Часть 3. Мёртвая петля

В морг на Суворовской она въехала в половине десятого вечера. Петрова уже была там — успела переодеться, натянуть поверх водолазки резиновый фартук и хирургические перчатки до локтя. В тусклом свете люминесцентных ламп её лицо казалось гипсовой маской.

Саша не стала раздеваться. Накинула халат поверх майки с Олимпиадой, джинсы на низкой талии оставила как есть, только сапоги сняла — надела бахилы. Замшевые, между прочим, жалко. Но законы места преступления не обсуждаются, даже когда место преступления — это секционный стол.

— Готово? — спросила она, подходя к столу, где под простынёй лежал тот, кого ещё вчера звали Витей.

— Ждала вас, — Петрова откинула простыню.

Тело было чистым — её работа. Промытые раны, бриолин на волосах (ритуальное, нелепое, отчаянное «привести в порядок»). Мальчик выглядел младше своих двенадцати — худой, с острой ключицей и запавшим животом. Саша смотрела не на лицо. Она смотрела на шею.

Полоса от ремня. Ширина три сантиметра. Брезентовый, армейский — она не ошиблась. Но главное не это. Главное — следы ногтей на левой стороне шеи.

— Он затягивал левой рукой, — тихо сказала Петрова. — Большой палец справа, остальные — слева. Я замерила расстояние между отпечатками. Убийца — крупный мужчина, но пальцы тонкие, длинные. Очень сильные.

— Покажите.

Петрова поднесла лупу. Саша наклонилась, чёлка упала на глаза, пирсинг в брови почти коснулся мёртвой кожи. Она не моргнула.

— Расстояние между средним и безымянным — больше обычного, — сказала она, выпрямляясь. — Он играет на музыкальных инструментах или... печатает на машинке вслепую. Растяжка. Профессиональная деформация.

— Вы это серьёзно?

— В Ленинграде был случай. Убийца троих женщин оказался стенографисткой. Пальцы помнили клавиши. — Саша отошла от стола, закурила — в морге курить можно, здесь все курят, формалин с табаком мешается в запах смерти. — Что ещё?

Петрова достала из холодильной камеры целлофановый пакет. Внутри — одежда. Свитер, спортивные штаны, трусы, носки, кроссовки «Динамо». И — отдельно — ремень. Брезентовый, серо-зелёный, с пряжкой-крокодилом.

— На ремне — микрочастицы, — сказала Петрова. — Кожа. Не его. Чужая. И ещё... — она вытащила из пакета клочок бумаги, завернутой в отдельную упаковку, — это было зажато в кулаке.

Саша взяла пакет. Внутри — половинка спичечного коробка. Обычного, советского, с зелёной этикеткой. На внутренней стороне коробка — надпись. Шариковая ручка, синие чернила. Три слова:

«СКОРО УВИДИМСЯ».

— Он вложил это ему в руку после смерти, — сказала Петрова глухо. — Пока тело не окоченело. Пальцы сжали. Намеренно. Это... это вызов, Деревянко.

Саша не ответила. Смотрела на коробок, на буквы — мелкие, с нажимом, левая рука, буквы «Р» с петлёй не в ту сторону. Графологическая экспертиза потом, но и так ясно: писал образованный человек, старше тридцати, без медицинского образования (буквы не врачебные), но с хорошим почерком. Учитель? Инженер? Или — офисный работник, клерк, снабженец.

— Он считает себя сверхчеловеком, — сказала Саша, кладя пакет на стол. — Играет с нами в кошки-мышки. Оставляет послания, как серийный убийца из американских детективов. Только это не детектив. Это Ростов-на-Дону, 1982 год, и наш маньяк — советский гражданин, который ходит на работу, платит налоги и, возможно, стоит в очереди за колбасой.

— И что вы предлагаете?

Саша затушила сигарету о край раковины. Посмотрела на Петрову — в упор, глаза цвета балтийской волны.

— Завтра я иду в архив. Поднимаю все дела с 1978 года. Каждое пропавшее дитя, каждый найденный труп, каждое заявление от родителей, которое не было оформлено как следует. И я составлю карту.

— Карту чего?

— Карту его души. Географию его преступлений. Где брал жертв, где убивал, где выбрасывал тела. И там, где эти три круга пересекаются, — его дом. Его работа. Его жизнь.

---

Ночь. Гостиница «Ростов».

