Настоящий психопат

I. THE MAGICIAN

Пожар в груди. Абсолютная точка кипения, бегущий по венам кипяток, но снаружи Эстерию душили холода. Проклятое лето. Температура аномально рухнула, дыхание превращалось в пар. Колючая морось дождя впивалась в лицо иглами, ослепляя и склеивая пряди, торчащие из-под колпака.

Он бежал к замку, оскальзываясь в чавкающей, раскисшей грязи внутреннего двора. Хотелось лишь одного — бросить ноющие кости у огромного зева камина на дворцовой кухне. Калеб, как всегда, не проронил бы ни слова. Сунул бы в онемевшие пальцы кружку обжигающего наваристого бульона и ломоть тёплого, грубого хлеба.

В крошечных и ничтожных подачках судьбы Касс отчаянно пытался найти уют.

Он чувствовал себя оболочкой. Сдери с него кожу прямо сейчас — увидишь внутри голые кости да жёсткие жгуты мышечной структуры. Даже синевы вен и сетки капилляров не разглядеть.

Он полностью обесточен. Намертво обескровлен.

Сплошь под рёбрами, где пробивалось сердцебиение — ненависть к самому себе. Безответные вопросы били изнутри по стенкам черепной коробки.

Почему он не помнит, кем был до... всего этого дерьма? Разве человек может существовать без прошлого? Без случайных воспоминаний о детстве? Единственно тёплых, щемяще-сладких моментов, за которые цепляешься всю жизнь, чтобы окончательно не сойти с ума.

Разве не так?

Подняв голову к небу, лицом в хмурое небо. Понимает, что Бога нет. Не было и не будет. Капелька дождя пробежала змейкой по щеке к шее. Неприятная изморозь. Нужно идти, иначе растаешь под дождём.

На слепом повороте в арку крытой террасы, что стягивала две части замка, он с размаху влетел в чужое тело.

Местный лекарь. Пугающе отстранённый тип с глазами цвета мёртвой воды. В гниющих дворцовых кулуарах его трусливо нарекали магом и чернокнижником, щедро обвешивая ярлыками, как это и принято в лицемерном высшем свете.

Касс ничего о нём не знал.

Да и, видит Бог, знать не хотел. Ему было плевать на всё дышащее мясо вокруг. Воспалённый разум и нутро безраздельно принадлежали лишь одной сероглазой девчонке.

— Осторожнее. Куда ты так несёшься, парень? — спокойно проговорил лекарь, невозмутимо поправляя складки изумрудной мантии. От него слегка тянуло могильным сквозняком, горькой полынью и жжёной костью.

— Извините, — глухо пробурчал Касс. Плечи рефлекторно ссутулились, а взгляд, повинуясь инстинкту забитой дворцовой шавки, намертво вцепился в носки собственных перемазанных башмаков.

— Не тебе передо мной извиняться, — бросил он всё так же бесстрастно и, не оборачиваясь, зашагал прочь, растворяясь во мгле коридора скользящей поступью.

Касс стиснул челюсти со скрипом зубной эмали. В замке все окончательно рехнулись. Что, дьявол его дери, лекарь хотел этим сказать? У Касса и без того голова месивом, глотка разодрана до мяса от проглоченных чувств, а тут ещё мимолётные слова, въедающиеся паразитами прямо в подкорку.

Разыскать Калеба в разгар обеденного безумия — та ещё дерьмовая задачка, сродни поиску монеты в кипящем котле. Но Кассу жизненно необходимо с ним поговорить. Здоровяк совершённо точно что-то утаивал. Прятал на самом дне непроницаемых глаз.

Почему он вчера посмотрел на него именно так? Тяжело, с жалостью, от которой сводило скулы. И почему, чёрт возьми, процедил тогда сквозь зубы: «хорошо, что ты ничего не помнишь»?

Ну уж нет. Хватит. Сегодня он заговорит. Касс вытрясет из него правду вместе с душой и позвоночником, если потребуется. Здоровяк выложит всё. Абсолютно всё, до последней подробности.

Ломая ритм шагов, он взлетел по крутой каменной лестнице прямо на второй этаж. Бесконечные коридоры. Удушливые своды замка. Весь мир казался намертво застывшим в тусклом цвете грозового неба, скованный бесконечностью холодных ночей. Лишь иногда монохромный ад вспыхивал агрессивным красным.

