Японка

Если моя немощная память меня не подводит, то был дождливый летний вечер. Вроде бы, стоял 1946 год, хотя я скорее всего ошибаюсь. Моя память плохо настроена на даты, и еще на зарубежные имена. Сам не помню, как, но волею судьбы-злодейки я оказался на востоке России, а именно вблизи Японии. Еще припоминаю, что стоял я на платформе вокзала и ждал свой поезд. Шёл тяжелый дождь, мой зонт был готов порваться под его гнётом. В помещение не заходил, поскольку у меня до этого был самый дурацкий случай из-за этого: однажды не успел сесть на поезд из-за толкучки в дверях выхода, пришлось объясняться потом перед начальством, поскольку опоздал на важную встречу. Я ведь тогда работал на радио и меня послали договариваться об сотрудничестве одной газеты с нашей конторой, а из-за того, что я засиделся в зале, и был унесён водоворотом людей обратно на свою скамейку, я на сию встречу опоздал. Ох так я конечно никогда еще не стыдился, эффект был наивысший, поэтому я стоял тогда на открытой платформе под сильнейшим на моей памяти дождём, и как сторожевой пёс стоял и ждал свой поезд.

По ощущению своему я простоял так чуть ли не вечность, на деле стоял от силы минут пять. От скуки я уставился в случайную точку на горизонте. Совершенно случайная точка на каком-то дереве стала для меня единственно важным объектом. Я смотрел на нее, как гадюка заворожённо смотрит на заклинателя змей, который играет мягкую, притягательную и заковыристую мелодию, которой, пожалуй, можно было бы загипнотизировать даже человека. В данный момент роль заклинателя играла погода: ветер завывал, напоминая флейту, а дождь добавлял к флейте барабаны, стуча каплями по моему зонту. В какой-то момент я достиг блаженства. Раздражение от опаздывающего поезда спало до минимума. Я будто медленно погружался в ванну с холодной водой. Было холодно, но невероятно приятно. Моё блаженство нарушил голос из динамика: -Дорогие пассажиры! Увы поезд №12, который должен был прибыть в 18.30 и направиться в город ----, сошёл с рельс, и поэтому рейс откладывается до неопределённого срока. Приносим вам свои извинения за неудобства. Если что вы можете вернуть деньги за билет на кассе. Хорошего вам вечера.

Как такового разочарования и недовольства от услышанного я не почувствовал, наверное, сказалось давешнее наслаждение. Я уже развернулся в сторону здания вокзала, с намерением найти такси и уехать обратно в отель, но я споткнулся обо что-то, а если быть точнее кого-то. Опустив свой взгляд, я увидел, что я наткнулся на низкую девушку японской наружности, наверное, она подошла ко мне под зонт пока я был загипнотизирован ветром. Я извинился на своем ломаном английском и двинулся дальше. Однако японка двинулась со мной. Остановившись и снова воспользовавшись своим кривым английским спросил, мол зачем вы за мной идёте. На что получил молчание. Потом мне в голову ударила мысль спросить на русском, сам не понимаю, как такое могло мне в голову прийти. Зная, что я скорее всего не получу ответа, я всё-таки спросил на русском. На что в ответ она ухватилась за подол моего пальто. –Значит русский понимаешь. – подумал я. Оглядевшись я заметил парочку японцев в деловых костюмах и под зонтиками. Уже собирался двинуться в их сторону, чтобы сдать соотечественницу, однако та ухватилась лишь сильнее за моё пальто. Оглянувшись на неё, я всё-таки изучил её более детально. На ней было надето кимоно и деревянные сандалии на босую ногу (знаю, что они как-то по-особому называются, но мои знания восточной культуры весьма ограничены.). Кожа и волосы её блестели от скопившейся на них воды. Глаза же смотрели на меня с мольбой. Что-то ёкнуло у меня в груди, и я решил взять её с собой в отель. Ехали в такси молча. Я считал, что пока не стоит её расспрашивать. Приехав в отель и зайдя в мой номер, я закутал японку в одеяло, и достав из своего рюкзака походную горелку, зажёг её, поставил на огонь чайник, начал ждать пока закипит вода. Внезапно тишину, повисшую в комнате, нарушила незнакомка. –Меня зовут Мико Мацумото. – проговорила она на ломаном языке с акцентом. Имя, которое я предоставил не точное, я же говорил давеча что память на иностранные имена, так-то оно было намного заковыристей.

-А меня зовут Дмитрий Судаков. Если вам сложно будет выговорить, то называйте меня Дима. – ответил я, стоя к ней спиной: - А как вы тут оказались?

-Ох я тут со всем недавно нахожусь. Я бежала из Японии за лучшей жизнью. Вы ведь знаете, что там произошло?

-Знаю, жаль людей конечно. Это же военное преступление. Этих американцев на трибунал надо было бы сдать!

-Да. Но я думаю, что Япония бы так просто не сдалась бы. Под ружье бы пошли даже дети. Япония бы сама себя убила бы. То есть трагедия японского народа была неизбежной. – проговорила Мико из-под одеяла. Чайник закипел, и я начал заваривать чай.

-А почему вы именно ко мне прицепились? Там же были другие японцы, которые выглядели намного солиднее чем я, почему к ним не побежала? – спросил я, смотря краем глаза в сторону кровати, на которой расположилась Мацумото.

-Вы похожи на одного знакомого моего отца. Хотя я уже думаю, что это не вы.