Саша вернулась в номер за полночь. Скинула пыльные джинсы прямо у порога — осталась в майке и трусах. Татуировки засветились в темноте: ласточка, компас, рысь, штормовая волна. Она посмотрела на себя в зеркало — худое тело, плоский живот, выступающие ключицы, пирсинг в брови. Тридцать два года. Выглядит на сорок. Чувствует себя на сто.

Она достала из чемодана флакон бесцветного лака — «София», болгарский — и села на кровать, поджав под себя ноги. Ногти на руках облупились, пока она ползала по лесополосе. Надо обновить. Ритуал.

Тонкий слой. Ещё тоньше. Сушить пять минут. Саша дула на ногти, как ребёнок, глядя в окно на южную ночь. Где-то там, за этими огнями, в панельной пятиэтажке или в частном доме с палисадником, сидит он. Может быть, смотрит телевизор. Пьёт чай. Обнимает жену. Думает о том, как завтра снова пойдёт на охоту.

Она закрыла флакон. Легла на спину, поверх одеяла. Закурила последнюю сигарету.

Перед глазами — список. Двадцать девять официальных жертв. Семьдесят восьмой год: первая — девочка, 10 лет, найдена в лесополосе у Авиагородка. Почерк не сформирован, но уже узнаваем. Восемьдесят первый — пик. Семь тел за год. Восемьдесят второй — уже четыре с начала лета. Август — два за месяц.

— Он ускоряется, — сказала она в потолок. — Чем дольше его не ловят, тем чаще он убивает. Привыкает к безнаказанности. Входит во вкус. Это как наркотик. Доза увеличивается.

Телефон на тумбочке зазвонил — резко, по-советски, двумя короткими гудками. Саша сняла трубку.

— Деревянко, — сказала она хрипло.

— Спите? — голос Петровой, глухой, вечерний.

— Нет.

— Я нашла нитки. Помните, говорила про синие нитки на куртке Любы Ярцевой? Хлопчатобумажные, не с её одежды.

— И что?

— Они совпадают с нитками, которые я изъяла с ремня сегодня. Та же партия. Те же красители. Производство — Ростовская текстильная мануфактура, 1980 год. Такие нитки использовали при пошиве спецодежды для железнодорожников.

Саша села на кровати. Сердце стукнуло два раза — сильно, больно.

— Железная дорога?

— Да. И не просто железная дорога. Такие ремни, брезентовые, с пряжкой-крокодилом, выдавали только работникам локомотивных бригад. Машинистам, помощникам, кочегарам.

Саша записала это на пачке сигарет, потому что блокнот был в чемодане. Карандаш сломался, она чиркнула ногтем — бесцветный лак не пострадал.

— Значит, он работает на железной дороге, — сказала она. — Или работал. Имеет доступ к форме. Может беспрепятственно передвигаться между городами. Поезда, электрички... он может убить в Ростове, а через час быть в Таганроге.

— Или в Шахтах, — добавила Петрова. — Или в Новочеркасске. География совпадает.

— Завтра с утра — в депо. Проверим всех, кто работал в 78-м и продолжает работать сейчас. Кто переводился между станциями, кто брал отпуска в дни убийств. Но тихо. Никому ни слова. Если он работает на железной дороге, у него могут быть свои люди в милиции. В УВД.

— Вы думаете, он...

— Я ничего не думаю, Надежда Ильинична. Я просто знаю, что этот город маленький, а деньги большие. А маньяк с доступом к служебной информации — это смертный приговор для следующих детей.

Они попрощались. Саша повесила трубку, но спать не легла. Включила торшер, достала из чемодана карту Ростовской области — туристическую, масштаб 1:500000 — и расстелила на полу. На четвереньках, в одной майке, с татуировкой рыси на животе, она начала ставить крестики.

Красным фломастером — места находок тел. Синим — места, где детей видели в последний раз. Чёрным — железнодорожные станции, вокзалы, платформы.

К трем часам ночи карта заговорила.

Все синие крестики — точки исчезновения — располагались в радиусе пятисот метров от железнодорожных станций. Парк Островского — рядом с главным вокзалом. Авиагородок — в двухстах метрах от платформы. Шахты — станция, Аксай — станция. Каменск-Шахтинский — станция.

— Он подбирает их на вокзалах, — прошептала Саша, обводя пальцем цепочку красных и синих точек. — Дети, которые едут одни, или гуляют рядом с путями. Он представляется кем-то безобидным: работником вокзала, проводником, добрым дядей. Уводит в лесополосу, и...