Красным — когда горячая кровь хлещет из разбитого носа, обжигая губы. Когда сбиваешь костяшки в месиво о ледяную кладку стены. Когда спляшешь перед Королём слишком удачно, издевательски ткнув монаршую рожу прямо в его же собственное дерьмо.

Красивый всё-таки цвет — красный. Именно таким густым заревом заливает небо над Эстерией в часы тяжёлых, предсмертных закатов, когда солнце захлёбывается за горизонтом. Цвет больной, гниющей заживо одержимости, которую наивные идиоты почему-то называют любовью. Касс всегда знал: настоящая любовь именно такая. Липкая, безжалостно сдирающая кожу, с отчётливым привкусом ржавого металла и желчи на языке.

В грудине невыносимо заскреблись тупые когти. Они методично драли мягкие ткани, разнося по венам животную тревогу. Дворцовые крысы давно усвоили: если чёрное вороньё жмётся низко к башням — это непременно к ледяному шторму. А если вот так паршиво на душе — значит, смертельная беда уже стоит за спиной и дышит в затылок.

Эхо тяжёлых шагов разнеслось по каменной кишке коридора ещё до того, как они появились из-за поворота.

Королевская стража изволила явиться.

— Опа, смотри-ка, — голос за спиной раздался внезапно, звонкий и надтреснутый. — Тот самый дурак, что вчера Королю посмел в лицо непотребность ляпнуть. Повезло ему. Вчера.

Касс даже не дрогнул. Он не стал оборачиваться, лишь чуть склонил голову набок, позволяя одному из серебряных бубенцов на колпаке издать тихий звон. Спиной он ощущал их габариты. Гойл и Джонни. Воины из гвардии Короля Аларика, закованные в сталь и кольчуги.

Они не были уличными оборванцами или тупыми увальнями, нет. Цепные псы, прошедшие не одну стычку на границе. Скорее всего, не так давно вернулись с поля боя, от них разит за версту крепким перегаром. Сорвались с цепи?

Он примирительно поднял руки на уровень плеч, всё так же стоя к ним спиной. Глубокий вдох. Привычным движением мышц он натянул на лицо ухмылку. Так было нужно. Необходимость прятаться за маской кривляющегося идиота давно стала для него равна глотку кислорода.

— Господа, — протянул Касс обманчиво мягко, словно он задабривал хриплое дыхание готовых к броску волков. — Рад вас видеть в столь... неформальной обстановке.

Высокий, широкоплечий Гойл смачно сплюнул на серый камень пола. Общаться по-доброму здесь никто не собирался.

— Рад видеть? — угрожающе усмехнулся Джонни, чья массивная фигура перекрывала добрую половину коридора. — Слышал, Гойл? Этот кусок дерьма рад нас видеть!

Раскатистый, грубый гогот ударил по барабанным перепонкам, разносясь эхом по коридору.

— Видимо, мы давно не ломали ему рёбра, — плотоядно хмыкнул Гойл, шагнув вперёд. Звякнула сталь на поясе.

— Ну что же вы, друзья мои, к чему такая жестокость? — Касс медленно развернулся. Он расправил плечи, растягивая губы в безмятежной улыбке, и развёл руки в стороны, открывая грудь.

— Слышь, давай заканчивай ломать комедию, шутовское отродье, — рыкнул Гойл.

Стражник шагнул вплотную. Кассу оставалось лишь ещё шире растянуть губы в дружелюбном оскале, принимая удар, который он просчитал ещё секунду назад.

Кованая перчатка впечаталась ему в челюсть.

Трезвый он бы снёс Кассу голову, но пьяный замах дал ему долю секунды, чтобы смягчить инерцию. Голову резко откинуло в сторону, шея хрустнула. В ушах протяжно, тонко зазвенело. Касс пошатнулся, упершись лопатками в ледяную стену, и медленно опустил голову.

Во рту словно разлилась тёплая соль. Касс не спешил поднимать взгляд. Он медленно провёл большим пальцем по рассечённой нижней губе, стирая свежую кровь. Посмотрел на красные разводы на подушечках пальцев. Красивый цвет. Потрясающе живой.

Он слизнул алую каплю с пальца.

— Ну что, спляшешь для нас теперь, сука? — осклабился Джонни, придвигаясь ближе.

Они видели перед собой жалкое убожество, сломленного клоуна, вытирающего кровь с разбитого лица. Так было нужно. Их расслабленность стала приговором.

