Глава 2. Запертая дверь

После того вечера мир стал тише - и одновременно теснее.

Раньше у меня хотя бы было пространство. Дашина комната, наши прогулки, долгие вечера, когда взрослые были заняты собой. Теперь всё это исчезло, а взамен осталась только мама. И мама была везде.

Она стала моим утром. Теперь мы вставали не в восемь или девять, а в шесть - потому что школа была в том же районе, где жила бабушка, и до неё нужно было добираться. В шесть утра за окном ещё было темно, особенно зимой. Мама включала свет на кухне, и я выползал из кровати, кутаясь в одеяло, пока она уже что-то резала, варила, командовала. «Вставай давай, опоздаешь, вечно тебя ждать». Я чистил зубы, одевался, завтракал - и мы выходили вдвоём.

Всегда вдвоём. Я не мог выйти из дома один. Не потому, что боялся. А потому, что «один» просто не предполагалось. Мама провожала меня в школу, даже если школа была в пятнадцати минутах пешком или в двух остановках на автобусе. Она забирала меня после уроков. Она везла меня к бабушке, потому что одной ей было спокойнее, когда я на глазах. Даже мусор я выносил только с ней. Даже на улицу - только с ней. Единственным исключением были редкие моменты, когда бабушка разрешала выйти во двор. Но и то - только во двор, и только ненадолго.

Бабушка жила в старой двухкомнатной квартире, довольно просторной, но время в ней оставило свой след. Обои на стенах были ещё советские - с выцветшим рисунком, кое-где отклеившиеся по углам, и сквозь щели виднелась старая газета, которой их подклеивали много лет назад. Штукатурка на потолке пошла трещинами - тонкими, как паутина, и местами осыпалась, оставляя неровные белёсые пятна. Ремонт здесь делали лет двадцать назад, а может и меньше, но с тех пор ничего не обновляли. И всё равно мне там было уютно. На подоконнике стояли фиалки в горшках, на стене висели часы, которые тикали так громко, что я до сих пор помню этот звук. Тик-так. Тик-так. Будто время текло гуще и медленнее, чем везде.

Там же почти всегда была моя двоюродная сестра. Мы не ладили. У неё был трудный, несносный характер - она могла за минуту перейти от смеха к крику, командовала, спорила из-за любой мелочи. Я не любил её. Но выбора не было. Мы сидели в одной комнате, играли в одни игрушки, иногда смотрели телевизор - и ждали, пока мама закончит работу и вернётся за мной.

Иногда бабушка разрешала нам выйти во двор. Это было спасением. Сестра тут же находила своих подружек, которые жили по соседству. И вот они - в отличие от неё - были совсем другими. Мягче. Добрее. Они не командовали. Они просто общались, смеялись, звали меня с собой. Я помню, как они угощали меня разными вкусностями, которые дома были под запретом: хрустящие чипсы, солёные кириешки, а однажды даже дали лизнуть своё мороженое - холодное, сладкое, с капельками подтаявшего пломбира по краям.

У меня с раннего детства были проблемы с кишечником. Дисбактериоз, который не могли вылечить годами. Я почти всегда ел только суп. Суп с четырёх лет - каждый день, по кругу. Мама готовила что-то другое только по праздникам: на Новый год, на день рождения. Поэтому, когда девчонки во дворе протягивали мне угощение, я знал, что потом будет болеть живот. Знал, что может скрутить так, что не разогнёшься. Но всё равно брал.

Потому что это давали не из обязанности. А просто так. Потому что хотели поделиться. И в этом было что-то, чего мне отчаянно не хватало дома.

А дома начиналось то, чего я боялся больше всего.

Мама приходила за мной к бабушке после работы - часов в пять, шесть, иногда позже. Я уже ждал её у двери, одетый, с собранным рюкзаком. Мы ехали домой. И почти всегда этот путь сопровождался разговором. Нет - монологом. Мама говорила. Я молчал.

Она спрашивала про уроки. И если я не мог ответить точно - начиналось. Она заводилась с полуоборота. Её голос становился громче, жёстче. Она вспоминала всё: что я забыл вынести мусор, что не услышал, как она просила помыть посуду, что я «вечно витаю в облаках» и «в кого ты такой». Я был маленький. Я действительно мог забыть. Мог не услышать. Но для неё это было не оправданием, а доказательством моей никчёмности.

Иногда она била. И сильно. Не так, как в кино - не со всего размаху. Но её ладонь прилетала резко и больно. По затылку. По плечу. По спине. По ногам. Я помню красные следы на коже, которые потом превращались в синяки. Я прятал их под одеждой. В школе на физкультуре переодевался так, чтобы никто не заметил.

Я не плакал. Уже почти не плакал. Только внутри что-то сжималось, становилось маленьким и твёрдым, как горошина.

У меня не было самостоятельности. Я не мог выйти из дома один. Не мог пойти в магазин без спроса. Не мог остаться после школы. Мама контролировала всё: мой путь, моё время, мои оценки, мои мысли. И я привык. Это было страшно - привыкнуть. Но я привык.

Я не оставался один никогда. Мама была рядом постоянно - утром, днём, вечером. Даже когда она была на работе, я всё равно был под присмотром - в школе или у бабушки. Она не оставляла меня одного не из жестокости, а из какого-то своего, неправильного, но всепоглощающего беспокойства. Но от этого было только хуже. Потому что я не мог побыть в тишине. Не мог просто сесть и подумать.