Она не закончила. Встала на колени, взяла линейку, измерила расстояние между железнодорожной веткой и каждым местом убийства. Одинаковое. Машинально? Нет. Ритуал. Ему нужно определённое время в пути. От станции до места — не больше пятнадцати минут пешком. Он не рискует везти их далеко. Значит, он без машины. Передвигается пешком или на общественном транспорте.

— Бедный, — сказала она вслух. — Не настолько богат, чтобы купить автомобиль. Или принципиально не водит. Или... не может. Проблемы со зрением? Нет, ориентируется в лесу отлично. Что-то другое.

Она курила, сидя на полу среди карт и бумаг. Майка задралась, татуировка рыси сжалась от холода — кондиционер в гостинице работал на полную. Саша накинула на плечи льняную рубашку, но не застегнула. Пирсинг в брови тускло блестел в свете торшера.

В четыре утра она наконец легла. Но сон не шёл. В ушах стучали колёса поезда. Перед глазами — список фамилий, которые она ещё не знала, но уже чувствовала. Те, кто погибнет, если она не успеет.

---

Утро. УВД, кабинет 407.

Саша приехала раньше всех. В семь утра она уже сидела за столом, заваленным делами, пила растворимый кофе из гранёного стакана и читала личное дело каждого железнодорожника, который когда-либо попадал в поле зрения милиции.

Их было тридцать семь человек за четыре года. Мелкие кражи, хулиганство, пьяные дебоши в поездах. Ни одного — за насилие. Ни одного судимого по тяжким статьям.

— Слишком чисто, — бормотала она себе под нос, переворачивая страницы. — Не бывает таких чистых биографий у человека, который режет детей. Он должен был оставить следы. Где-то. Когда-то.

В девять пришёл Зайцев. Без стука, с помятым лицом и запахом перегара.

— Деревянко, — сказал он, плюхаясь на стул напротив. — Мне Нестеров велел с вами работать. Так что... терпите.

Саша подняла глаза от бумаг. Взгляд — немигающий, как у кошки перед прыжком.

— Я не терплю, Зайцев. Я работаю. Если вы будете мешать — уйдёте. Если будете пить на рабочем месте — уйдёте. Если посмотрите на меня как на бабу, а не как на майора юстиции — уйдёте. Договорились?

Зайцев хотел что-то ответить, но передумал. Только кивнул и потянулся за папкой.

— Что делаем?

— Едем на железнодорожный вокзал. Поговорим с носильщиками, кассирами, дежурными по станции. Кто-то должен был видеть этого человека.

— Описывать-то будем кого?

— Вот, — Саша бросила на стол фоторобот, составленный на основе трёх свидетельских показаний (дети, выжившие после нападения, оба в 1980 году). Рисованный, плохой, но кое-что общее проступало: средний рост, худощавый, волосы тёмные, глаза светлые, очки? Нет, без очков. Губы тонкие, зубы неровные.

— Это похоже на половину мужского населения Ростова, — сказал Зайцев.

— Значит, будем искать по поведению, а не по лицу. — Саша встала, накинула рубашку. Сегодня на ней были чёрные джинсы-клёш (ещё более низкая талия, чем вчера) и серая майка с надписью «The Beatles» — английская, контрабандная, добытая у тех же фарцовщиков на Невском. — Поехали.

---

Ростов-Главный. Десять утра.

Вокзал гудел, как растревоженный улей. Саша любила вокзалы — за анонимность, за запах угля и одиночества, за то, что здесь легко потеряться. И легко найти.

Она прошлась по перрону, не глядя по сторонам — только слушая. Кассиры. Носильщики. Милиционеры на посту. Никто не смотрел ей в глаза. Никто не хотел говорить.

— У нас приказ из УВД — не распространяться, — сказал пожилой дежурный по вокзалу, дядя Коля, с нашивками за выслугу лет. — Чтоб паники не сеять.

— Паника уже сеяна, — Саша опёрлась о стойку, низкая талия джинсов обнажила татуировку рыси, и дежурный отвёл глаза. — Каждую неделю пропадает ребёнок. Вы не можете не видеть, кто их уводит. Вы здесь каждый день.

— Я вижу тысячи людей.

— А вы попробуйте посмотреть вот так, — Саша наклонилась вперёд, взяла его за подбородок (он дёрнулся, но не отстранился), заставила смотреть себе в глаза. — Посмотрите, как смотрит мужчина на чужого ребёнка. Не как на мешающего пассажира. А как на вещь. Как на мясо. Вы это видели. Я знаю.

