Завод

Место: Старый жестяной балкон однокомнатной квартиры в центральном районе города

Время: 17:09

Впервые я решил как-то обозначить свою жалкую заметку, дал ей название - возомнил себя писателем или по крайней мере тем, чья писанина привлечет чьё-то внимание. Кэти забавляли испорченные моим почерком листы бумаги, она считала эту мою странность романтичной, будто мы в каком-то сюжете про начинающего свой путь славы юного писателя. Вот только я совсем не юн и не имею ни капли таланта.

Я вышел на жестяной балкон нашей с Кэти тоскливой квартирки, в комнате невыносимо находиться в это жаркое время года. В целом лето всегда было мне омерзительно, длинные душные дни, которые тянутся друг за другом и не являют собой ничего нового из раза в раз. Каждое лето у меня разное, соглашусь, но первый его день в моей жизни всегда задает ритм следующим трем мучительным месяцам - за это я лето и ненавижу.

Так, прошлым первым числом июня я на свою голову согласился помочь старому приятелю с преподаванием в летней школе для отстающих детей. Большинство его коллег разъехались по отпускам да семейным обстоятельствам, вот и не хватало кадров. Я хоть и сомневался, и, если честно, не горел желанием ежедневно лицезреть красные от жары рожи подростков, но всё же пошел на эту авантюру. В итоге, всё лето и даже часть сентября потратил на то, чтобы втолковать в эти безнадёжные головы хотя бы самые базовые знания алгебры. Бесполезно - девочки интересовались, что сегодня идет в кино и как лучше подобрать свои платья, а мальчики хотели узнать, что скрыто под этими самыми платьями. От этого лета я вынес две вещи - больше не общаться с моим приятелем и что меня тошнит от малейшего запаха потных подмышек.

Или вот, лето перед тем, два года назад. Я отправился подрабатывать на дачу какой-то богатой пожилой пары. Они объявили в газете, что им нужен крепкий парень для ухода за домом и территорией. Вообще я крайне редко читаю газеты, но в утро одного из последних дней мая решил купить её в ближайшем киоске - захотелось приобщиться к местным простым обывателям, коих я встречал каждое утро в кофейнях. Они потягивали эспрессо, отдававший кислинкой, от которой тянет плеваться, и усердно делали вид, что понимают каждое слово и имеют четкую политическую позицию. Именно в один из таких дней я возомнил себя частью общества и прочел все огромные листы дешевой газеты от корки до корки. Там я и обнаружил это объявление, на которое мгновенно отозвался. Пару дней решали скучные формальности и вот я первого июня отправляюсь на поезде из раскаленного города в деревушку на юге страны. В итоге всё лето я провёл в поле с самого рання, либо пыхтя над благоустройством дома. Я был там совершенно одинок, но это время требует отдельной заметки, которую я составлю позже.

Вот и сейчас. Я познакомился с Кэти в начале этого лета на ярмарке - она помогала матери продавать домашние яйца и молоко. Она мне сразу понравилась - она была совершенно не в моём вкусе, если он у меня вообще есть. Простая, как пробка, всё время улыбающаяся и реагирующая на тягости реальной жизни с детскими широко раскрытыми глазами.

В первый же наш совместный вечер я рассказал ей о своей бывшей стерве жене, о наркоманке, за которой наблюдал, о своём друге детства и ещё несколько подробностей своей на удивление долгой жизни. Сам не знаю, почему я решил доверить ей свои откровения. Хотя сказать честно, я всю эту ненужную информацию не считал секретом, для меня она вообще не стоит внимания адекватного взрослого человека. Однако Кэти меня пленила своим незнанием жизни, отчасти мои намерения были высокомерны - в глубине души я понимал, что хочу научить её смотреть на мир моими глазами. Возможно, мне нравилось чувство поражения, когда после стольких попыток у меня это всё же не выходило. Кэти оказалась стойкой для своего возраста личностью, хоть и незрелой.

