1 -часть.

Music:lilith

— Лилиан, после уроков заберёшь брата со школы и отведи его к репетитору, кабинет 305. Подождёшь его часик, если не сложно? У вашего отца сейчас такой завал на работе, да и я не успею. Хорошо?
Я смотрю на лезвие ножа, которым мама режет торт. Она что-то лебезит, кажется, я не слышу её. Я пытаюсь уловить хоть одно слово, о чём она, но без толку — я вижу только нож и сцену, где этот нож перерезает ей горло, заставляя захлебываться своей же кровью. Красный лопающийся поток на белую скатерть. Острое железо, входящее в мягкую кожу.
*Нафуфыренная шлюха.*
Мысль бьёт наотмашь. Чужая, грязная, уродливая мысль. Моя мама — не шлюха, она прекрасная женщина, но это «нечто» внутри меня решило назвать её именно так.
— Лилиан!
— А? — я вздрагиваю и перевожу взгляд на маму, у которой брови свелись к переносице.
— Извини, мамочка, задумалась.
Мама облегчённо выдыхает, и её брови возвращаются на место. Морщинка на её идеальном лбу разглаживается. Она аккуратно поддевает лопаткой кусок торта с жирным кремовым цветком и переносит его на фарфоровую тарелочку.
— Я говорю, Даниэля нужно забрать после уроков, — повторяет она, промокая губы салфеткой. — Справишься, милая?
— Конечно, мамуль, без проблем, — мой голос звучит мягко, колокольчиком. На губах сама собой расцветает моя фирменная, дрессированная улыбка. — Мне всё равно несложно, у меня сегодня уроки пораньше заканчиваются.
— Золото, а не ребёнок, — умиляется она, протягивая мне тарелку.
Я беру десертную вилочку. Руки не дрожат. Картинка с брызнувшей кровью медленно растворяется, уступая место привычной, сладкой реальности нашего дома. Я спокойно жую этот приторный торт. Я контролирую себя. Эти сбои случаются спонтанно: в бассейне во дворе, когда я глажу кота и вдруг отчетливо представляю, как топлю его; на балконе третьего этажа, когда чужой голос шепчет сделать шаг вниз ради любопытства. Я не сумасшедшая, я никогда этого не сделаю. Но этот внутренний хаос, этот странный шум в голове ужасно утомляет.
Через сорок минут я уже стою перед большим зеркалом в прихожей. Расправляю складки на серой юбке, поправляю воротничок. Из зеркала на меня смотрит святая.
— Лили, ты готова? — кричит папа из гаража, прогревая машину. — Опоздаешь!
— Бегу, пап! — отзываюсь я, подхватывая сумку.
В одиннадцатом классе каждый день похож на предыдущий. Школа встречает меня привычным гулом. На крыльце ко мне тут же подбегает завуч, засыпая поручениями по поводу предстоящего праздника. Я киваю, улыбаюсь, записываю что-то в блокнотик. Настоящая активистка, стержень школы. Никто вокруг даже не догадывается, какая темнота иногда ворочается за моими серыми, ангельскими глазами.
Весь день проходит по идеально накатанной колее. На уроках я прилежно пишу конспекты, поднимаю руку, отвечаю на пятёрки. На перемене ко мне подсаживаются девочки, бурно обсуждая чьи-то новые кроссовки и сплетни из параллельного класса. Я приветливо поддакиваю, смеюсь в нужных местах и выгляжу максимально вовлечённой. Обычный, благополучный день обычной популярной одиннадцатиклассницы. Моя внутренняя темнота притихла, словно убаюканная этой рутиной, и больше не подавала знаков.
Когда раздаётся звонок с последнего урока, я аккуратно складываю учебники в сумку, прощаюсь с одноклассниками и выхожу из школы. Погода отличная, солнце приятно пригревает.
Младшая школа находится в соседнем крыле, и Даниэль уже ждёт меня на крыльце, забавно переминаясь с ноги на ногу под тяжестью своего огромного рюкзака. При виде меня его личико расплывается в беззубой улыбке.
— Лили! — он бросается ко мне, и я подхватываю его, крепко обнимая.
