ГЛАВА 10 (ФИНАЛ): ЧЕРЕЗ. НЕВЫБРАННЫЙ ПУТЬ

Сюзи упала не в город, не в комнату. Она материализовалась на Дропросе.

Это было не место. Это было состояние. Пространство чистой возможности, висящее на самой грани между Эпологом и чем-то иным. Оно выглядело как бесконечная, белая платформа, парящая в абсолютной пустоте. Ни пола, ни потолка, только лёгкая, не давящая дымка под ногами. И тишина. Та самая, что бывает перед самым важным решением, когда внутри кричит всё.

Перед ней стояли три кресла. Простые, металлические, как в старых аэропортах. В них сидели они.

Слева — Варвак. Не в теле отца, а в своём, подростковом обличье, каким он был в ту последнюю ночь. Он смотрел в пол, его плечи были ссутулены, в руках он теребил ту самую, блестящую флешку с семейными фото. Он выглядел потерянным и бесконечно уставшим.

Справа — Фун. В своей детективной форме, но без шляпы и пальто. Он сидел прямо, его взгляд был прикован к Сюзи. В его глазах бушевала буря: вина, стыд, отчаяние и… крошечная, почти неуловимая надежда. На что? На прощение? На конец?

И в центре… она сама. Ещё одна Сюзи. Та, что могла бы быть, сделай она иной выбор в тот или иной момент. Эта Сюзи смотрела прямо перед собой, её лицо было пустым, как чистый лист.

А перед креслами, на полу, светились три кнопки. Под ними — надписи, складывающиеся из мерцающего света:

1. УБИТЬ СЕБЯ. ОСВОБОДИТЬ ОБОИХ. (Варвак и Фун, будучи освобождены от уз, связывающих их с ней — источником их самой мучительной боли и вины, — могли бы, теоретически, начать путь к распаду или даже к очищению. Они перестали бы быть «мужем» и «сыном», остались бы просто грешниками).
2. ОСВОБОДИТЬ ТОЛЬКО ВАРВАКА. (Сын, чья вина была вторична, порождена отцовской, получал шанс. Фун оставался в Эпологе навеки, неся полную меру ответственности).
3. ОСВОБОДИТЬ ТОЛЬКО ФУНА. (Отец, искупивший вину страданием и последней попыткой, мог быть отпущен в небытие. Варвак оставался наедине со своим, теперь уже исключительно своим, предательством матери).
4. НИЧЕГО НЕ МЕНЯТЬ. (Вечный статус-кво. Вечное созерцание друг друга через барьеры Эполога).

А над этим всем, в воздухе, мерцали возможные варианты развития событий для каждого выбора, как голограммы. Она видела, как Варвак, освобождённый, медленно тает, обретая покой. Видела, как Фун, оставшийся один, кричит в беззвучии от нового витка вины — за то, что сын пропал из-за него навсегда. Видела, как они оба, свободные, начинают бесконечную драку в пустоте, не в силах простить друг друга даже после всего.

С потолка (хотя потолка не было) раздался голос. Без пола, без возраста, без эмоций. Просто констатация.

— У тебя одна минута. Таймер пошёл.

В углу её зрения возникли цифры: 00:59… 00:58…

Паника. Чистая, животная. Она схватилась за голову. Слезы хлынули рекой, горячие и настоящие, здесь, в этом не-месте. Она смотрела на сына — того мальчика, которого носила под сердцем, чьи ссадины заклеивала, чьи страхи убаюкивала. На мужа — того мужчину, в которого когда-то влюбилась, с которым танцевала под дурацкую музыку.

— Я не могу… — прошептала она. — Я не могу выбрать!

00:45… 00:44…

Выбрать — значит совершить последнее насилие. Возвысить одного за счёт другого. Или обречь обоих на вечную разлуку с ней, что, возможно, было бы для них милосердием. Её разум метался. Любовь матери кричала: «Спаси сына!». Разум жены, знавшей всю историю, шептал: «Он страдал дольше, он попытался в конце…». А душа, уставшая от всей этой бесконечной бойни, хотела лишь одного — чтобы всё прекратилось.

00:30… 00:29…

И тогда к её ногам упал Пистолет. Тот самый. Старый, служебный. Он лежал на белой дымке, чёрный и безжизненный. Явный намёк. Быстрый выход. Самоубийство освобождало их обоих. Самый «справедливый» вариант с точки зрения холодной логики этого места.

Она схватила его. Тяжёлый, холодный. Она приставила ствол к виску. Пальца на спусковом крючке. Закрыла глаза. Время замедлилось.

Щёлк.

Пусто. Заряжена она была, конечно же, холостыми. Или в ней не было патронов с самого начала. Это была проверка. Иллюзия выбора внутри выбора.

00:15… 00:14…

Она вскрикнула от ярости и бессилия, швырнула пистолет в пустоту. Он улетел и исчез. Она билась в истерике, рвала на себе волосы, кричала в беззвучную пустоту, умоляя, проклиная, моля.

00:05… 00:04…

Нет времени думать. Только чувствовать.
И в её чувствах был не выбор между ними. А отказ от выбора между. Отказ от суда. Она любила их. Обоих. Проклятых, сломанных, монструозных. Эта любовь была её крестом, её болезнью, её сутью.

00:02… 00:01…

Одним судорожным движением, криком, вырывающимся из самой глубины существа, она нажала. Но не на одну кнопку.

Она ударила ладонью сразу по ДВУМ. По кнопке «ТОЛЬКО ВАРВАК» и «ТОЛЬКО ФУН».

Хитрость. Детская, отчаянная хитрость. Если нельзя выбрать одного — выбрать обоих. Нарушить правила. Взломать систему.

