Эпилог

- Рад вас видеть, Алекс. Как добрались из Берлина?

Я протянул левую руку для пожатия и сел напротив немного возбуждённого Нойманна.

- Спасибо, доктор. Неплохо.

- Знаю, у нас немного времени, приступим?

Я кивнул и закурил, стараясь расслабиться в мягком кожаном кресле.

- Что случилось с вами после нападения Томаса Дёница?

Прикрыв глаза, я мысленно вернулся на семь месяцев назад в свою старую квартиру в районе Нойперлах...

Не знаю, сколько я провалялся без сознания и почему я не умер от кровопотери, но всё, что было дальше, распалось уже на отдельные обрывки, яркие вспышки и бледные блики, как будто не связанные между собой.

Тёплые губы Томаса на моих и боль в животе. Боль безумная и немыслимая. А потом...

Мрак...

Плавное погружение в него я запомнил очень чётко. Казалось, всё вокруг тает, всё становится абсолютно нереальным и не имеет ко мне никакого отношения. Очнувшись, я попытался встать, но лежал в какой-то луже, и руки разъезжались... жидкость стекала по пальцам... Ногой я задел большие пассатижи на полу и, встав на четвереньки, завалился набок на что-то большое. Прислонив руку к голове, я размазал кровь по лицу и наконец увидел, на что упал. Это был Томас. Я не сразу понял, что он мёртв. Голова в тот момент соображала плохо. Меня сильно вырвало, и я пополз от него в сторону. Казалось, что входная дверь бесконечно далеко, но страх, что он сейчас набросится на меня снова, требовал убираться прочь. В голове я слышал только свой хрип затруднённого дыхания. Дальше воспоминания обрываются, сменяясь, глубоким чёрным провалом...

- Я провел два месяца в больнице.

Нойманн сочувственно покачал головой и задал следующий вопрос:

- Я читал в новостях, как вы пострадали. Хотите об этом рассказать?

Это было долгое восстановление. Постепенно я приходил в себя, но соединить все воспоминания воедино не получалось, и что происходило со мной в тех чёрных дырах памяти, я наверное, уже не узнаю. Помню, как открыл глаза и увидел Удо, чёткий абрис его профиля. Он сидел ссутулившись в кресле и смотрел в окно. Выглядел он плохо. Хотелось окликнуть его и сказать, чтобы он помог мне встать с больничной кровати или дал хотя бы сигарету. Потом в памяти всплыли его слова: "Алекс, я найду лучшего хирурга..." И его нежное прикосновение к моей руке, с надетым на неё непонятным и уродским приспособлением. Больше всего в больнице мне запомнилось его небритое лицо с мешками под глазами и ощущение моего тела как куска ненужного изуродованного мяса.

Томас постарался на славу. У меня был диагностирован перелом костей черепа, спровоцировавший эпидуральную гематому, последствия которой теперь периодически сопровождались судорогами, частичная потеря зрения на левом глазу, три сломанных ребра, и теперь отсутствовала селезёнка. Пальцы правой руки...

Я хмыкнул и затушил окурок. Нойманн молчал.

- Нет, думаю не стоит.

Нойманн снова кивнул головой.

- Что вы почувствовали, когда узнали, что Томас покончил жизнь самоубийством, когда решил, что убил вас?

Повернув голову к окну, я проговорил:

- Странное ощущение... С одной стороны, я рад. Томас заслужил смерть...

Я замолчал.

- А с другой? - спросил Нойманн.

- Память - интересная штука, доктор. Я не помнил его, хотя должен был. Ведь он всегда был где-то рядом: на всех моих выставках, в академии, в баре...

- В новостях писали, что у Дёница нашли больше сотни рисунков с вашим изображением. Вы их видели?

Я опустил взгляд на правую, изуродованную, руку с маленькой родинкой.

- Нет.

- Почему?

Его вопрос был почти так же прост, как мой односложный ответ.

- Я видел только одну.

Я отвёл взгляд от руки и начал считать полоски на его ковролине.

- Вы задумывались, почему он решился на это преступление?

- Он псих, доктор...

- Конечно, Алекс. Я имею в виду, что в вашем поведении могло подтолкнуть его напасть на вас именно в тот день?

Образы, воспоминания нашего диалога с ним... Я глубоко вдохнул через нос и выдохнул ртом. Сердце как будто опустили в блендер - мне стало трудно дышать.

- Полиция считает, что Томас был не просто псих...

- Почему? - Нойманн заинтересованно уставился на меня.

- На его счету в этот день появился миллион евро.

- То есть, вы хотите сказать...

Я снова ощутил страх. Он пронзил меня насквозь, и сейчас мне стало так же страшно, как было в тот день... в моей квартире. До смерти жутко.

- Полиция расследует это дело, - с трудом перебил я.

Нойманн выпрямился в кресле и тихим успокаивающим голосом сказал:

- Вы сильный, Алекс, вы со всем справитесь.

- Спасибо, доктор.

Я потянулся за новой сигаретой.

- Вы поддерживаете связь с герром Ланге?

Грудь сжал судорожный спазм, губы онемели.

- Нет. Он пытался со мной связаться, но Удо пресёк все его попытки, - наконец выдавил я.

- А вы бы хотели его увидеть и поговорить?

- Нет, - быстро отрезал я. - Ему больше нет места в моей жизни.

Доктор долго и пристально смотрел на меня, а потом кивнул, как будто отбросил какой-то вопрос, который хотел задать.

- Хорошо, Алекс. Как вам живётся с герром Раабе? Вы довольны вашими отношениями?

Я вспомнил милые подарочки, что Удо мне покупал, как рассказывал дурацкие истории и как уверенно завоёвывал за эти месяцы моё доверие. Он выполнял любой мой каприз и совсем недавно признался в чувствах. Я ценил его попытки и комфорт новой, но так похожей на старую, золотой клетки.

Немного поколебавшись, я ответил:

- Неплохо. У нас отличные отношения.

- Я рад это слышать. Теперь, пока вы не в состоянии писать картины, вы нашли себе занятие по душе, Алекс?

Я устало потёр глаза рукой, посмотрел на Нойманна и ответил:

- Я стал директором галереи "Пинакотека". Открываю миру новых талантливых художников...