Неуловимым движением Касс скользнул вперёд. Пальцы нырнули к поясу Гойла, выхватывая тяжёлый кинжал из ножен.

Гойл, даже будучи на голову выше и вдвое шире, не успел моргнуть. Касс, силой рванув его за ремни кирасы на себя, перекрутил и впечатал огромную тушу в стену. Сталь лезвия впилась в глотку Гойла, прямо под подбородок, взрезая кожу ровно настолько, чтобы пустить первую каплю.

— А сейчас... потанцуете вы. Два ублюдка, — маниакально прошептал Касс прямо в ухо стражнику.

— Чёрт, Джонни! — сдавленно захрипел Гойл.

— Только рыпнись, жирдяй, и он будет захлёбываться собственной кровью, — ядовито выплюнул Касс, не сводя пронзительного взгляда с его напарника. Он стоял расслабленно, изящно перенеся вес на одну ногу.

— Вот же бешеная мразь! — дёрнулся Джонни. Его рука дёрнулась к эфесу меча, но замерла на полпути. Рисковать напарником он не решился. Правильно сделал.

— Ты же понимаешь, Касс, что это всё дойдёт до короля Аларика? Тебя освежуют! — прохрипел Гойл, скосив на него полные паники глаза.

Касс медленно склонился ближе к лицу гвардейца. Он издевательски оскалился, обнажая зубы в улыбке.

— И что вы ему скажете, м? — промурлыкал он, вдавливая лезвие ещё на миллиметр. — Что двоих его элитных боевых псов чуть не прирезал в тёмном углу полоумный шут с колокольчиками? Самим-то не противно от своей ничтожности?

Он с наслаждением наблюдал, как сквозь пьяную пелену на потном лице стражника пробивается осознание собственного бессилия и позора.

— Что... что ты хочешь? — процедил Гойл.

— Чтобы вы сию же секунду свалили с моих глаз, пока я не передумал, — ласково пролепетал Касс. — Ну и ключ от всех нижних дверей замка, разумеется. Мне предстоит долгая ночь.

— Ключ... — стражник судорожно сглотнул, и Касс тут же с нажимом надавил кинжалом, пуская по грязной шее тонкую струйку крови.

— Чёрт с тобой! Джонни, дай ему ключ! Живо! — взвизгнул Гойл.

Второй стражник, побледнев, торопливо отцепил от пояса связку и швырнул кусок тёмного металла в сторону шута. Касс поймал его левой рукой прямо на лету, легко, даже не разорвав зрительного контакта со своей жертвой.

Только после этого он плавно отвёл кинжал от глотки. Гойл пошатнулся, тяжело опираясь о стену, и неуверенно попятился к другу, зажимая рану на шее ладонью. Два мгновенно протрезвевших идиота, трусливо озираясь, поспешно растворились во мраке коридора.

Оставшись один, Касс брезгливо разжал пальцы. Кинжал упал на каменные плиты.

Он глубоко вдохнул сырой воздух замка, слизывая кровь с разбитой губы. Грудь вздымалась от адреналина. Король Аларик был слишком самонадеян, раз полагал, что его сможет защитить такое отродье. Правитель даже не подозревал, что в тенях его замка, в шаге от трона, бродит настоящий псих.

Часто живёшь в тени. Вжимаешь голову в плечи, на автомате выполняешь движения. Для него это — тройной кульбит, идиотская улыбка, натянутая до ушей так, что сводит лицевые мышцы, ну и завтрак, обед и ужин... если, конечно, повезёт урвать кусок со стола, где ряженые свиньи жрут в три горла. За рутиной забываешь остановиться. Забываешь посмотреть в разбитое зеркало и спросить: а кто ты, чёрт возьми, такой?

Он бесконечно устал от своего костюма. Но пожизненная, рабская упряжка — из королевской узды его не выпустят до самой смерти. Пока его кости не сгниют в дворцовых подвалах. Смешно до боли в рёбрах. Жалкий, переломанный ублюдок, за спиной которого нет ни гроша, кроме своры заклятых врагов, нажитых бескостным языком. И этот самый ублюдок, дворцовая псина, посмела мечтать о королевской дочери?

Мерзко. Тошнотворно противно. Грязная, назойливая единица в благородном мире, где всё измеряется чистотой родословной. Неравенство крови и стати вбивало его в бесконечную неуверенность, выжигая на коже раскалённое клеймо неполноценности. Можно лишь смотреть издали, прячась в тенях коридоров, давясь собственной слюной и желчью. Трогать — строжайше запрещено. За одно случайное касание к её бледной коже с него живьём спустят шкуру. Принцесса была недоступным экспонатом за непробиваемым стеклом Эстерии.

