многие говорят. Мало кто делает. Особенно после... - он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное «после того, как ты сбежала от меня сегодня».
- Особенно после жарких творческих споров? - закончила она фразу, пытаясь сохранить лёгкость.
Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была искренней, без тени насмешки.
- Именно. Простите мою настойчивость сегодня. Видеть, как кто-то оживляет твою мечту... это затягивает. Я забываю о границах.
Он заказал вино - белое, фруктовое .
- Чтобы не перебивать вкус осьминога, - пояснил он. - Дон Альберто готовит его с розмарином и углём. Это... ритуал.
После лёгкого разговора об искусстве и нескольких глотков вина атмосфера становится более доверительной. Теодор перестаёт быть просто заказчиком, его поза расслабляется, а взгляд теряет долю расчетливости, становясь более заинтересованным.
Теодор вращая бокал за ножку
- Вы упомянули Караваджо. Любитель драмы, контраста... и не самых законопослушных моделей. Что вас в нём цепляет? Красота его грешников?
Она задумывается, её пальцы непроизвольно чертят по скатерти невидимый узор.
- Цепляет... его беспощадный реализм. Он не приукрашивал жизнь. Святые у него выглядели усталыми и потрёпанными, грешники - полными жизни. Он искал божественное в самом человеческом, даже тёмном. Это смело. Почти нагло.
- Наглость. Интересное слово. Вы считаете, чтобы создавать что-то настоящее, нужно быть немного наглым?- Теодор прищуривается, его взгляд становится оценивающим.
- Чтобы показывать правду, которую другие боятся видеть - да. Нужно быть наглым, чтобы заявить: «Смотри, мир не всегда красив. Но в этом есть своя правда».
Теодор тихо смеётся, кивая.
- Понимаю. Тогда, выходит, я тоже немного художник. В своём роде. Моя «палитра» - это договоры, мои «тени» - конкуренты, а «свет»... - он делает паузу, глядя на неё - свет - это перспектива. Видение того, что может быть построено.
София улыбается, наконец полностью расслабившись.
- Только художник обычно рискует лишь красками и репутацией. Вы, я подозреваю, рискуете чем-то более осязаемым.
- Всё, что имеет ценность, требует риска, София. Будь то шедевр на холсте или... бизнес-империя. - его улыбка становится тоньше, в глазах промелькивает тень.
-Но вернёмся к вам. Леонардо... в ходе подготовки к нашему сотрудничеству, наткнулся на одну любопытную архивную фотографию. Одиннадцатилетняя девочка с макетом автомобиля. Очень футуристичным.
Она замирает. Вино в её бокале слегка колышется. Она не ожидала, что он копнёт так глубоко. Это вторжение в её прошлое должно было испугать, но почему-то вызывает щемящее чувство - он проявил интерес. Настоящий интерес.
- Вы провели настоящее расследование.
-Я инвестирую в талант. Мне важно понимать его истоки. Что случилось с той девочкой и её машиной будущего?
София аздыхает, решаясь на откровенность.
- Жизнь внесла коррективы. Карандаши и бумага были дешевле, чем макеты и чертёжные программы. А потом... потом я открыла для себя портрет. Мир лиц. Историй, спрятанных в глазах, в морщинках у рта. Это стало... важнее. И страшнее. Обтекаемые формы бездушны. А лицо... в нём можно утонуть. Или увидеть себя.
Он внимательно слушает, его взгляд не отпускает её.
- Вы ищете душу в людях, а не в машинах. Более сложный, но и более благодарный материал.
- Возможно. Хотя, знаете, иногда кажется, что у некоторых машин души больше. Они хотя бы не предают. - на ее лице появилась горьковатая усмешка.
Теодор рассмеялся, и смех его теперь громче, искреннее. Он откидывается на спинку стула.
- О, это было жёстко. И метко. Некоторых моих клиентов я с радостью поменял бы на хорошо настроенный двигатель. Они, по крайней мере, работают предсказуемо.
Он наливает ей ещё вина, его движения теперь почти инстинктивно заботливы.
- Вы заставили меня вспомнить кое-что. Детство в Сицилии. Не это пафосное «крестный отец». А запах моря, смешанный с пылью после полудня. И запах апельсиновых рощ... сладкий, густой, пьянящий. Мой дед был простым каменщиком. Помню, как он водил моей рукой по свежему раствору, говоря: «Смотри, Тео. Главное - фундамент. Он должен быть ровным и честным. Каждый камень должен лежать без лжи. Иначе вся стена рухнет».
