Без права на слабость.

Детство Юны пахло корицей и старыми книжными страницами. Этот запах навсегда впитался в подушки их маленькой квартиры, в выцветшие занавески, которые колыхал ветер, и в мягкие мамины ладони. Ишито... Даже имя это звучало как песня. У Ишито были глаза цвета крепкого чая, в которых плясали золотые искры, когда она смеялась, а смеялась она часто, несмотря ни на что. Юна, совсем еще кроха, засыпала только под тихий мамин голос, напевающий простую колыбельную о светлячках, что живут на луне.
Ишито работала на двух работах. Утром она стояла в цветочном магазине, и её руки, такие нежные и ловкие, создавали букеты, пахнущие влажной землей и розами. Вечером она бежала в пекарню, где от усталости у неё ныла спина, но она все равно приносила домой запах свежего хлеба, который оседал на её платье. Она делала это ради своей дочери, потому что ее муж, Кирио, когда-то самый любящий и заботливый человек на свете, превратился в тень самого себя.
В памяти Юны, почти режущей глаз вспышкой, сохранился день, когда папа был другим. Ей было пять, и они втроём поехали к морю. Кирио подбрасывал её высоко в небо, а она визжала от восторга, боясь и желая взлететь еще выше. Он ловил её своими большими, сильными руками и прижимал к себе, шепча: «Ты моя принцесса, Юна». Тогда он смеялся, и глаза его, такие же темные, как у неё, светились любовью. Он носил маму на руках, сдувал с нее невидимые пылинки, и его искренность была той скалой, на которой держался их мир. Мама говорила, что полюбила его именно за это — за умение говорить все, что на душе, за доброту, что лилась из него, не зная преград.
Но когда Юне исполнилось шесть, мир раскололся. Телефонный звонок, холодный и резкий, сообщил, что родители Кирио погибли в автокатастрофе. Юна запомнила тишину, что наступила в доме. Она не была мирной, эта тишина. Она была тяжелой, вязкой, как смола, которая засасывала отца все глубже и глубже. Он уволился с престижной работы, и деньги, что они копили на будущее дочери, исчезли в душных залах казино, под звон монет и безумный смех проигравших. Он нашел там «друзей», таких же потерянных, с пустыми глазами и запахом дешевого алкоголя. Он стал пить, чтобы заглушить крик, застывший внутри.
Ишито плакала. Каждую ночь, думая, что дочь спит, она закрывала рот рукой, чтобы заглушить рыдания. Её спина вздрагивала под тонкой тканью ночной рубашки, и в этом беззвучном плаче было больше отчаяния, чем в самом громком крике. Юна видела это. Она притворялась спящей, но её маленькое сердце сжималось в комок, пока по её щекам тоже текли слезы. Она не понимала, почему папа, который так сильно любил их, теперь смотрит сквозь нее, когда она подбегает к нему с рисунком: «Папа, папа, смотри, это ты, я и мама, правда красиво?». Он лишь бросал короткое «ага», даже не взглянув, и запирался в своей комнате.
Однажды вечером грохот и крики стали невыносимыми. Кирио нашел жалкие гроши, что Ишито спрятала под матрасом в комнате Юны на еду. В порыве ярости, затуманенный алкоголем, он впервые ударил её. Звук пощечины был похож на выстрел. Ишито, словно подкошенный цветок, упала на пол. Юна, услышав шум, распахнула дверь и застыла. Она видела свою прекрасную маму на полу и отца, возвышающегося над ней с искаженным от гнева лицом. «Папа, не бей маму!» — закричала она, бросаясь вперед. «Будешь плакать — и тебе достанется!» — взревел он, замахиваясь на дочь. И тогда Ишито, собрав последние силы, поднялась и закрыла её собой. Её тонкая фигура стала несокрушимой стеной. «Не смей», — прошептала она, и в её голосе была не просьба, а приказ, твердый, как сталь. Юна вцепилась в край маминого платья, дрожа всем телом, и в этот момент она поклялась себе, что всегда будет защищать маму.
