Глава 2.
Вечер воскресенья не радовал совсем, похоронив под звёздным небом все надежды на этот бал. Аиша брела по тёмному, безлюдному скверу, где ещё недавно звучали детские голоса. Теперь её шаги, одинокие и неуверенные, гулко отдавались в тишине. Пронизывающий осенний ветер заставлял её ёжиться, и мурашки пробегали по обнажённым плечам. Каблуки нехотя, с глухим стуком, волочились по асфальту, изредка скрежеща и спотыкаясь о неровности. Она шла, почти не чувствуя ног, сгорбившись под тяжестью обиды, но на её лице застыла какая-то неестественная, вымученная улыбка, по которой беззвучно струились слёзы. Пальцы судорожно сжимали подол платья, словно ища в нём последнюю опору. Внезапно её шаги прервал сзади знакомый, запыхавшийся голос:
—Аиша! Стой!
Она замерла,не оборачиваясь. Мэттью, всё в том же нарядном костюме, но уже без маски, опёрся руками о колени, пытаясь перевести дух.
—Ну и задала же ты мне жару... Оббегал, кажется, полгорода... — отдышавшись, он выпрямился и взглянул на её спину. Девушка медленно, почти механически повернула к нему голову. Он увидел ту самую натянутую улыбку, но не разглядел слёз, скрытых в тени челки и вечерних сумерек.
—Ох, так ты не сердишься... — с облегчением выдохнул он. — Понимаешь, мне стало лучше, и я решил заглянуть... А этот танец... Да это же просто танец! Пустяк. Я люблю только тебя, пойми же... — он нервно рассмеялся, пытаясь сгладить неловкость.
— Правда? — её голос прозвучал призрачно-тихо и неестественно ровно. Она всё так же стояла неподвижно, как изваяние. — Любишь?
—Конечно! — слишком поспешно, почти срываясь, брякнул он, стараясь удержать на лице облегчённую улыбку.
— И как ты можешь говорить о любви, — её голос внезапно прорезал воздух, холодный и острый, как лезвие, — когда пляшешь с первой попавшейся шлюхой?
"Гуляя по пабам шальным, найдешь ты утешение лишь,
Ни любовь и не деньги,
Их только пропьешь, перебьешь ароматом духов дорогих.
Идя по ночным проспектам, ни одна звезда не осветит до дома дороги. "
Она резко развернулась к нему во весь рост. С лица исчезла всякая притворная кротость. Исчезла и улыбка. Её черты исказились от ярости и неподдельной боли, брови грозно сдвинулись, а в тёмных глазах пылали огнем обида и презрение.
— Ты вообще в курсе, что у меня сейчас творится? Мне нелегко! — её спокойный шёпот за секунду переродился в срывающийся на крик вопль. — А тебя хоть раз, ХОТЬ РАЗ, интересовало, как у меня дела?! Как там моя мама в больнице?! Как моё здоровье?! НЕТ! Вместо этого ты шныряешь по задворкам и заглядываешь под каждую юбку! Ты хоть представляешь, сколько раз мне присылали фото, где ты то с одной, то с другой?! Как ты смеешь после этого стоять здесь и лгать мне о любви?!
Аиша пошатнулась, крепче обхватив себя за локти, пытаясь согреться и собрать воедино рассыпавшиеся осколки самообладания. С лица Мэттью окончательно исчезла маска беззаботности. Теперь он смотрел на неё опустошённым, почти безжизненным взглядом, в котором читалась усталость и накипевшее раздражение.
— А ты хоть раз задавалась вопросом, каково мне было во всё это время твоего «тяжёлого периода»? — последние слова он язвительно выделил, сунув руки в карманы и отводя взгляд в сторону, в темноту сквера. — Ты исчезла. Твои редкие сообщения сводились к сухому «Привет, потом напишу». Я чувствовал себя тенью, призраком в твоей жизни. Что я, по-твоему, должен был делать? Сидеть и ждать, пока ты соизволишь заметить моё существование? Сохранять любовь в одиночку?
Аиша подняла на него взгляд. Её зубы отчаянно стучали — и от ледяного ветра, и от сдерживаемой ярости. Она словно вырвалась из невидимой клетки молчания.
— Ты сейчас... меня виноватой делаешь? — её голос прозвучал тихо, но с опасной, шипящей ноткой. Она ткнула пальцем себе в грудь. — Молодец! Аиша — гороховый шут, а Мэттью — принц на белом коне, только без коня! Я каждый день после школы, до самого отбоя, сижу в палате у лежачей матери! Читаю ей, шучу, пытаюсь выдавить улыбку, хотя внутри всё разрывается от боли! Я пошла на этот дурацкий бал только потому, что она сама умоляла меня пойти и повеселиться! У меня отец недавно умер, а мама... — голос её сорвался, но она с силой выдохнула, заставляя себя продолжать. — И ты хочешь сказать, что я должна была бросить всё это, лишь бы вовремя отвечать на твои милые сообщения? Серьёзно?!