София подперла подбородок рукой, полностью увлечённая. -Он звучит как мудрый человек.
- Самый мудрый из тех, кого я знал. Его лицо на мгновение становится мягче, моложе.
- Он бы, наверное... -он делает паузу, ищет слова- не одобрил некоторые мои... современные методы укрепления фундамента.
- А что бы он одобрил? - тихо, почти шёпотом спросила она
Он задумывается, его взгляд теряется где-то в пламени камина, а потом возвращается к ней, сфокусированный и ясный.
- То, что я никогда не бросаю своих. Семья. Команда. Люди, которые на меня полагаются. Для меня это не пустые слова. Это... стены. Которые я строю. Стены, которые защищают. Иногда даже от них самих. И всегда - от внешнего хаоса.
- Вы начали с нуля. Как и я, в своём роде.
Теодор кивнул.
- С одного гаража на окраине. Я сам мыл машины, чтобы клиенты не видели потёков. Сам вёл переговоры с поставщиками, сидя за столом, заваленным грязными запчастями. Спал в этом же гараже на раскладушке, прислушиваясь к звукам улицы.
Он улыбается, но в улыбке нет ностальгии, только холодная решимость.
- Это было не романтично. Это было голодно. И это научило меня одному: ты либо жуёшь, либо тебя съедают. Третьего не дано.
София смотрит на него, и в её глазах - не страх, а странное понимание. Она знает вкус борьбы, пусть и в другой, меньшей лиге.
После долгой паузы, глядя ему прямо в глаза
- А теперь? Теперь, когда у вас, кажется, есть всё... что вас пугает?- спросила она с любопытством
Вопрос застаёт его врасплох. Никто не спрашивает дона Марано о страхах. Его бровь чуть приподнимается. Он отставляет бокал, складывает пальцы домиком перед лицом, словно ограждаясь, и смотрит на неё поверх них. Глаза темнеют.
-Беспорядок.Непредсказуемость. Чувство, что нити ускользают из пальцев. Он делает паузу, и следующий признание даётся ему тяжелее.
- И... тишина. Когда не к чему стремиться, не за что бороться. Когда все стены уже построены, и остаётся только слушать, как в них воет ветер. Эта тишина... она губительнее любого крика. Она съедает изнутри.
Он говорит это с такой обнажённой, неожиданной уязвимостью, что у Софии перехватывает дыхание. В этот момент он не всемогущий дон, а человек. Уставший, одинокий, запертый в собственной крепости. И в её груди что-то сжимается - жалость, понимание, что-то опасное и тёплое. Она видит щель в его броне, и её тянет к этой щели, как мотылька к огню.
Их взгляды сцеплены. Шум ресторана отступает. Она видит в его глазах отражение пламени камина и что-то ещё - немой вопрос, признание, что он сказал слишком много, и вызов, готов ли она принять это.
Их взгляды встретились и зацепились. В этом признании была уязвимость, которую он, она чувствовала, никому не показывал. Он боялся тишины. А она - шума реального мира. Они были противоположностями, которые внезапно сложились в пазл.
Теодор отодвинул свой бокал, его взгляд, тяжёлый и тёплый, не отпускал Софию.
- Я довезу вас, - прозвучало не как предложение, а как окончательный вердикт, высеченный в камне. Его голос был низким, без колебаний. - Поздно. И небезопасно.
В его тоне сквозила не отеческая забота, а заявка на ответственность. Он уже причислил её к сфере того, что находится под его защитой. София, всё ещё находясь под влиянием вина и его откровений, лишь кивнула. Спорить было бессмысленно, да и не хотелось.
Путь в машину Леонардо проделал бесшумной тенью, уже заведя двигатель Mercedes S-класса. Садясь на заднее сиденье, София погрузилась в мир, радикально отличный от её реальности. Глухая тишина, нарушаемая лишь приглушённым рокотом мотора, идеальные швы на коже цвета воронова крыла, стерильный холодок стекол, отделяющих от шумного Милана. И запахи: дорогая кожа, едва уловимый сухой бергамот его парфюма и её собственные духи - что-то лёгкое, цветочное, теперь казавшееся наивным в этой атмосфере подавляющей мужской уверенности.
