Глава 1.
Дождь хлестал по асфальту, разбивая лужи в серебряные брызги под светом уличных фонарей. Его "Кавасаки" лежала на боку с вырванным тросом зажигания - она знала его трюки, знала каждый его маршрут, каждую улочку, где он прятался последние три месяца.
Три чертовых месяца побегов, лжи, голода и вечного страха в глазах.
Он лежал на мокром бетоне, когда охранники скрутили ему руки. Дождь заливал лицо, стекал по тонкой белой футболке, прилипшей к накачанным плечам. Семнадцать лет. Семнадцать - и он уже смотрит на смерть с вызовом, даже когда связан.
- Привели, босс. - Один из охранников дернул его за волосы, поднимая голову.
Василиса стояла в дверях своей квартиры - халат накинут на голое тело, мокрые волосы пахнут вишневым шампунем. Ей двадцать восемь. На три года моложе того, что убили. На одиннадцать лет старше этого мальчика, который дышит так тяжело, словно пробежал марафон.
- Отпустите.
Охранники переглянулись.
- Но он же опять сбежит...
- Я сказала - отпустите.
Она не кричала. Никогда не кричала. У мафии есть свой кодекс - она научилась говорить тихо, чтобы заставлять людей дрожать. Но сейчас ее голос дрогнул, когда он, освобожденный, попытался встать и рухнул на колени - нога болела после падения с мотоцикла..
Он поднял на нее глаза. Темные, почти черные, с той упрямой искрой, от которой у нее сжималось сердце каждый раз. Она помнила, как впервые увидела его - десять лет назад, мальчишка с разбитыми коленками, стоящий у гроба ее жениха. Она держала его за руку, когда он плакал. А теперь...
- Уведите его в комнату. - Она отвернулась. - Я приду позже.
Комната была залита мягким светом - лавандовые простыни, духи на тумбочке. Василиса ждала два часа, пока успокоится сердце, пока перестанет дрожать рука, сжимающая стакан с виски.
Он лежал на кровати - руки раскинуты, ресницы отбрасывают тени на скулы. Его укололи когда охранники тащили его в душ.
Не для того, чтобы... нет. Просто чтобы он перестал бояться. Перестал смотреть на нее как на врага.
Но сейчас, глядя на его расслабленное тело, на то, как вздымается грудь под тонкой тканью футболки, она поняла: она боится больше него. Он спит, а она прикасается пальцами к его запястью - кожа горячая, пульс бьется ровно.
Она стояла на пороге спальни, чувствуя, как кожа под платьем покрывается мурашками. Воздух в комнате пропах терпким запахом лекарств - тот самый транквилизатор, который её охранники вкололи ему в бедро, когда он попытался убежать.
Дурак. Храбрый, дикий дурак...
Темные волосы разметались по подушке. Семнадцать лет - какое же это нелепое число. А ей завтра исполняется двадцать восемь.
Семь лет, как погиб её жених. Семь лет, как юного гонщика пообещали
Ей...
Этот мальчишка спит - нет, не спит. Он под наркотиком, который вкололи её же люди, потому что иначе он ломал им кости, кусался, плевался, рычал диким зверем...
Он даже под действием препарата красив, как проклятие.
Семнадцать лет. Длинные ресницы дрожат, скулы острые, как лезвия,веснушки на носу..едвп заметны, пухлые мальчишеские губы, руки раскинуты в стороны, и она знает - эти руки никогда не держали женщину. Только руль мотоцикла. Только металл. Только скорость, в которую он уходил от охранников её отца каждый чёртов раз, когда она пыталась к нему приблизиться...
Он лежал на ее кровати - непривычно тихий, даже во сне сжимая кулаки, будто готовый драться с призраками. Наркотик, которым охранники накачали его, стер с лица вечную маску презрения. Теперь он просто ребенок. Красивый до греха..
Красивый до одури, до дрожи в пальцах.
Она помнила его мальчишкой на похоронах Дамира - её жениха, убитого в перестрелке. Тогда этому зверёнышу было десять, он стоял в чёрном костюмчике и смотрел на неё волчьими глазами, не проронив ни слезы. Родовой договор - древняя традиция, которую дед Василисы продавил в Совете. Когда умер жених, обязательство перешло на его младшего брата. Тогда - ребёнка. Теперь... теперь она смотрела на мужчину.
Руслан - мотогонщик, вундеркинд тандемного спорта, проклятие ночных трасс. Сломанные ключицы, синяки во всю спину, татуировка дракона, на ребрах. Грубая красота, которую не скрыть ни дорогими шмотками, ни показным равнодушием...
- Ты напугал меня сегодня, - шепчет она, касаясь кончиками пальцев его щеки. Кожа обжигает. - На трассе. Ты обогнал мою машину, встал на заднее колесо и послал меня на хрен. Помнишь? Нет. Ты уже был в отключке, когда тебя притащили..
Она не имеет права его хотеть. Она должна была стать женой его старшего брата, убитого в перестрелке. Этот мальчишка был обещан ей в замену, когда ему было десять.
Десять! Пацан в шортах с машинками, а она уже женщина.
Мелкие вены на его шее пульсировали под полупрозрачной кожей...
Чёртова наркота.
Она велела ввести ровно столько, чтобы обездвижить, но не отключить сознание. Врач, что готовил заранее дозу - перестарался. Или она сама перестраховалась - слишком боялась снова увидеть в его глазах тот животный ужас, с которым он смотрел на неё в прошлый раз...
- Прости, - шепнула она, сжимая пальцы в кулак, чтобы не коснуться его. - Просто... ты так красиво падаешь, когда теряешь равновесие.