Она совершенно не нравилась мне внешне, далеко не красавица. Особенное отвращение она мне внушала, когда смотрела на меня с восхищением. То же самое я испытывал, когда шёл по улице со своей бывшей женой - мною восхищались все встречные мужчины. Но восхищались не мной, а ею через меня. Так же и Кэти - во мне ей нравилась она сама, заарканившая взрослого мужчину, единственным достоинством которого было сносное здоровье.

Мы виделись с ней сначала два раза в неделю, в остальное время она была занята помощью матери-деревенщине. После того, как ярмарка закрылась - ей было отведено две недели июня - мать вернулась обратно в дом, а Кэти настояла на том, чтобы остаться у своего дяди в городе на всё лето. Наплела любящей родительнице, что очень скучает по родне и что хотела бы провести с ней больше времени, дядя немолод, каждая секунда на счету. Конечно же, плевать ей на него было, Кэти мечтала провести лето со мной. В итоге, как уже понятно, девчушка осталась. Стали мы с ней видеться практически каждый день, а затем она выпросила у старого дяди снять ей однокомнатную квартиру в центре города. "Я не хочу стеснять вас с женой, да и рядом с квартирой как раз в двух шагах находятся моя любимая библиотека и огромный парк!" - конечно, старик растаял под напором её огромных глаз. А я всё задаюсь вопросом - кто-то до сих пор ходит в библиотеки?

В этой самой квартире мы и стали естественным образом жить вместе. Удивительно, но я не хотел её точно так же, как и мою наркоманку, только по причине совершенно противоположной - Кэти была СЛИШКОМ чиста, до тошноты. Она говорила, что уже опытная, в целом, это чувствовалось, однако всё у неё по всей видимости делалось настолько аккуратно, что не смогло её запятнать. Либо она тщательно отмывалась. Иногда подобную омерзительную чистоту можно встретить у тех, кто очень старается для приёма гостей - ни пылинки, ни пятнышка, ни ворсинки. Я к таким личностям отношусь с подозрением, ощущение, что они прячут труп, а не пирог, в духовке. Вот и к Кэти у меня появилось подобное отношение.

Иногда мне мерещилось, что вот сейчас она ласково мне улыбнется, широко раскроет свои детские глаза, влажно поцелует меня в щеку, пожелав спокойной ночи, и возьмется наблюдать. Как только она увидит, что грудь моя спокойно ритмично вздымается, а веки больше не дрожат в попытках уснуть, мне в сердце вонзится огромный нож для нарезки хлеба, из шкафа выйдет её мать, а из-под кровати высунется старик дядя. Они заберут мои жалкие гроши из карманов, сожгут мою тетрадь с записями, пробегутся глазами по красному пятну на жёлтых простынях, и всё - их и след простыл. Звучит абсурдно, однако я старался до конца не верить Кэти и каждый раз перед сном украдкой заглядывал в шкаф.

В её квартире было ужасно душно - стоял самый разгар июля. Мы целыми днями сидели в этих четырёх стенах, смотрели телевизор, играли в карты - я научил её парочке простых - и занимались сексом. Она готовила мне завтрак и обед, на ужин мы всегда выходили в ресторанчик на первом этаже этого же дома. Кэти возомнила, что я писатель да и к тому же поэт, приобрела пару томиков самой популярной прозы и одно собрание стихотворений, желала приобщиться к "делу моей жизни". Она заставляла меня читать ей это всё вслух сразу после завтрака, в такие моменты у меня было всего два желания - выкурить сигарету и застрелиться. Сколько я ей не объяснял, что это лишь заметки, воспоминания, которые я не желаю хранить в голове и потому воспроизвожу на бумаге - Кэти уперлась, придумала мне сама историю, талант и привычки. "Я буду твоей секретаршей, описывать жизнь великого со стороны" - говорила она гордо, а меня тянуло ей всечь.