Дядя Коля побледнел. Глотнул слюну.

— Был один... — сказал он тихо. — В прошлом году. Я его запомнил, потому что он три раза за месяц проходил мимо моего поста. И каждый раз — с разными детьми. Мальчики, девочки... они шли за ним как привязанные.

— Как он выглядел?

— Обыкновенно. Очки? Нет... без очков. Волосы тёмные, залысины. Одет скромно, но чисто. Портфель — такой, кожаный, коричневый. И походка... странная. Плавная, как у змеи.

— Он с кем-то здоровался? Покупал билеты?

— Нет. Просто... уводил детей в сторону лесополосы. Я думал, он их родственник. Дядя, дедушка...

Саша отпустила его подбородок. Выпрямилась.

— Спасибо. Если увидите его снова — звоните мне. Круглосуточно.

Она оставила визитку — самодельную, отпечатанную на машинке: «Майор юстиции А.С. Деревянко, следователь по особо важным делам».

— Вы не местная, — сказал дежурный, разглядывая её татуировки и пирсинг. — Откуда вы такая взялись?

— Из Ленинграда. Там тоже дети умирают, дядя Коля. Просто мы их не хороним в ящиках без надписей.

Она вышла на перрон. Зайцев догнал её уже на выходе, тяжело дыша.

— Деревянко, вы психопатка, — сказал он без злобы, скорее с восхищением. — Схватить мужика за подбородок?

— Он что-то скрывает, — ответила Саша, не сбавляя шага. — Я видела это по глазам. Он знает больше, чем сказал.

— Думаете, он сам?

— Нет. Он трус, а не убийца. Но он видел убийцу. И боится. Мы должны узнать, чего именно.

---

Обед. Стоматологическая поликлиника на Красноармейской.

В половине второго Саша была уже здесь. Не по делу — но всё всегда оказывалось делом.

Она сидела в кресле, задрав голову, с открытым ртом, а врач — молодой парень в очках, с руками хирурга — копался у неё в зубах.

— Восьмёрка режется, — сказал он, отстраняясь. — Придётся удалять. Сейчас сделаем укол.

Саша кивнула. Терпеть не могла стоматологов, но терпела. Как всё остальное.

Врач набирал шприц, когда она заметила его руки. Длинные пальцы, тонкие, аристократические. И — маленькая татуировка между большим и указательным пальцем левой руки. Точка. Или не точка. Якорь? Маленький, перечёркнутый?

— Подождите, — сказала она, схватив его за запястье. Схватила сильно, пальцами в перчатках, но он не дёрнулся. Только улыбнулся.

— Что-то не так, гражданочка? — спросил он. Голос — спокойный, чуть сонный. Глаза — светлые, пустые.

— Откуда у вас татуировка?

Он посмотрел на свою руку, будто видел её в первый раз.

— А... молодость. Глупость. В армии наколол.

— Что означает?

— Якорь. Символ надежды. — Он убрал руку, спокойно, без агрессии. — Вы боитесь уколов, да? Многие боятся. Давайте сделаем, и вы не почувствуете.

Саша смотрела на него в упор. Пирсинг в брови блеснул. Майка с «The Beatles» обтягивала плечи, джинсы сидели на бёдрах так, что татуировка рыси выглядывала на два сантиметра. Врач не смотрел на её тело. Смотрел в глаза.

И это было странно. Потому что мужчины всегда смотрят. А этот — нет.

— Как вас зовут, доктор? — спросила она.

— Андрей. Андрей Романович.

— Вы давно работаете?

— Третий год. До этого — в больнице на станции, в Шахтах.

Шахты. Сердце Саши пропустило удар.

— В Шахтах? — переспросила она ровным голосом, будто речь шла о погоде. — А до этого?

— А до этого — армия, потом учёба. А зачем вам, извините? Вы следователь или пациент?

— Пациент, — Саша отпустила его запястье. Легла обратно в кресло. Закрыла глаза. — Делайте укол.

Он сделал. Ловко, почти не больно. Потом вырвал зуб — «восьмёрку», с корнями, показал ей на лотке, кровавую.

— Вот ваша проблема. И не курите три дня. Ирригация нарушится.

Саша взяла зуб в марле, сунула в карман джинсов. Для чего? Не знала. Интуиция.

— Спасибо, доктор.