А потом мама заболела. Юне было всего десять, когда слово «рак» вошло в их дом, как вор, и украло весь воздух. Ишито, которая всегда была такой сильной, стала быстро угасать. Кашель, слабость, а потом и диагноз — четвертая стадия. Бессимптомная. Врачи разводили руками, предлагая лишь капельницы и уколы, чтобы скрасить последние дни.
Для Юны мир рухнул во второй раз. Она рыдала, захлебываясь слезами, в больничном коридоре, запах которого — смесь лекарств и отчаяния — с того дня стал преследовать её в кошмарах. Но, выплакав все слезы, она твердо решила: она будет стараться. Она будет приносить маме радость, чтобы та гордилась ею.
Каждый день после школы Юна бежала в больницу. Соседка, добрая женщина по имени Энни, работавшая там санитаркой, нарушала правила и пускала её в палату в неурочное время. Юна приносила свои рисунки, неумелые, но полные любви. Она собирала во дворе больницы самые красивые опавшие листья, ярко-желтые и багряные, и делала из них аппликации. «Мамочка! Это тебе!» — говорила она, вбегая в палату. И Ишито, даже сквозь боль, заставляла себя улыбаться. Её улыбка, самая светлая на свете, освещала бледное, исхудавшее лицо. «Ты ж моё золотце», — шептала она, и её тонкая, почти прозрачная рука ложилась Юне на голову, нежно гладя по волосам. Для Юны это прикосновение было дороже всего на свете.
Кирио же на новость о раке жены лишь отмахнулся. «Да и черт с ним», — бросил он врачам, и в его голосе не было ни боли, ни страха, только усталость и раздражение. За все время он навестил Ишито лишь дважды, и то ради каких-то документов. Юна его ненавидела и жалела одновременно.
Она сидела у маминой постели часами, держа её за руку и читая вслух книги, которые мама дарила ей на дни рождения. «Смотри, мам, я уже так хорошо читаю, я почти не запинаюсь», — говорила она, и ее голос, еще детский и звонкий, наполнял тишину палаты. Она читала, пока не начинало болеть горло, пытаясь словами вылечить болезнь, вернуть маму, построить для них двоих новый мир, где нет боли. Но это была жизнь, а не сказка.
Спустя несколько месяцев пошли метастазы. Боль стала невыносимой, уколы уже не помогали. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, тихо сказал, что осталось две-три недели. Юна, стоявшая за дверью, услышала каждое слово. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали цветные пятна, сдерживая рвущийся наружу крик.
Когда она вошла в палату, Ишито, казалось, уже всё знала. «Юна, доченька моя, — прошептала она, и в её слабом голосе, звучала вся любовь мира. — Я люблю тебя и всегда буду любить. Ты у меня самая прекрасная дочь. Не плачь, моё сокровище, мне больно видеть твои слёзы». Юна закрыла лицо руками, её плечи тряслись. «Хорошо, мамочка», — выдавила она сквозь глухие рыдания.
Самый ужасный день в её жизни наступил ясным осенним утром. Энни прибежала за ней в школу и молча отвела в больницу. Ишито угасала. Она лежала на кровати, маленькая и невесомая, и её дыхание было тихим-тихим. Юна схватила её ледяную руку и прижала к своей щеке. «Мамочка, — зашептала она, и слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули потоком. — Пожалуйста, не оставляй меня. Не уходи, мамочка, пожалуйста!». Она повторяла это снова и снова, как молитву, как заклинание.
Ишито с огромным трудом открыла глаза. В них еще теплился свет, последняя искра её угасающей души. Она посмотрела на Юну, и её губы дрогнули в подобии улыбки. «Ты... моё... сокровище...», — выдохнула она. И свет в её глазах погас навсегда. Монитор запищал ровной, бесконечно длинной нотой.
Мир Юны перестал существовать. На похоронах шёл дождь, смешиваясь со слезами на лицах немногочисленных присутствующих. Юна стояла, как во сне, пока гроб не начали опускать в землю. И в этот момент оцепенение спало. Она, оттолкнув чью-то руку, бросилась к могиле, упала на колени прямо в холодную, мокрую грязь и закричала так, что этот крик, полный вселенской тоски, заглушил даже шум дождя. «Мама! Мамочка! Почему ты оставила меня?!».