— Привет, мелкий! Ну как дела в школе? Пошли к твоей репетиторше, — я забираю у него рюкзак, перекидывая через плечо.
Мы идём по школе, весело болтая. Даниэль взахлёб рассказывает мне про какую-то важную деталь из конструктора Lego, которую он потерял, про то, как Сашка из его класса нарисовал на доске рожицу, и как им давали невкусную запеканку в столовой. Я искренне смеюсь над его детскими историями, перебираю пальцами его пушистые волосы. С ним мне легко. С ним этот жуткий тумблер в моей голове никогда не включается.
Дорога пролетает незаметно, и вот мы уже заходим в нужный кабинет. Мы подходим к двери с табличкой «305».
— Ну всё, прилежный ученик, твой час настал, — подмигиваю я брату, открывая перед ним дверь. — Иди, я буду ждать тебя здесь.
Даниэль послушно заходит внутрь, на ходу оборачиваясь и маша мне рукой. Дверь за ним с тихим щелчком закрывается.
Я остаюсь одна в тихом коридоре. Оглядываюсь по сторонам: здесь никого нет, только длинный ряд пустых стульев вдоль стены. Я прохожу чуть вперёд, сажусь на один из них, кладу сумку на колени и прислоняюсь головой к прохладной стене, прикрывая глаза. Впереди целый час абсолютной тишины. Наверное, стоит достать телефон или повторить параграф по биологии, но я просто сижу в темноте собственных мыслей, слушая, как за дверью кабинета начинается урок моего брата.
Я достаю из сумки толстый учебник и свой аккуратный блокнот в кожаном переплёте — тот самый, куда я записываю школьные поручения и расписание. Нахожу нужную страницу, кладу блокнот на колени и начинаю прилежно читать параграф, выписывая важные термины. Буквы ложатся ровно, строчка к строчке, почерк идеальный, округлый. Всё как всегда.
Но в какой-то момент фокус моих мыслей смещается. Я смотрю на текст, но перестаю воспринимать смысл слов. Голос за дверью, бубнящий что-то Даниэлю, становится глухим, будто доносится из-под воды.
Моя правая рука продолжает двигаться, но уже сама по себе.
Я не сразу замечаю, что вместо терминов грифель карандаша начинает выводить на белой бумаге странные, ломаные линии. Я словно со стороны наблюдаю за собственными пальцами. Движения становятся всё более увлечёнными, быстрыми, лихорадочными. На странице начинает вырисовываться силуэт.
Это человеческое лицо. Точнее, два лица в одном. Из одного черепа пытаются разделиться, оторваться друг от друга две абсолютно разные личности. Одна — с пустыми, добрыми глазами и мягкой, фарфоровой улыбкой. Вторая — искажённая в безмолвном, яростном крике, с тёмными провалами вместо глазниц, судорожно пытающаяся вырваться наружу, разорвать эту святую плоть.
Это выглядит жутко. Ужасно. Меня пробирает крупная дрожь, но я не могу остановиться, я прикована взглядом к бумаге. Моё дыхание перехватывает. Рука водит карандашом всё резче, всё агрессивнее. Линии становятся жирными, чёрными, они буквально въедаются в лист. Быстрее, сильнее, резче...
Хруст.
Грифель с силой пробивает бумагу насквозь прямо посередине рисунка, разрывая надвое это уродливое слияние двух лиц. В центре страницы зияет рваная, неровная дыра.
Я замираю с тяжело вздымающейся грудью. Сердце колотится где-то в горле, а пальцы, сводимые судорогой, намертво сжимают сломанный карандаш. Что я только что сделала?..
— Красивая метафора. Но бумага ни в чём не виновата.
От неожиданности я резко вскидываю голову. Мой идеальный фасад мгновенно возвращается на место, но внутри всё леденеет. В паре шагов от меня стоит мужчина. Я даже не слышала, как он подошёл по тихому коридору.
На вид ему около двадцати четырёх лет. Высокий, в тёмных брюках и простой, но дорогой рубашке, верхняя пуговица которой расстёгнута. В руках он держит какую-то папку с документами. На его лице нет ни тени того взрослого, снисходительного выражения, к которому я привыкла у школьных учителей. Он смотрит на меня странным, слишком проницательным, изучающим взглядом сквозь стёкла очков в тонкой оправе. Словно видит меня насквозь. Видит то, что скрыто за белокурыми локонами.