Мэттью резко шагнул вперёд, и его лицо, наконец, исказилось не притворной холодностью, а настоящим гневом.
—Не прикидывайся святой! — его голос гремел, эхом отражаясь от спящих фасадов. — Я не просил тебя бросать мать! Я просил хотя бы капли внимания! Знака, что я тебе не безразличен! Ты могла написать: «Мэтт, мне тяжело, просто побудь рядом». И я бы примчался! Но ты выбрала одиночество и молчание! Ты сама выстроила эту стену, а теперь обвиняешь меня, что я не стал в неё лбом биться!
— Я не должна была ничего просить! — вскрикнула Аиша, и слёзы наконец хлынули ручьём, смешиваясь с тушью. — Ты должен был это видеть! Видеть, что мне плохо! А вместо этого ты видел только то, что тебе перестали уделять время, и сразу побежал искать утешения в чужих объятиях! Ты не любовь искал, ты искал развлечения, потому что твоего королевского эго было нечем подпитаться!
— Да? А что я должен был видеть? — он язвительно рассмеялся. — Ты мастерски скрывала всё! Улыбалась в школе, говорила, что всё нормально! Я не ясновидящий, Аиша! Я не мог читать твои мысли сквозь эту чёртову улыбку! Ты хотела, чтобы я догадался? Что это, квест на прочность чувств? Ну, поздравляю, я его провалил! И знаешь что? Может, это и к лучшему. Потому что я устал быть твоим психоаналитиком, которому нужно ещё и платить за сеансы собственным терпением и ожиданием!
Он выдохнул, и его плечи обвисли, дрожащие пальцы потерли переносицу. Гнев сменился горькой усталостью.
—Я искал не развлечений. Я искал хоть какое-то подтверждение, что я нужен. И да, нашёл его в том, кто был готов это подтвердить без тысяч намёков и испытаний. Это мерзко? Возможно. Но это правда.
Он повернулся, чтобы уйти, но замер на месте, не в силах сделать последний шаг. Между ними повисла тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием и шумом ветра в голых ветвях деревьев. Их отношения висели на волоске, и следующий шаг — слово, жест — могли либо окончательно разорвать эту нить, либо дать ей слабый шанс.
— Если ты... — его голос дрогнул, в нём внезапно прорвалась неуверенность, сметая всю показную браваду. Он сделал короткую паузу, собираясь с духом, с мыслями. — Скажешь, чтобы я остался... я останусь.
Ответом ему стал короткий, громкий и нервный смех Аиши. Это был не весёлый смех, а звук, полный горького изумления и сарказма, вырвавшийся наружу от чистейшего шока.
— Проваливай, — прошипела она, и это слово повисло в морозном воздухе, острое, как лезвие. — Проваливай на все четыре стороны! Ты кому вообще такое предлагаешь? Ты всерьёз думаешь, что после всего... ты мне сейчас больно сдался?!
Её слова, отточенные болью и обидой, ударили его точнее любой пощёчины. Мэттью замер на мгновение, его лицо окончательно окаменело. Он медленно, почти машинально, кивнул, больше самому себе, чем ей. Развернулся и пошёл прочь. Не побежал, не ушёл сгоряча — он ушёл по-английски: молча, с поднятой головой и прямой спиной, демонстрируя холодное, показное достоинство, которое сейчас должно было скрыть абсолютную внутреннюю пустоту. И это его молчаливое уходящее спины стало последней каплей.
— ДАВАЙ! — её крик, сорванный, хриплый, полный непереносимой ярости и отчаяния, разорвал тишину сквера. Она рухнула на колени на холодный асфальт, не в силах больше держаться. Её пальцы впились в швы платья, а слова летели ему вслед, как проклятия. — КАТИСЬ К ЧЁРТУ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ? КАТИСЬ! И ЧТОБ Я ТЕБЯ БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛА!
Но он уже не оборачивался. Его силуэт растворялся в сумерках, а её крики терялись в гуле вечернего ветра, который теперь звучал как один сплошной, безутешный насмешливый вой.
"Уходя не спеша, ты оставил открытой рану в груди,
Что неделями сам, ножом наносил.