Но даже просто смотреть на неё невыносимо приятно. Смотреть на приоткрытые губы, возмущённый океан серых глаз. До дрожи в пальцах хотелось разбить стекло, за которым она пряталась. Зажать в тёмном углу, вжаться всем телом, чтобы она почувствовала каждую грань его больного безумия. Хотелось заставить её дышать тяжело, рвано и покорно. Почувствовать бешеное биение пульса под его перепачканными в крови пальцами.

Касс бесшумно нырнул в кладовку прямо перед королевской кухней, спасаясь от собственных разъедающих мыслей.

Калеб был здесь. Здоровяк перетаскивал пудовые мешки с мукой и крупой, хмуро сосредоточившись на смятом списке в грубых руках. Он заметил Касса сразу. Медленно выпрямился, окинув его лицо взглядом через прищур.

— Сцепился со стражей, Касс? — ровно спросил Калеб, возвращая внимание к мешкам.

— Да так, — Касс небрежно отмахнулся, слизывая свежую кровь с рассечённой губы. — Просто мило пообщались. Обсудили тонкости дворцового этикета.

Здесь не перед кем было ломать комедию. Он грубо стёр кровь с подбородка тыльной стороной грязной ладони.

— Ты вчера что-то хотел сказать мне, Калеб.

Здоровяк замер. Тяжёлый мешок с мукой глухо впечатался в каменный пол. В спёртый воздух взметнулось густое белое облако, оседая на сапогах пылью.

— Тебе показалось, — ровно отрезал Калеб. Даже не повернул головы, упрямо сверля взглядом стену.

— Ну уж нет. — Касс сделал агрессивный шаг вперёд. — «Хорошо, что ты ничего не помнишь». Твои слова, старик. Я ничего не забыл. Что я должен помнить? Какую дрянь ты от меня прячешь?

Калеб медленно выпрямился.

— Твой поганый язык и прыткий ум тебя до добра не доведут, — хрипло выдавил здоровяк, с хрустом комкая в кулаке бумажный список. — Не лезь туда, где тебе оторвут башку, Касс.

— Я столкнулся с колдуном по пути, — с нажимом повторил Касс, пропуская угрозу мимо ушей. Он не сводил колючего взгляда с широкой спины повара. Стёртая в кровь губа болезненно саднила при каждом слове. — А он мне в лицо ляпнул, что не мне перед ним извиняться.

Оброненная лекарем фраза отчего то до сих пор билась в голове Касса.

— Он давно с катушек слетел, надышался своими травками, что ты его слушаешь, — глухо пробурчал Калеб.

Здоровяк отвернулся и снова нырнул в угол, очевидно не желая отвечать на его вопросы.

Касс сухо усмехнулся. Он подтянулся на руках и забросил тело на массивный кухонный островок посреди комнаты, усевшись прямо на истерзанное ножами деревянное покрытие. Он болтал ногами в перемазанных башмаках, серебряные бубенцы на них тихо позвякивали в гнетущей тишине.

— Ну ты только представь, Калеб, — мечтательно, с нарочитой театральностью протянул он, откидываясь назад и упираясь руками в столешницу. — Может, у меня есть какое-то охренительное наследство, а? Может, я потерянный наследник какого-нибудь опального лорда? Или бастард самого дьявола?

Он запрокинул голову, глядя в закопчённый потолок. В тёмных пятнах копоти ему мерещились силуэты. Перед мысленным взором мгновенно вспыхнуло отражение колких глаз и дразнящие сочностью губы, которые сводили с ума. Губы, которые он хотел бы укусить до крови.

— Деньги и имя мне бы сейчас чертовски пригодились, — хрипло, уже без всякой издёвки проговорил он, скашивая взгляд в мутное окно, за которым хлестал ливень. — Купил бы себе титул и право не глотать чужое дерьмо.

Калеб вышел из темноты. На его широком плече лежал очередной неподъёмный мешок. Здоровяк швырнул его прямо на каменный пол перед островом. Глухой удар сотряс пол.

Густое облако мучной пыли снова взметнулось в воздух, обдавая Касса с ног до головы, оседая на ресницах, волосах. Мелкая взвесь осела на его одежде, забилась в лёгкие, удушая, перекрывая кислород.