Я сглатываю застрявший в горле ком, судорожно пытаясь захлопнуть блокнот, но его взгляд уже прикован к рваной дыре на рисунке.
— Извините... — мой голос на секунду даёт сбой, но я тут же возвращаю ему привычную мягкость. — Я просто задумалась.
Он чуть наклоняет голову набок, и на его губах появляется едва заметная, спокойная усмешка.
— Задумались? Интересные у вас думы, Лилиан. Меня, кстати, зовут Кристиан Вэнс. Я ваш новый школьный психолог. И, кажется, нам будет о чём поговорить в новом учебном году.
Я застываю. Мир вокруг на секунду теряет звуки. Внутри поднимается плотная, холодная волна глухого раздражения, смешанного со страхом.
Откуда он знает моё имя?
Мы никогда не виделись. До начала занятий ещё есть время, а этот человек, говорящий с едва заметным, непривычным для наших мест акцентом, смотрит на меня так, будто знает обо мне всё.
Я медленно, контролируя каждое микродвижение пальцев, закрываю блокнот. Накрываю рваную рану на бумаге ладонью. Выпрямляю спину. Мой идеальный фасад мгновенно встаёт на место: плечи опускаются, взгляд становится ясным, чистым, послушным. Лицо примерной девочки. Лицо, перед которым у всех взрослых отключается критическое мышление.
— Здравствуйте, мистер Вэнс, — мой голос звучит мягко, ровно, как на уроке. — Простите, мы знакомы? Откуда вы знаете моё имя?
Мужчина делает шаг ближе, но не садится рядом. Он останавливается напротив, слегка оперевшись спиной о противоположную стену коридора и скрестив руки на груди. Папка с документами зажата под мышкой. На его лице нет ни капли той взрослой приторной доброты, которую обычно напускают на себя учителя. Абсолютно сухое, собранное выражение лица. Единственное, что выдаёт его работу — это слишком внимательный, сканирующий взгляд сквозь стёкла очков.
— Твоё фото висит на стенде достижений прямо у входа в школу, — спокойно отвечает он. Стенд гласит, что ты гордость одиннадцатого класса, активистка и пример для подражания. Сложно не запомнить лицо, которое школа использует как свой главный бренд.
Его тон ровный, почти бесцветный, но от этого мне становится ещё неуютнее. Никакого восхищения. Никакого умиления.
— Приятно, что администрация ценит мои скромные заслуги, — я чуть наклоняю голову, разыгрывая смущение отличницы. — Но я всё ещё не совсем понимаю, почему вы подошли. Я просто жду младшего брата с урока.
— Я подошёл, потому что услышал, как трещит бумага, — Кристиан переводит взгляд на мою руку, которая до сих пор намертво прижимает обложку блокнота к коленям. — И потому что до этого я две минуты наблюдал, с какой частотой и силой ты вбивала карандаш в этот лист. Ты ведь даже не моргала, Лилиан.
Мои пальцы под обложкой едва заметно вздрагивают. Этот факт заставляет меня внутренне напрячься. Он видел.
— Я повторяла параграф по биологии, — мой голос становится на полтона суше. Маска святой начинает слегка давить изнутри. — Задумалась над сложной темой. Наверное, просто переутомилась. Такое бывает перед выпускным классом, все нервничают.
— Нервничают — это когда грызут ногти или постукивают ручкой по столу, — Кристиан слегка наклоняет голову, не сводя с меня глаз. — А то, что делала ты — это судорожная попытка выместить внутреннюю агрессию на неодушевлённый предмет. Причём агрессию очень глубокую. Настолько, что ты пробила плотный лист насквозь. Кого именно ты пыталась разорвать на том рисунке?
В коридоре повисает тяжёлая, звенящая тишина. Меня начинает колотить изнутри от его прямоты. Какое он имеет право лезть мне в душу? Кто он вообще такой? Обычный школьный служащий, которому дали кабинет и кучу бумажек.