Отец пришел почти сразу же, как исчезли Денис и Даша. Это было своего рода "спасением" для меня, т.к. с ним мама была немного мягче со мной. Он много работал, приходил поздно и редко вмешивался в мамины порядки. Может, потому что устал. Может, потому что понимал: спорить с ней бесполезно. Но иногда, по вечерам, мама вдруг говорила: «Сходи с отцом, купите хлеба». И это было как подарок.

Мы выходили из дома вдвоём - я и он. Без мамы. Без её голоса, который постоянно что-то требовал и поправлял. Мы шли по нашему массиву - до магазина, до ларька, иногда просто кружным путём, чтобы подольше. Отец иногда рассказывал что то, чего я не знал раньше. Рассказывал о той жизни, которая была мне не совсем доступна из за моих ограничений. Иногда спрашивал что-то про школу, как я жил все эти годы без него. Как мама со мной обращалась. Я всегда отвечал ему, как есть, потому что я всю жизнь обманывал людей, что у меня все хорошо, носил эту маску, эту натянутую улыбку. Когда он что то рассказывал, я его слушал, но в тоже время, вспоминал Дашу. Ведь те самые тлеющие угли, Даша, все это осталось. Попутно, вспоминая это, я смотрел на настоящее, на то, что даже после этой перемены мне было хорошо. Просто от того, что я иду рядом с ним, и никто на меня не кричит.

Эти прогулки были совсем не такими, как с Дашей. В них не было той лёгкости, того уюта, и тихого смеха. Но была свобода. Маленькая, робкая, но всё-таки свобода. И я впервые за долгое время почувствовал, что мир за пределами квартиры всё ещё существует. Что туда можно выйти. Что там кто-то ждёт.

А ещё были тренировки. В 2018 или 2019 году мама записала меня на ушу. Не знаю, зачем. Может, хотела, чтобы я стал сильнее. Может, просто надо было куда-то меня деть после школы. Я ходил в секцию два или три раза в неделю. Там было непросто - растяжка, стойки, удары по воздуху, - но мне нравилось. По крайней мере, это было лучше, чем сидеть дома и слушать мамины упрёки. В зале пахло матами и чужим потом, тренер говорил громко, но не зло, и никто не бил меня по затылку. Просто говорили: «Давай, ещё раз. Ровнее держи спину». И я держал.

В школе с физкультурой не сложилось. То ли мне не везло, то ли я был слишком неловким. То мяч прилетал в голову - два или три раза, и после каждого раза перед глазами плыли цветные круги. То одноклассник толкнул меня на перемене - не со зла, он потом извинялся, - но я упал и разбил лоб. Кажется, даже шрам остался. Мама после этого совсем перестала меня отпускать. Она написала заявление, и меня освободили от физры. Полностью. И без того тесный мир стал ещё на один угол меньше.

Еще я носил маску - не только максу эмоций, или личности, а обычную, марлевую (а потом и целый респиратор) от вирусов, потому что с того момоента и до сих пор я очень плохо переношу вирусы (т.е. с осложнениями).

Мама берегла меня. От всего. От мячей, от толчков, от лишнего шага в сторону. От вирусов. Она говорила: «Ты видишь, что бывает, когда ты меня не слушаешь?» И я слушал. Я больше не спорил. Я просто жил - от подъёма в шесть утра до отбоя, от школы до бабушки, от супа до супа, - и учился находить тепло в том, что ещё оставалось. В редких прогулках с отцом. В ушу, где можно было бить по воздуху и представлять, что ты сильный. В коротких часах у бабушки, когда сестрины подружки угощали меня чипсами и давали лизнуть мороженое.

Я не знал тогда, что этот навык - находить крошечные огоньки в темноте - однажды станет для меня самым важным.

Однажды я попытался представить, где сейчас Даша. Может, она тоже просыпается рано утром. Может, пьёт чай из кружки с трещиной. Может, курит у окна и смотрит на серое небо. Я хотел верить, что она иногда думает обо мне.

Но это была просто фантазия.

В реальности была только закрытая дверь. Та самая, за которую я не мог выйти сам. И другая дверь - в прошлое, где осталась Даша. Я стучал в неё мысленно. Но никто не открывал.

Иногда, уже лёжа в кровати, когда мама выключала свет в коридоре и её шаги затихали, я обнимал подушку. Просто прижимал её к себе и закрывал глаза. И представлял, что рядом кто-то есть. Кто-то, кому можно сказать: «Я устал». И он не ответит: «Ты что, нюни распустил?» А просто побудет рядом.

Но подушка была просто подушкой. Молчала.

И тогда я впервые понял: хорошие люди не всегда остаются. Они приходят - на день, на месяц, на год, - а потом исчезают. Не потому, что ты плохой. Не потому, что ты сделал что-то не так. Просто жизнь так устроена. Кто-то остаётся, а кто-то - нет. И с этим ничего не поделаешь.

Я не злился на Дашу. Я просто очень, очень скучал.

-----------------

С того вечера, когда закрылась та дверь, прошло много времени. Я продолжал вставать в шесть утра, ехать с мамой в школу, потом к бабушке, терпеть сестру, гулять во дворе с её подружками, которые угощали меня чипсами, кириешками и давали лизнуть мороженое. Я продолжал ходить на уроки, получать пятёрки по литературе и тройки по математике. Я продолжал слушать мамин голос и прятать синяки под рукавами.

Но внутри меня поселилось странное чувство. Как будто я знал что-то, чего не знали другие. Что-то про одиночество. Про то, что люди уходят. И про то, что даже в самые тёмные времена можно найти крошечный огонёк. Во дворе. В чужом мороженом. В вечерних прогулках с отцом, которые длились всего ничего, но всё-таки были.

Я просто жил. День за днём.