Её ногти впились в ладонь до крови. Каждый раз, когда она запирала его в этой комнате, ей хотелось разбить зеркало головой. Он ведь даже не понимает - он не заложник. Он её якорь, её проклятие, её последняя попытка хоть что-то почувствовать после того, как кровь жениха залила её свадебное платье.
Теперь она старше его на одиннадцать лет. Теперь он вырос. Теперь он бьётся в её руках, как птица, у которой вырвали крылья.
- Прости, - выдыхает она, опускаясь рядом. Сквозь тонкий шёлк платья чувствуется жар его тела. - Прости, что я влюбилась в тебя, как дура.
Голова кружится. Она прижимается лбом к его груди, слышит ровное сердцебиение, такое спокойное - наркотик делает его беззащитным. Она могла бы взять всё, что хочет. Могла бы приказать. Могла бы сделать его своим прямо сейчас, и никто бы не посмел сказать ни слова - контракт, чёртова семейная честь, долг крови.
Но он дрожит во сне.
Хватается за воздух...
Шепчет что-то о трассе, о повороте, о скорости.
Она вышла из комнаты, натянуто улыбнувшись охранникам. Пусть видит, что она железная. Пусть думает, что ей всё равно.
На второй день он начал приходить в себя.
Сначала - дрожь ресниц. Затем - слабый хрип, когда лёгкие отказывались принимать воздух ртом. Она сидела в кресле у окна, делая вид, что читает отчёт. На самом деле она считала удары его сердца. Один. Два. Три.
- Где... я, блядь...
Она подняла голову. Его глаза - зелёные, с жёлтыми искрами, как у дикой кошки - метались по потолку.
- В безопасности, - ответила она спокойно. - Относительно.
Он попытался дёрнуться, но мышцы всё ещё не слушались. Только кулаки сжались, побелели костяшки.
- Ты... - выдохнул он с такой ненавистью, что ей стало жарко. - Отпусти меня. Я ничего тебе не сделал.
- Ты - моя собственность, - ответила она, перелистывая страницу. - Сделка, заключённая до твоего рождения. Ты думаешь, я в восторге от того, что по документам мне теперь принадлежит мальчишка, который не умеет даже целоваться?!!
Брови парня дёрнулись. В его глазах мелькнула искра - не испуг, а оскорблённая гордость.
- А ты проверяла?! - прохрипел он.
Она замерла. Затем медленно закрыла папку.
- Что ты сказал?
- Проверь, - почти улыбнулся он, хотя губы дрожали. - Узнаешь, умею ли я целоваться. А может, и не только.
Щёлк. Она почувствовала, как рвётся нить контроля. Впервые за много лет мужчина её заводил - и именно этот, накачанный транками, лежащий сейчас в кровати.
- Ты даже стоять не можешь, - процедила она, вставая. - А туда же.
- Я мотогонщик, - выдохнул он, прикрывая глаза. - Привык падать. Привык вставать. Единственное, что меня пугает - это когда ломают ноги.
Она подошла к кровати. Медленно, хищно. Её тень упала на его лицо.
- Я не сломаю тебе ноги, - прошептала она, почти касаясь губами его уха. - Я сделаю так, что ты сам будешь просить меня оставить тебя здесь.
Он отвернулся. Но кадык дёрнулся. Значит, слышал.
Он шагнул вперед, и она увидела - мальчик дрожит. Не от холода.
- Я твоя невеста, - сказала она тихо. - Нас обручили, когда тебе было десять.
Ваза выскользнула из его пальцев, разбилась вдребезги.
- Нет.
- Да.
- НЕТ! - он отшатнулся, натыкаясь спиной на стену. - Мне семнадцать! Ты... ты старая!!!
Боль резанула острее ножа, но она проглотила ее.
- Мне двадцать восемь.
- Двадцать во... да ты в матери мне годишься! - он засмеялся, но смех вышел истеричным. - Это шутка? Скажи, что это шутка.
- Это традиция семьи.
- К черту традиции! - он рванул к двери, но она стояла на пути. - Отойди.
- Не могу.
- Отойди, или я...
- Что? - она шагнула ближе. - Ударишь меня? Женщину?!!
- Я... - он замолчал, глядя на нее сверху вниз. Он был выше на голову, шире в плечах. И абсолютно беспомощен. - Пожалуйста, - голос сорвался. - Отпусти меня. Я никому не скажу. Я просто уйду.
Василиса смотрела в его глаза - влажные, отчаянные. И чувствовала, как рушится внутри.
- Не могу.
*****
Через неделю он сбежал. Ровно в час ночи, когда охрана меняла посты, он разбил лампу о тумбочку, выпрыгнул в окно и, приземлившись на козырёк гаража, исчез в темноте.
Она ждала этого.
Её люди нашли его в сорока километрах, у старой заправки. Он сидел на бордюре, зажимая разбитую ладонь тряпкой, и смотрел на приближающиеся фары так, словно они везли ему смертный приговор.
Она вышла из машины. Каблуки цокали по асфальту как метроном времени. В руке - пистолет. В глазах - пустота.
- Встань, - сказала она.
- Иди на хуй.
Она выстрелила в воздух. Он дёрнулся, но не встал.
- Я сказала: встань.
- Сломай ноги, - вдруг выплюнул он, глядя на неё снизу вверх с такой злобой, что у неё внутри всё перевернулось. - Сделай это. Мне не на что больше надеяться!
Она замерла. В груди - взрывная волна нежности, смешанной с яростью. Она швырнула пистолет водителю, подошла вплотную и схватила его за волосы.
- Ты, - зашипела она, - не сдашься. Потому что, если ты сдашься, я останусь одна. А ты не посмеешь оставить меня одну. Понял?Я сломаю тебе ноги!!!