Ну и лицемерная же ты тварь. Как раз по этой и еще паре её фразочек я понимал, что она придумала всё за меня, она сочинила САМОГО МЕНЯ у себя в голове и теперь пыталась навязать мне свою веру. Я такого не переношу. Не "великий писатель" или "великий творец", хоть это и пафосно, а просто "великий". Она хотела, чтобы я стал великим кем-угодно. Это меня и раздражало. Если бы она добавляла хоть одно слово после этой приставки на букву "в", если б она "великий" использовала в качестве обычного прилагательного, как ему и полагается, если б оно было призвано просто придать чуть большего значения следующему, главному слову - я бы меньше злился на Кэти. Но нет, "великий" и было всем смыслом, который она хотела передать, и от этого осознания мне хотелось размазать ее пухлое личико в кашу. Жалкая трусиха. Она сама тянулась к подобному обозначению, к эдакой характеристике её биографии - ей хотелось быть значимой, запоминающейся, нужной. Кэти почти до безумия хотела стать кем-то, кем угодно, лишь бы о ней впоследствии говорили с гордостью и напускным благоговением. От этого лицемерия меня и тошнило - точно такое же чувство, как когда тот жирный хозяин психологического центра возомнил себя моим спасителем.

Еще больше мне хотелось удушить её, когда Кэти вдруг решила переложить своё низкое и глупое желание на меня. Ей самой было нечем похвастаться - ни стремления, ни таланта. Обычно в таких плачевных ситуациях женщин спасает хотя бы красота, но Кэти и тут не повезло. На самом деле, я уверен, что даже будь у неё мелодичный голос или умение переносить увиденное на бумагу взмахами кисти, она бы всё равно не смогла ничего добиться. Об этом свидетельствует то, с какой лёгкостью она возложила собственные надежды на меня. Кэти сделала меня ответственным за свои же ожидания насчет неё самой. Точно так же, как это делают поганые родители для своих несчастных детей или возлюбленные в своём незрелом союзе. Я сталкиваюсь с подобным всю свою жизнь, именно поэтому я не могу вынести её восхищённого взгляда на меня - я вижу, как она любуется не мной, а своим отражением.

Я ненавижу ярлыки. Хотя нет, ненавижу все же слишком громкое для меня слово, скорее, меня от них воротит. Почему ко всему должно быть определение? Я могу понять обыденные вещи и науку, но почему и к людям тоже? Меня это так сильно отвращает потому, что мне множество раз присуждали ошибочные штампы. Родители "перспективный", друзья "понимающий", бывшая жена "заботливый" и Кэти вот - "талантливый". Мерзость. И судили по мне и моим поступкам исходя из этих так называемых медалей, которыми меня когда-то наградили. Я не понимаю и никогда не понимал, почему мне вообще дают "названия". Любая характеристика ограничивает. "Добрый, заботливый и умный" - теперь до конца своих дней ты должен переводить бабушек через дорогу, укрывать чьи-то ноги пледом и всегда выигрывать викторины. И не дай бог тебе хоть раз, как они это называют, "оступиться". На тебя польётся ведро помоев под скромным названием "вопросы". "Почему ты так поступил? Ты же всегда был добрым милым парнем, что случилось?". Я - человек, вот что случилось. Люди меняются, у людей нет набора качеств, который с самого рождения до последнего вздоха будет красоваться списком у них на лбу.

По мне, если уж и опускаться до характеристик, то умение определять, чего ты хочешь и что для тебя лучше с отрывом выигрывает на фоне других. Меня забавляет, как люди гордятся своими штампами. "Они считают меня умным!" или "Мама гордится моими добродетелями!". А ты сам что думаешь, тупой осёл? Им нравится до конца своих дней пахать на социальную машину испорченного общества остолопов, им не хочется на секунду прерваться, взглянуть на голубое небо, смахнуть пот с лица и пойти в совершенно противоположную от всех ожиданий сторону. Не обязательно даже противоположную, может, просто другую. Не отрицаю, где-то ярлыки уместны.