Касс хрипло откашлялся, смахнул белую пыль с лица.

— Ты брось эту дурь, Касс, — процедил Калеб с раздражением. — Это же всё из-за королевской дочери? Из-за этой девки?

Из-за неё. Конечно, из-за неё!

Ей нужен равный. Если у него будет имя. Хотя бы самый завалящий, паршивый титул мелкого лорда, хоть клочок земли. Тогда он сможет сорвать с головы колпак и швырнуть его в лицо Королю. Сможет вцепиться в её хрупкие плечи, прижать к стене и доказать, что имеет полное право дышать с ней одним воздухом. Что он лучше любого вылизанного аристократа, который пускает на неё слюни.

— А если и так? — Касс хищно подался вперёд, сжимая край деревянного стола.

— Ты дурак, Касс, — с горечью мотнул головой Калеб. Его рука метнулась в сторону. Мясницкий тесак вонзился в дубовую столешницу ровно в дюйме от бедра Касса. — Когда-нибудь тебя просто вздёрнут на площади, — усмехнулся он. — Повесят за шею, пока ты не обгадишься у всех на виду. А я этого не хочу. Поэтому ты, — он грубо ткнул в грудь Касса толстым пальцем, — будешь ещё больше тренироваться со мной. Будешь пахать, пока не начнёшь харкать кровью. Ясно?

Он скривил разбитые губы в недовольстве, но взгляда не отвёл.

Когда Эстерия погружалась в ночную тьму, когда в коридорах затихали шаги, они брали настоящие стальные клинки и тащились к заброшенному, поросшему бурьяном тренировочному полю на задворках замка.

Откуда у простого кухонного раба взялось оружие, Касс никогда не спрашивал. Повар, орудующий двуручным мечом, выглядел грознее и смертоноснее всей королевской стражи, вместе взятой. И именно он научил его убивать, сражаться и вымещать свою ненависть оружием. Научил двигаться в тени, использовать инерцию врага, бить под правильным углом, чтобы лезвие легко, без сопротивления скользило между рёбер.

Касс искренне полюбил холодный металл.

Чувствовать, как клинок ложится в ладонь, становясь смертоносным продолжением его мышечной структуры, было в тысячу раз приятнее, чем бессмысленно ломать кости в шутовских кривляниях. В бою он был настоящим.

— Ясно, — он закатил глаза и плавно соскользнул со стола на пол.

Его взгляд зацепился за плетёную корзину. Он сделал шаг и вытянул крупное, глянцево-зелёное яблоко. Кожица была холодной, покрытой мелкими каплями влаги. Касс поднёс его к лицу, вдохнул свежий аромат и с хрустом откусил щедрый кусок. Кислая, ледяная мякоть брызнула соком, обжигая язык и смешиваясь на подбородке с остатками его собственной крови.

Она точно такая же на вкус. Каролина. Такая же нетронутая, сочная...

Почему мысли — такие преступные, голодные твари? Они сжирали его заживо, скреблись изнутри черепа, вырисовывая на сетчатке глаза тонкий силуэт, закованный в чёрный бархат. Хотелось сорвать его с неё; обнажить страхи, заставить стонать его имя. Она сводила его с ума, превращала в одержимого маньяка, которому мало просто любить — ему нужно было сожрать её целиком, сломать и присвоить, словно дикие земли.

— Эй, этот болван тут? — раздался брезгливый голос из коридора. Скрипнула дверь, и следом в дверной проём просунулась знакомая крысиная рожа с бегающими глазками.

Королевский советник Элдон.

— Касс! Живо в тронный зал! — возмущённо прошептал Элдон, багровея от возмущения. — Король велел, чтобы ты немедленно привёл принцессу в чувства! Она отказывается спускаться к гостям!

Касс замер. Он показательно медленно, не отрывая тёмного, немигающего взгляда от бегающих глазок советника, откусил яблоко ещё раз. Кисловатый сок потёк по пальцам, но Касс даже не подумал его вытирать.

— Принцесса нуждается в моих услугах? — Касс растянул губы в ухмылке, чувствуя, как снова с болью лопается тонкая корка на рассечённой губе. — Хорошо. Я приведу её в чувства. Так, как никто другой.

***

Страшно до тошноты. Кончики пальцев стремительно леденели, пока он продирался по глухому серому коридору, уходя всё глубже во чрево замка. Возникало дезориентирующее чувство, будто он проваливается сквозь само время.