Кирио всё это время стоял с каменным лицом. Ни слезинки, ни слова скорби. Но когда он увидел истерику дочери, что-то в нём дернулось. Не жалость — раздражение. Он подошел, грубо схватил её за плечо, причиняя боль, и оттащил в сторону. «Не смей плакать, я тебе сказал!» — прошипел он и, не сдержавшись, отвесил ей пощечину. Голова Юны дернулась, и на мгновение она замолчала, глядя на отца огромными, полными ужаса и непонимания глазами. А потом вырвалась и побежала. Побежала прочь от кладбища, прочь от могилы, прочь от этого чужого человека, который когда-то был ее папой.
Она заперлась в своей комнате на два дня. Из еды у неё была только вода из-под крана, и если бы не Энни, которая приносила ей суп и тихо стучала в дверь, она бы умерла от голода и истощения. Мир потерял все краски, превратившись в серую, безжизненную пустыню.
Дальнейшие годы превратились в один бесконечный, серый день выживания. Отец, казалось, поставил себе цель уничтожить всё, что у них осталось. Он проиграл и пропил почти всю мебель, старую технику. Однажды Юна вернулась из школы и не нашла своего шкафа с одеждой. Он продал и его, оставив дочери лишь несколько рваных платьев. В школе, где жестокость детей не знает границ, ее травили. «Бомжиха», «замарашка», «чучело» — эти слова сыпались на неё, как удары хлыстом. Они смеялись над её заплатками, над её прической, которую она пыталась сделать опрятной. Однажды, когда ей было четырнадцать, новенький мальчик по имени Такада, казавшийся таким добрым и дружелюбным, подошел к ней во время перемены. Она улыбнулась ему, надеясь на чудо, на каплю человеческого тепла. «Привет, как тебя зовут?» — спросила она. «Такада, — ухмыльнулся он. — А тебя, кажется, Чучело?». И в этот момент он резко задрал ее юбку, оголяя бедра, и дико заржал. Весь класс подхватил его смех. Юна, ослепленная стыдом и унижением, выбежала из класса и долго рыдала в холодном школьном туалете, снова и снова шепча в пустоту: «Мама, за что они так? Почему никто не видит?».
Спасалась она только работой. В четырнадцать, исхудавшая и замученная, она пришла в замызганное кафе в их неблагополучном районе. Бармен, усатый мужчина с добрыми глазами, только вздохнул, глядя на нее. «Управляющая за пятым столиком», — кивнул он. Управляющая, строгая женщина с цепким взглядом, оглядела ее с ног до головы. «Четырнадцать? Будешь мыть посуду в подсобке. На глаза посетителям не показывайся». Юна, впервые за долгое время, улыбнулась. «Я вас не подведу!» — выпалила она. С этих пор каждый её день был похож на предыдущий: школа, полная унижений, затем несколько часов работы, где с неё сходило семь потов, и возвращение домой, чтобы убрать последствия отцовских пьянок.
Спустя несколько месяцев она скопила достаточно, чтобы купить себе новую, пусть и самую дешевую, одежду. Она так радовалась этим простым вещам, думая, что теперь-то все закончится. Но издевки не прекратились, они просто сменили тему. И однажды Такада, развалившись на стуле, громко, чтобы слышали все, сказал: «Интересно, твоя мамаша умерла от того, что не выдержала позора, родив такую уродину?». Юна, сама не помня как, схватила тяжелый учебник и со всей силы, которую ей дала ярость, ударила его по лицу. Хрустнул нос, брызнула кровь. Крики, суета, вызов к директору. Юну отчитали, а Такада стал «героем дня».
Но самый страшный эпизод случился позже. Была ночная смена. Юна, уже привыкшая к однообразной работе, вышла на задний двор кафе выбросить мусор. Она стояла, на секунду позволив себе расслабиться, и смотрела на темное небо, на редкие звезды. Тишину нарушил звук шагов. Из темноты, словно материализовавшись, вышел Такада. Его улыбка была хищной. «Испугалась, мразь?» — прошептал он.