Она вышла из кабинета, прошла по коридору, на ватных ногах (новокаин, чёрт бы его побрал), вышла на крыльцо. Закурила. Тут же, вопреки запрету.

Зайцев ждал в машине.

— Ну что? — спросил он, глядя на её перекошенное лицо. — Вырвали?

— Да, — Саша села на пассажирское сиденье (за руль сейчас нельзя — язык не ворочается). — Доктор. Стоматолог. Работал в Шахтах. Там, где в 80-м нашли двух девочек. У него татуировка на левой руке. Якорь. Перечёркнутый.

— И что?

— А то, что Петрова нашла татуировку якоря на лоскуте кожи, подброшенном убийцей четвёртой жертве. В 80-м году.

Зайцев побледнел. Завёл мотор.

— Вы думаете, это наш?

— Не знаю. Но мы проверим. Биография. Алиби. И — он левша.

— Откуда вы знаете?

— Он держал шприц левой рукой. Правой придерживал мне голову. Укол — левой. Зуб вырывал — левой. Он левша, Зайцев. И у него очень сильные пальцы.

— Доктора — они все с сильными пальцами.

— Не все. — Саша закрыла глаза, привалилась к стеклу. Щека опухла, но боль была не главное. Главное — внутри, под рёбрами, зажглась холодная, звенящая искра. Предчувствие.

Она нашла его.

Или ей только показалось.

Но показалось — это уже половина правды.

---

Вечер. УВД, кабинет Нестерова.

Полковник сидел за столом, хмурый, как туча. Перед ним — докладная Саши, которую она накатала за час, пока не отошла анестезия. Четыре страницы машинописного текста, без единой помарки.

— Я прочитал, — сказал он, не глядя на неё. — Вы хотите проверить стоматолога из поликлиники на Красноармянской.

— Да.

— На каком основании? Татуировка? Тысячи людей имеют якоря.

— У него длинные тонкие пальцы. Он левша. Он работал в Шахтах в 80-м. Он три года назад перевёлся в Ростов, как раз когда активизировался наш убийца. И он не смотрит на женщин. Совсем. Даже на меня. Даже когда у меня на животе татуировка и джинсы ниже плинтуса.

Нестеров поднял глаза. Взгляд тяжёлый, свинцовый.

— Это всё, майор?

— Нет. Он спокоен. Слишком спокоен. Я вцепилась ему в запястье, а он даже не дёрнулся. Так реагируют либо люди с железными нервами, либо те, кто привык, что его хватают за руки. Психи. Маньяки.

— Или просто врачи, которые каждый день видят кровь и крики.

— А если я права? Если это он? Вы готовы взять на себя ответственность за то, что мы упустим ещё одного ребёнка, пока будем спорить о политкорректности?

Нестеров молчал минуту. Потом достал из сейфа чистый бланк ордера на обыск.

— Фамилия?

— Чикатило. Андрей Романович. Но я не уверена...

— Вот когда будете уверены — тогда и приходите, — он бросил бланк обратно в сейф. — А пока — работайте. Собирайте улики. Косвенные, прямые — любые. Когда у вас будет хотя бы одна зацепка, подписанная экспертом, — я дам ордер. Не раньше.

Саша встала. Не попрощалась. Вышла. За спиной у неё Нестеров выдохнул — тяжело, как паровоз.

В коридоре её ждала Петрова.

— Ну? — спросила она, глядя на лицо Саши.

— Ни ордера, ни веры, ни помощи, — Саша закурила прямо в коридоре, под портретом Брежнева. — Будем работать сами.

— Как?

— Завтра я иду в поликлинику. Запишусь на приём. Поговорю с ним ещё раз. А вы, Надежда Ильинична, поднимите архивы Шахтинской больницы. Кто там работал в 80-м. Кто уволился. Кто перевёлся. Любая мелочь.

— А вы не боитесь? Если это он... если он поймёт, что вы его берёте на карандаш...

— Боюсь, — честно сказала Саша. Выдохнула дым в потолок. Татуировка ласточки на ключице чуть заметно дёрнулась — мышца напряглась. — Но страх — это не повод отступать. Это повод быть осторожнее.

Она пошла по коридору, не оборачиваясь. Позади остались Нестеров, Зайцев, все эти люди с их сомнениями. Впереди — ночь. Карта. И холодный, въедливый расчёт.

Она не спала уже четвёртые сутки. Ей не хотелось спать. Ей хотелось одного: увидеть его лицо, когда он поймёт, что проиграл.

Это будет лучше всякого сна.