Могильный сквозняк прошивал тело насквозь, высекая по коже дрожь. Впереди, в самом конце галереи, маячил свет. Он сочился из-под тяжёлых створок двери, и в воспалённом сознании Касса свечение казалось голодным отблеском адского пламени.

С каждым новым вдохом он всё сильнее замедлял шаг.

Чувства обжигают, как обжигали всегда. Когда доходишь до чего-то заветного, страшно будет всегда. Потому что ты не готов, потому что ты не уверен, а нужно ли оно тебе?

Идиот, вчера же зажимал её как ни в чём не бывало, а сейчас хоть колпак на лицо натягивай, хочется на плаху. Не возжелай ближнего своего — проповедник извергал это на последней службе, но как быть, если хотелось возжелать её прямо на троне перед всем королевством, смотря в лицо придворным.

Грех — он раскалённое железо, которое нужно умудриться удержать в голых руках. Душа его желала грязи, слабости, недостойных деяний и похоти. О боже правый, он так мерзок!

Касс рассмеялся, смотря прямо в дверь, и толкнул её.

Она была там. Каролина сидела на массивном резном троне, возвышаясь над ним, как недосягаемое божество. Вечно недовольная, скованная льдом собственного высокомерия. Навечно красивая. Навсегда не его.

Он неслышно преодолел разделяющее их расстояние.

— Моя госпожа. Ваш покорный слуга, — бархатно, с дразнящей хрипотцой протянул Касс.

Он опустился на одно колено прямо у каменного подножия трона. Склонил голову, но тут же вскинул взгляд, глядя на неё снизу вверх, совершённо не скрывая тёмного, голодного пламени в глазах.

— Чем эти ничтожества умудрились огорчить Вашу Светлость?

— Даже не пытайся, — холодно отрезала Каролина. Она устало прикрыла глаза и оперлась виском о ладонь, изящно лежащую на холодном золоте подлокотника.

— Вас ждут внизу, моя принцесса. Король рвёт и мечет, — невозмутимо продолжил Касс, чуть склонив голову набок. Бубенец на колпаке издал тихий звон. — Крайне невежливо заставлять высоких гостей давиться слюной в ожидании вашего появления.

— Не тебе, шут, говорить мне о вежливости, — презрительно фыркнула она.

Маленькая, неприступная дрянь.

Она даже не соизволила опустить на него взгляд. Грустное личико было обращено куда угодно, но только не на него. Кассу хотелось вскочить, вцепиться грязными пальцами в подлокотники трона, нависнуть над ней, сорвать голос в крике: «Посмотри на меня! Просто посмотри на меня, чёрт тебя дери!»

Но он продолжал стоять на колене, пожирая взглядом линию её шеи. Ему нравилось разрушать святое, и он знал, что уже никогда не остановится. Девчонка действовала на него хуже любого древнего проклятья, отравляла кровь вернее мышьяка. Ей было невозможно противостоять. Да он, по правде говоря, никогда и не пытался.

Разорви он сейчас голыми руками грудную клетку — легче не станет. Демон не вырвется наружу, а лишь глубже вгрызётся в истерзанные лёгкие. И падать к её ногам, пресмыкаться на ледяном мраморе больше не приносило ни капли облегчения. Внутри абсолютно чёрная боль.

Одно присутствие в её орбите сводило с ума. Стоило просто смотреть на неё, как неотвратимо ломило кости — ни лихорадочная оспа, ни чёрная чума не смогли бы скрутить сильное тело в подобной агонии.

— Попрыгай, шут, — с прерывистым вздохом проговорила она.

И он, конечно же, попрыгает. Спляшет послушным зайчиком, пройдётся колесом, будет кривляться и омерзительно звенеть бубенцами на потеху своей госпоже. Это его работа. Его жалкая привилегия — возможность исполнять её капризы и прихоти.

Её нельзя прирезать в тёмном углу коридора, с вожделением наблюдая, как из перерезанной глотки вытекает кровь. Нельзя сломать силой, не уничтожив при этом самого себя. Она — совершённо иной сорт греха. Греха, перед которым он готов вечно стоять на коленях, захлёбываясь собственной одержимостью. Если бабочки в животе не порхают, то они сдохли и на их месте поселились трупные черви.

Моя милая, маленькая дря... принцесса.

Он отвел взгляд от кроваво-красного ковра на её хмурое личико.

Просто скажи что-нибудь. Скажи, скажи, скажи...