— Знаете, мистер Вэнс, — я убираю руки с блокнота и складываю их на коленях, глядя на него уже без всякой детской наивности. Взгляд становится холодным, колючим. — Мне кажется, вы слишком много на себя берёте. Это просто каракули в моей личной тетради. У вас, должно быть, профессиональная деформация — искать скрытые психические расстройства там, где человек просто устал.
Он не обижается и не злится. Мой выпад оставляет его абсолютно равнодушным, что бесит меня ещё сильнее. Он лишь поправляет очки на переносице.
— Моя задача — следить за ментальным здоровьем учеников, — так же спокойно произносит он. — И когда я вижу, как «идеальная девочка», у которой на лице написана абсолютная гармония, за секунду до этого едва не ломает пальцы от внутреннего напряжения — это моя прямая обязанность. Ты можешь злиться, это нормальная защитная реакция. Но фасад, который ты так усердно держишь перед родителями и учителями, здесь, в пустом коридоре, выглядит... неубедительно.
— Мой фасад — это моя личная жизнь, — отрезаю я, чувствуя, как внутри всё сильнее сжимается пружина. — И у меня всё хорошо. Нам не о чем разговаривать.
Кристиан отстраняется от стены, выпрямляясь во весь рост. Он смотрит на меня сверху вниз — профессионально, оценивающе, без капли жалости.
— Пока — возможно, — соглашается он, поправляя папку.
Он разворачивается и направляется вглубь коридора. Его шаги звучат ровно, размеренно, уверенно.
Я остаюсь сидеть на стуле, глядя ему в спину. Сердце бешено стучит в груди, а к горлу подкатывает ком от невысказанной злости. Этот человек за три минуты разговора умудрился залезть туда, куда никто не смел заглядывать годами. Мой безупречный мир не просто дал трещину — в него только что бесцеремонно заглянули.
Я смотрю в пустой коридор, где только что исчез его силуэт, и чувствую, как под кожей разливается едкая, горячая злость.
«Фасад». «Фальшь». «Неубедительно».
Да кто он вообще такой, чтобы разбрасываться такими словами? Внутри меня всё кипит от обиды. Что именно в моей жизни он назвал фальшью? То, что я не устраиваю истерик из-за шмоток? То, что мне не нужно орать на родителей, хлопать дверью и требовать последнюю модель айфона просто ради того, чтобы доказать свою «независимость», как это делают мои тупые сверстники? У меня адекватные, любящие родители. Они дают мне всё. Я искренне их люблю. И мне правда нравится помогать в школе. Мне нравится организовывать праздники, нравится, когда всё чётко, красиво и правильно. Это не маска. Это я. Настоящая я!
Я не чувствую себя фальшивой. Я не сижу по ночам, придумывая план, как обмануть весь мир. Так что, чёрт возьми, со мной не так в его глазах? Почему этот Кристиан Вэнс решил, что имеет право вешать на меня ярлыки?
Я перевожу взгляд на блокнот, который до сих пор сжимаю в руках. Кожаная обложка кажется ледяной.
Ладно. Хорошо. Я открываю блокнот на изуродованной странице. Рваные края бумаги неровно топорщатся во все стороны. Посередине листа — чёрное, агрессивное месиво из ломаных линий и рваная дыра.
Мой взгляд застывает на рисунке, и злость внутри меня медленно, капля за каплей, начинает остывать, превращаясь в глухой, липкий страх.
Я ведь действительно не контролировала руку. Я сидела здесь, думала о биологии, а в это время какая-то другая часть моего мозга выводила этот кошмар. И эта же часть утренним туманом рисовала мне кровь на маминой скатерти...
Мои пальцы осторожно касаются рваного края бумаги.
Я не фальшивая. Всё, что я делаю для людей — это правда. Но... возможно, этот психолог зацепился не за то, что я делаю, а за то, что я скрываю? Ведь я скрываю это даже от самой себя. Я боюсь признать, что внутри меня, за этим абсолютно честным, добрым и светлым миром, живёт какая-то неопознанная, глухая тьма. Она не делает меня плохой. Она просто... есть? Фу нет! Бред полный. Такое бывает только в фильмах как в "Тёмное зеркало". Вот и отлично нашла чем занять себя вечером.