-Погодите может быть я знаком, просто у меня память на имена плохая. Можете рассказать о вашем отце, я тогда вспомню.

-Ладно. Мой отец до войны проектировал гражданские самолёты, и часто общался с русскими инженерами. Русский он знал хорошо и учил меня ему. А звали отца Сатору Мацумото. – имя отца я запомнил точно: - Теперь вы вспомнили?

-Вы ошиблись. Возможно он имел в виду моего дядю. Однако вы с ним уже не увидитесь, он помер от инфекции кишечника недавно.

-Жаль, очень жаль. Вы скучаете по нему?

-Ох если честно не очень. Жили мы далеко друг от друга, а тут еще война прогремела. В общем точек соприкосновения не было и расстояние злую шутку сыграла. Хотя после себя он оставил много хороших воспоминаний. Можете дальше рассказать о своём отце?

Мико задумалась, смотря в окно, по которому капли отбарабанивали марш. Я сам туда поглядывал в надежде увидеть пробел среди тёмно-серого полотна, что закрыло небо от человеческих глаз. Переведя взгляд на Мико, я заметил парочку изменений в её внешности: волосы и кожа высохли, потеряв давешний блеск, на щеках выступил румянец, губы тоже порозовели, а глаза стали менее страдальческими. –Ладно – нарушила минутную тишину Мико: - я вам расскажу об отце. – закончила говорить Мико, смотря мне в глаза с серьёзным видом. Я подал ей чай и уселся рядом.

Сделав глоток тёплого чая, предварительно поискав в чае что-то нематериального, но при этом это что-то могло изменить ход времени, Мико начала рассказ. –Отец мой, как я вам раньше рассказала проектировал гражданские самолёты. Изначально он хотел стать пилотом. Вытекала эта мечта из желания летать, как птица. Появилось это желание глубоко в его детстве, когда отец увидел птиц, которые будто танцевали на ветру. Потом он каждый день смотрел на птиц, до самой смерти. Однако стать ему пилотом помешало здоровье: отец плохо переносил нагрузки и сердце слабое было, и поэтому карьеру пилота пришлось забыть. Но от идеи полётов он решил не отказываться. Отец решил помогать другим уподобиться птицам, и поэтому стал проектировать самолёт. Самолёты получались великолепными. Правда отец всегда говорил, что никакой самолёт не сможет превзойти птиц. «Полёт – поэзия, а лётчик или птица — это поэт.» – главная мысль моего отца, по которой он жил. Но прогремела вторая мировая и отца вынудили проектировать самолёты, которые были способны на убийство. Инструмент поэзии стал орудием убийства. Отец специально задерживал заказы, хотел отдалить момент, когда он предаст свои принципы. Но как бы он не старался, чертежи были готовы и переданы на заводы. Отец находился постоянно в беспокойстве, молился, чтобы его самолёты никого не убили. Вот только бог проигнорировал его молитвы, война же много людей молятся, бог просто не успел ответить. В один день отца отвезли на место одного сражения, где его самолёты применялись. Застал отец ужасающую картину: здания сбриты под корень, а на немногих выстоявших стенах виднелись гигантские пятна крови и куски разорванных органов, вдоль главной дороги лежали кучи трупов, как военных, так и гражданских, даже дети были. Уцелевших гражданских разделяли на женщин, детей и мужчин, и потом запихивали в грузовики, которые потом ехали в неизвестном направлении. – Мико прервалась, чтобы хлебнуть чаю. Её глаза вновь сделались страдающими, и на них из глубины её души начали выступать слёзы. -Увидев лик войны и осознав, что это всё сделали его самолёты отец, хоть и сделал вид безразличный, но глубоко в душе он плакал от ужаса и ненависти к себе, мол он мог просто тогда сделать харакири, только бы не предавать принципы, а он трус понадеялся на случай. Весь последний день своей жизни он пронаблюдал за птицами. В тот же день, вечером он вспорол себе живот, оставив записку, где было написано то что я вам рассказала. – кончила рассказ Мико. Она молчала, пытаясь сдержать слёзы и крик души, но увы не смогла. Через мгновение её как платину под напором реки прорвало. Она начала захлёбываться в слезах, кричать что-то на японском, всё её тело начало трястись. Из-за чего она облилась горячим чаем, на что она не отреагировала, поскольку её терзала более мучительная боль, а именно душевная боль, та боль которая оставляет глубокие шрамы на сердце и душе, и шрамы эти так просто неизлечимы. Я смотрел на всё это, не зная, как реагировать. Я хотел заплакать с ней, но слёзы на зло не вылезали. Я хотел её приобнять, но сам себя останавливал. Я почувствовал себя такой тварью бесчувственной. Мне стало стыдно за себя. –Госпожа Мацумото, я пойду попрошу новое бельё и градусник, вы подождите я сейчас приду, не успеете глазом моргнуть. – протараторил я, идя в сторону двери весь в холодном поту, я просто хотел убежать оттуда, уехать на любом ближайшем поезде. Вылетев из номера и захлопнув за собой дверь, на меня напало осознание того что я трус, наверное, такое же почувствовал Сатору Мацумото в тот момент, когда узрел войну, но только то чувство что испытал он было сильнее в разы. Я упал спиной на дверь и начал соскальзывать вниз, закрыв лицо руками. Приземлившись на пол как перо, я сквозь зубы и нахлынувшие слёзы прокряхтел: -Ох уж эти японцы.