Вот, скажем, автомобиль. Автомобиль будет автомобилем даже если его перестанут так называть, слово скорее для удобства. Он обладает одними и теми же характеристиками несмотря ни на что - погоду, время, место и цель его использования. Только свежий с завода или уже ржавый и потрепанный после двадцати лет службы, автомобиль по своему определению так и останется алюминиевой коробкой на четырех стальных дисках, обшитых резиной. Этот ярлык на вещи правдив, у меня не возникнет вопросов об его изменениях, так как никакие неполадки в его работе не способны отнять у него главную характеристику - он автомобиль.

Людей же пытаются соотнести к какой-то категории точно так же, потому что тогда становится проще понимать. Это ведь так удобно - можно формировать своё мнение о конкретном человеке и при этом практически не думать. Экономит время, энергию, разве не чудо современного общества? Многие придут от такого в восторг, на меня же это нагоняет смертельную скуку.

В век демократии люди всё так же лишены какой-либо свободы. Нас насильно фасуют, лепят ярлыки с ценниками вместе, распихивают по ярусам социального устроя и отправляют на продажу в реальный мир - теперь каждый знает, кто он такой и чего он стоит. В этом потоке пребывающих людей с завода под названием "В светлое будущее" мы забываем о таком понятии, как "личность". Разве человек не в праве самостоятельно определять себя? И нужно ли вообще это определение? Ведь любая, даже самая малая характеристика является осознанным ограничением своего же потенциала. Мне нравится думать, что черты характера можно заменить на привычки или страсть. Например, он не умён - у него привычка быть умным. Или вот, она не заботливая, ей нравится быть заботливой. Может показаться, что тогда в мире пропадает искренность и все в таком случае лишь играют отведенные им роли, однако это не так. Ведь привычки и симпатии подвластны свободному выбору, и именно данная бесконечная вереница выборов составляет жизненный путь человека. При этом сразу отпадает большинство вопросов, ты становишься гибким, с плеч спадает груз ответственности за свой ярлык, ведь это не ТЫ такой, у тебя лишь сформировавшиеся привычки и симпатии, которым ты верно следуешь. И в любой момент на отрезке времени ты можешь этот набор дополнить, что-то из него убрать или полностью его перекроить, в этом и заключается свобода зрелой личности. Ты остаешься неподвластным, не ограниченным тем, как тебя видит мир, и способен полноценно познать все таинства жизни, ведь за спиной больше не стоит толпа родственников, друзей и жён с вопрошающим: "Как так?". Ты избавляешься от ожиданий, надежд и будущих разочарований. Ты - человек свободный, способный наслаждаться горестями и радостями, которые приносит тебе внешний мир, а не твой внутренний. 

Должно быть, странно подобное изрекать такому, как я. Но, как я и говорил, я лишь сторонний наблюдатель. Я давно не интересуюсь проживанием жизни, мне лишь иногда любопытно, как своим отведенным временем распоряжаются другие.

Кэти вот лежит на широкой кровати в тесной комнатушке позади меня, кровать занимает чуть ли не всю площадь. Кэти по-детски вытянула ноги во всю стену, распластавшись на матрасе, и глядит в потолок. Скорее всего, она следит за одинокой и уже так надоевшей мне мухой, которая кружит в полоске оранжевого солнечного света вокруг дешево торчащей лампы. В комнате душно, и пот маленькими каплями стекает с волос Кэти на простынь, оставляя блестящие дорожки вдоль ушей и линий челюсти. Я не хочу к ней возвращаться, но скоро время ужина, и я знаю, что услышу её задорный зовущий голосок. Скорее всего, я не отозвусь, спихивая всё на шум улицы и сигарету во рту, после чего накличу еще большую беду - Кэти лениво встанет с кровати, обнимет меня сзади, плюхнется рядом на крохотный балконный стул и несколько секунд будет пытаться прочитать мои каракули, затаив дыхание. После этого удостоит меня своим отвратительным восхищенным взглядом, я не выдержу и от греха подальше пойду в ванную собираться.

Так оно и произошло.