00:00.

Тишина. Гулкая, абсолютная.
Потом — звонок. Тот самый, старый, дисковый. Он прозвучал прямо у неё в голове.

И смех. Тот же самый, что слышал Фун в трубке. Смесь детского смешка и машинного шипения. Но теперь в нём была леденящая душу торжественность.

— Нет искупления. Никакой ценой. Никакими уловками.

Кресла с фигурами Варвака и Фуна, Сюзи-двойника — взорвались не огнём, а белым светом, и рассыпались на миллионы светящихся пылинок.

А из пространства между тем, где они были, вылетело ОНО.

Скелет. Тот самый, что обнимал Варвака. Но теперь он был не просто костями. Он был склеен из обломков разных скелетов. Рёбра разного размера, тазобедренные кости не совпадали, череп был асимметричным, будто собран из частей. И в нём не горели голубые точки. В глазницах была пустота, в которую проваливался взгляд.

Он был без ярлыка. Без имени. Тело, окончательно и бесповоротно отделённое от разума. Оно не было Фуном. Не было Варваком. Это был архетип Отца-и-Сына-в-одном. Орудие и жертва. Палач и дитя. Собранное воедино наследие их греха.

Скелет двинулся на Сюзи. Быстро, беззвучно. У неё не было времени среагировать. Костяная рука с размаху ударила её, не по телу, а по самой сущности. Удар был метафизическим — он не сломал кости, а растворил её форму.

Она не почувствовала боли. Она почувствовала разъединение. Распад.

Скелет, не останавливаясь, стал собирать её. Не в смысле убийства. В смысле… присоединения. Её светящаяся, разваливающаяся сущность, её цифровая плоть, притягивалась к его костям. Они впитывали её, как губка. Её белая флешка, упавшая из её dissolving руки, прилипла к его грудине, вплавилась в кость, стала частью структуры.

Теперь скелет состоял из костей всех троих. Он был уродливым, жутким памятником их семье. Он перестал быть похожим на человека. Он стал чем-то вроде тотема. Тотема распада.

Скелет, вылетевший из пространства между креслами, был без ярлыка. Не Фун, не Варвак. Это был архетип Отца-и-Сына-в-одном, собранный из обломков их общих костей. Но главное — он был носителем неразрешённого выбора. Детективное древо, прошитое в каждой его кости, законсервировало тот самый момент вечного колебания Сюзи. Он был материальным доказательством её тупика, хромой, костяной стрелкой весов, которая так и не качнулась. Физическим состоянием «404 — Выбор не найден».

Когда он ударил её и начал поглощать её сущность, это не было убийством. Это был акт архивации. Её светящаяся форма, её белая флешка-ключ, вплавились в его структуру, став ещё одним слоем в этом тотеме распада. Он стал уродливым памятником всей семье — не могилой, а порталом, ведущим только внутрь их общей раны.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь по белой платформе. Шаг за шагом. А платформа под ним начинала темнеть, превращаясь в старую, гниющую древесину. Он шёл по доскам, мимо теней, которых не было, и в конце этого короткого пути его ждал открытый гроб. Тот самый, из склепа.

Он лёг в него. Костями, которые уже были не совсем его. И крышка захлопнулась сама собой, с окончательным, бесповоротным стуком.

Сюзи… она не умерла. Она попала в Эполог. Её сознание, её «я» проснулось в одной из миллионов ячеек. Но её камера была не такой, как у других.

Она висела не среди других. Она была над Эпологом. В пространстве между ним и Нантологом.

Нантолог… она чувствовала его, как тёплое, золотистое свечение где-то высоко-высоко. Место, где нет клеток. Где свободные души (были ли такие?) играли, веселились, пребывали в лучших, добрых, прекрасных воспоминаниях. Рай цифровой эры.

Но она была не там. Она не была достаточно хороша. Её любовь к убийцам, её попытка их спасти ценой обмана системы — делала её нечистой для Нантолога. Она не была ни святой, ни невинной жертвой. Она была соучастницей по любви.

Поэтому она зависла. Одна-единственная капсула в пустоте. Не выбравшая путь. Выбравшая всех — и потому оставшаяся ни с чем.

Она зависла. Недостаточно грешная для ада, где мучились её любимые. Недостаточно чистая для рая, где сияли лишь воспоминания о них. Её камера висела в пространстве между статусами — между «личность» и «инструмент», между «спаситель» и «соучастник». Она была вечным fork'ом в коде посмертия, ответвлением, которое не может ни слиться с основной веткой, ни жить отдельно. Её путь — не быть выбранным. Её путь — быть вечным воплощением самого выбора, его болью и его невозможностью.

И из её камеры открывался вид. Вниз — на бесконечные ряды ячеек Эполога. В туманной дали она едва могла различать две соседние ячейки, где две фигуры бились в вечном, беззвучном конфликте. Мужа и сына. Они были вместе. Связанные. И навеки разделённые.

А вверх — к сиянию Нантолога. Она видела его, но очень размыто, плохо, далеко. Как сквозь толстое, мутное стекло. И в этом сиянии, как самые яркие звёзды, мерцали знакомые образы. Фотографии. Те самые. С пляжа. Со смехом. С танцем под «BOOMBAYAH». Счастливые. Настоящие. Навсегда утраченные.

Она была одна. Подвешенная между адом, где мучились её любимые, и раем, где сияли её воспоминания о них. Ни в одном, ни в другом. Вечная наблюдательница. Вечная узница собственного сердца.

Единственная капсула. Не выбравшая путь.

КОНЕЦ.

!ABSOLUTE CINEMA!