Она смотрела на мелькающие огни, но не видела их. Всё её существо было сфокусировано на мужчине рядом. Он сидел близко, его бедро почти касалось её. Он не откинулся расслабленно, а сидел, слегка повернувшись к ней, его рука лежала на кожаной полке между ними, и каждый нерв Софии был настроен на возможность его прикосновения. Напряжение нарастало, как физическая субстанция - сладкое, мучительное, полное невысказанных обещаний и тревожных предчувствий. Она ловила его взгляд в тёмном отражении стекла и тут же отводила глаза, чувствуя, как сердце бешено колотится.
Машина остановилась у её дома, в тихом, тёмном переулке. Леонардо, не говоря ни слова, вышел, хлопнув дверью, и отошёл на пару метров, закуривая. Чёткий, дисциплинированный жест, дающий боссу приватность.
Тишина в салоне стала оглушительной. София потянулась к ручке двери.
- Спасибо за вечер, - прошептала она, глядя на свои руки. - И за... откровенность.
- Спасибо вам, что выслушали, - его голос прозвучал прямо у неё над ухом, тёплое дыхание коснулось кожи. Он повернулся, и пространство между ними исчезло. Его колено теперь мягко упиралось в её ногу. - Сегодня вы увидели не только дона Марано. А я... я увидел не только талантливую художницу. Это было... важно.
Слово «важно» повисло в воздухе, нагруженное таким смыслом, что София вздрогнула. Его рука поднялась, движение было медленным, давая ей время отпрянуть. Но она не двигалась. Пальцы, тёплые и уверенные, мягко отодвинули непослушную прядь рыжих волос с её щеки, заведя её за ухо. Прикосновение было простым, но оно обожгло, как раскалённое железо, пробежав по всему её телу волной мурашек.
- София, - прошептал он, и её имя на его губах превратилось в молитву, в заклинание, в самое сладкое искушение. - Я не могу больше притворяться, что это только бизнес.
Она обернулась, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Она видела каждую ресницу, тень от долгих ресниц на его скулах, лёгкую щетину, темневшую на щеках. Дыхание смешалось - её учащённое, с оттенком вина и страха, его - ровное, но глубокое. В его тёмных, почти чёрных глазах пылала та самая опасная, манящая бездна, которую она с первого дня боялась и желала. Но теперь в этой бездне было что-то ещё - не просто голод, а просьба. Признание. Уязвимость, которую он только что ей показал, теперь требовала ответа.
Он медленно, мучительно медленно, давая ей последний шанс сбежать, приблизил свои губы к её. Она видела, как они приоткрылись, чувствовала исходящее от него тепло. Инстинкт самосохранения кричал где-то далеко-далеко. Но её тело, её душа, изголодавшиеся по этому конкретному человеку, по этой силе, по этому признанию, не слушали. Она замерла, пойманная в ловушку собственного желания и его непреодолимой, гравитационной силы.
Их губы встретились.
Первый поцелуй был нежным, почти вопрошающим. Тест на прочность. Его губы были мягкими, но твёрдыми. Она почувствовала лёгкий вкус кофе и граппы. Её собственные губы ответили дрожью. Это было не страшно. Это было... правильно.
Второй поцелуй был уже другим. Вопрос получил ответ. Его рука скользнула с её виска на шею, пальцы вцепились в волосы у затылка, не больно, но властно, притягивая её ближе, меняя угол. Его губы стали более уверенными, настойчивыми. Она ответила взаимностью, её руки поднялись и вцепились в складки его пиджака на груди, притягивая его к себе, стирая последние миллиметры расстояния. Мир сузился до этого тёмного кожаного кокона, до вкуса его и своего дыхания, до запаха его кожи - дорогого мыла, пряного парфюма и чего-то чисто мужского, животного. Это был не поцелуй заказчика и художницы. Это был голодный, отчаянный поцелуй мужчины и женщины, которые слишком долго носили маски и наконец сорвали их друг с друга.
В салоне стало невыносимо жарко и душно. Воздух, казалось, зарядился электричеством. Его губы оторвались от её губ и сползли по линии челюсти к шее, к чувствительному месту под ухом. Горячее дыхание, влажный поцелуй, затем лёгкий укус, от которого по всему её телу пробежала судорога наслаждения. Она невольно издала тихий, сдавленный стон, запрокинув голову на подголовник, подставляя ему шею. Её пальцы впились в его плечи, чувствуя под тканью твёрдые мышцы.