Юна вздрогнула и попятилась. «Что ты тут делаешь?». Он не ответил. Он резко схватил её за руку и потащил в темный двор за гаражи. Её сопротивление было жалким, он был намного сильнее. Юна открыла рот, чтобы закричать, но осеклась, почувствовав холод стали у своего горла. Такада прижался к ней сзади, обдавая запахом пота и сигарет. «Будешь кричать, — прошипел он ей прямо в ухо, — отправишься к своей мамаше. Поняла?». Она судорожно кивнула, чувствуя, как дрожь сковывает всё тело. Паника накрыла её с головой, ужас был такой силы, что она перестала чувствовать собственное тело.
Он толкнул её на землю. Удар головой о бетонный блок был глухим. Перед глазами всё поплыло, висок пронзила адская боль, и что-то теплое и липкое потекло по лицу. Такада стоял над ней, заслоняя собой свет далекого фонаря. «Открывай свой рот», — приказал он, расстегивая ширинку. Голова гудела, в висках стучало: «Живи! Живи! ЖИВИ!». И когда он наклонился, Юна, повинуясь животному желанию выжить, нащупала на земле тяжелый камень. С коротким, злым выдохом она швырнула его прямо в голову Такады. Камень попал в висок. Нож выпал из его рук, звякнув об асфальт. Не помня себя, не оборачиваясь, она вскочила и побежала. Она бежала так, как не бегала никогда в жизни. Домой, в свою клетку, которая теперь казалась единственным спасением.
Забежав в квартиру, она заперлась на все замки. В гостиной горел синий свет телевизора, и в кресле, запрокинув голову, храпел мертвецки пьяный отец. Юна, вся в крови и грязи, сползла по стене в ванной. Она долго смотрела на свои дрожащие руки, а потом тихо, горько заплакала, стирая с себя следы прикосновений. «Мама, мамочка, — шептала она, зажимая рот рукой. — Как же без тебя тяжело... я уже не могу, мне так плохо... почему ты ушла?».
Так проходили её дни. Уборка за отцом, школа, работа, короткий сон. Она научилась прятаться, быть невидимкой, выживать. Единственным местом, где она могла быть собой, была могила матери. Она приходила туда каждую неделю, садилась на скамейку, убирала старые цветы и ставила новый, скромный букет, купленный на сэкономленные деньги. Она читала ей вслух те самые книги, рассказывала о своих маленьких победах, о своем страхе. Ей казалось, что шелест листвы — это мамин ответ.
Время, этот безжалостный скульптор, продолжало лепить её судьбу. В шестнадцать Юна получила аттестат с отличием. Школьный ад был окончен. Она стояла на выпускном вечере, красивая и грустная, в скромном, но опрятном платье, и смотрела на одноклассников, которые еще вчера её травили. Она была им неинтересна, а они — ей. В тот вечер она пришла домой с папкой, в которой лежала её золотая медаль.
Кирио сидел на кухне. Но в его глазах уже не было прежней мутной пелены. Он пытался бороться, устроился на какую-то работу грузчиком, хотя часто срывался и пропадал в баре. Он увидел медаль и вдруг улыбнулся. Улыбка получилась кривой, жалкой, виноватой. «Молодец, Юна, — тихо сказал он. — Ты в маму пошла. Умная, добрая... не то что я». Впервые за все годы он похвалил её. Юна ничего не ответила, только прошла в свою комнату и закрыла дверь. Она не чувствовала ни радости, ни благодарности. Только пустоту.
Теперь, когда школа была позади, она могла работать полный день. Из посудомойки её перевели в официантки. Зарплата была чуть выше, и она откладывала каждую копейку в тайник, о котором отец не знал. Мечта была крошечной, как семечко, которое она посадила в своем сердце: накопить достаточно денег, чтобы уехать. Уехать далеко-далеко, туда, где шум моря, где ее никто не знает, где она сможет начать всё с чистого листа. Где-то там, за горизонтом, должна была быть жизнь, за которую мама была бы за неё спокойна.