Все страхи - и про переулок, и про его мир, и про разницу в возрасте - тонули, растворялись в этом море чистейшего, животного ощущения. Она таяла. Горела.
Его рука соскользнула с её талии, ладонь легла на её бок, большой палец провёл по рёбрам, почти касаясь красивой груди. Она вдохнула резко, её глаза широко распахнулись, но не от испуга, а от шквала чувств. Её собственная рука поднялась, коснулась его щеки, шершавой от щетины, и она почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения, этого проявления нежности в середине бури.
И в этот самый миг, когда она уже готова была потерять себя полностью, когда грань между «он» и «я» начала стираться, в салоне раздался резкий, безжалостный, механический звук. Вибрация телефона в подстаканнике отдалась в её боку, по которому всё ещё лежала его рука. Синий свет экрана осветил его профиль демоническим отсветом. На экране - «Леонардо».
Теодор замер. Его губы, тёплые и влажные, всё ещё были прижаты к её ключице. Всё его тело напряглось, как у хищника, уловившего посторонний звук. Он глухо, от сердца, выругался - коротко, по-сицилийски, с такой интонацией, от которой стало холодно.
- Прости, - прошептал он хрипло, отрываясь от неё. Его глаза, ещё затуманенные страстью, метнулись к телефону, и в них, будто выключателем, погас огонь, сменившись ледяной, мгновенной собранностью. - Это срочно. Игнорировать нельзя.
Он взял трубку. Его голос был низким, без единой эмоции, чистый стальной брусок.
- Говори.
София, словно очнувшись от самого сладкого сна в ледяной воде, отпрянула к своему окну. Она судорожно обхватила себя за плечи, пытаясь остановить дрожь, которая вдруг пробила всё её тело. Она слышала только его реплики, отрывистые, как удары ножа:
- Когда? ... Где именно? ... Уверен? ... Чёрт. Собирай ребят. Я через двадцать минут.
Он положил трубку. Движение было чётким, экономичным. Когда он повернулся к ней, это был уже другой человек. Маска дона Марано легла на его лицо бесшумно и абсолютно. Все мягкие тени, всё тепло, всё человеческое исчезло. Глаза стали пустыми, как дуло пистолета. Страсть испарилась, сменившись холодным, острым, стальным блеском оперативника, оценивающего угрозу.
- София, мне жаль. Мне срочно нужно ехать. Проблема. - Он коснулся её подбородка кончиками пальцев, но это было уже не ласка, а быстрый, отстранённый жест, скорее прощание, чем утешение. - Завтра. Я позвоню.
Он не стал ждать её ответа. Резко повернулся к лобовому стеклу и крикнул, и его голос, громкий и командный, заставил её вздрогнуть:
- Заходи, Лео!
Дверца со стороны водителя открылась, впуская в нагретый страстью салон струю холодного ночного воздуха. Леонардо сел за рулём, не обернувшись, не взглянув на неё. Двигатель взревел. Теодор ещё на секунду повернулся к ней. В его взгляде, в последний миг перед тем, как маска сомкнулась окончательно, мелькнуло что-то похожее на сожаление. И на предупреждение.
- Спокойной ночи, - сказал он уже ровным, не допускающим возражений тоном. - Заприте дверь.
Машина плавно тронулась с места и растворилась в темноте переулка, как призрак.
София стояла на тротуаре, обняв себя. Её губы всё ещё горели, распухшие от его поцелуев, на шее чувствовалось влажное, горячее пятно. Но по спине, словно ледяными пальцами, полз холодок. Не от ночного воздуха. От того, каким ледяным и чужим стал его голос, когда он произнёс слово «проблема». Он произнёс его так, как говорят о пожаре, о наводнении, о смерти. О чём-то, что требует немедленной, жёсткой и, скорее всего, жестокой реакции.
Она поняла это с кристальной, душащей ясностью. Она только что целовала не просто мужчину. Она целовала хозяина положения, у которого в любой момент могут возникнуть «проблемы», требующие сбора «ребят». Его мир - мир силы, тишины и внезапных звонков - только что ворвался в её жизнь не метафорой, а физически, прервав самый страстный, самый настоящий миг её жизни. И теперь этот мир увёз его с собой, оставив её на пороге её старой жизни с губами, пахнущими им, и с леденящим страхом в груди.