Свеча любви постепенно погасла,
Я увидела под маской тебя настоящего. "
————————————
— Как думаешь, что будет после того, как мы умрем? — тихо спросила девушка, отводя со лба прядь коротких волос, которые ветер норовил запутать. Холодные бетонные трибуны стадиона были пустынны и освещались лишь призрачным светом далёких звёзд. Аиша сидела, поджав ноги, и смотрела вниз, на тёмное поле, где тень от их спин тянулась длинной и призрачной. Парень, сидевший рядом, молча набросил на её плечи свою тёплую куртку и мягко улыбнулся.
—Всё просто продолжится... Человечество будет двигаться вперёд, достигнет Марса, других планет... — он говорил задумчиво, глядя в ночное небо. — А я... я буду любить тебя. Что бы ни случилось. Всегда.
Его тёплый, искренний взгляд встретился с её глазами. Аиша на мгновение улыбнулась, а потом фыркнула, пытаясь скрыть растроганность за маской сарказма.
—Боже, Мэтт, как это слащаво и приторно звучит.
Они оба рассмеялись — легко и беззаботно. И в этот миг его губы, тёплые и мягкие, коснулись её лба. Он крепко приобнял её, и ей казалось, что от этого объятия отступает вся вселенская пустота.
—А что, если наша любовь умрёт раньше нас? — шепнула она ему прямо в грудь, в ткань свитера.
— Иша, — он рассмеялся, и в его смехе звучала непоколебимая уверенность. — Если наша любовь когда-нибудь умрёт, ты достанешь меня с любого конца света и прикончишь собственными руками. Так что она бессмертна. А мне кажется... что я буду любить тебя даже после того, как всё это закончится.
Громкий, счастливый смех, полный той самой, теперь уже невозможной, беззаботности, отозвался в памяти оглушительным эхом. И за этим эхом пришло горькое, тошнотворное осознание.
Воспоминания нахлынули разом, смывая последние остатки самообладания. Аиша брела домой, ощущая себя абсолютно опустошённой, выпотрошенной. Слёзы текли по её лицу непрерывным, солёным потоком, смешиваясь с тушью и оставляя на щеках чёрные, траурные дорожки.
Она вошла в квартиру, захлопнула дверь и, не в силах сделать ни шага дальше, сбросила с ног каблуки. Они с грохотом упали в прихожей. Девушка доползла до своей комнаты и рухнула на пол. Дорогое чёрное платье, которое должно было стать символом праздника, бесформенной массой смялось под ней — точь-в-точь как их любовь, что всего за час разбилась вдребезги о жестокую реальность.
С тех пор минуло два года. Аиша и Хлоя, теперь уже одиннадцатиклассницы, с головой погрузились в хлопоты перед выпускным. Вернувшись с шопинга в квартиру Аиши, они были встречены радушной суетой и ароматом, в котором смешались сладкие нотки выпечки с явным запахом чего-то подгоревшего.
Из кухни навстречу им выпорхнула женщина, выглядевшая на тридцать с небольшим, — Мариана, мама Аиши. На её фартуке красовались белёсые следы муки.
— Ой, девочки, я не думала, что вы так быстро! — она смущённо провела рукой по волосам. — А я тут... пирожки пробую делать... — И, бросив взгляд на кухню, она стремительно ринулась обратно, чтобы выключить тревожно гудевшую духовку. Аиша и Хлоя переглянулись, и по их лицам пробежали весёлые улыбки. Оставив многочисленные пакеты в коридоре, они проследовали на кухню.
— Мам, тебя только выписали, — Аиша произнесла это мягко, но с лёгким укором, глядя, как мать ловко, будто фокусник, извлекает из духовки противень с пирожками, чьи донышки уверенно стремились к угольно-чёрному цвету. — Тебе нельзя так напрягаться, тем более — носиться по всей квартире.
— И правда, тётя Мари, не стоило! Мы бы всё вместе сделали, — поддержала подругу Хлоя, слегка морщась от едкого запаха гари.
— Ой, какие вы все серьёзные! — отмахнулась Мариана, но её глаза сияли от счастья снова быть полезной в своём доме. Она подняла один особенно «удачный» пирожок, демонстрируя его угольное брюшко. — Зато... как вам прожарка?
Девушки хором рассмеялись — искренне и заразительно. Лишь в смехе Аиши чувствовалась лёгкая натяжка — не от отсутствия радости, а от переизбытка чувств: облегчения, что мама наконец-то дома, и трепетной заботы о ней.
— Ну что, платья нашли своей мечты? — спросила Мариана, отставляя в сторону злополучный противень.
— Я — да! А вот Аиша пошла по пути гения, — с ухмылкой сообщила Хлоя, доставая из пакета свёртки с дорогими тканями. — За старое взялась! Решила за неделю до бала сшить шедевр своими руками.
— Эй, полегче с моим будущим наследием! — с комичной серьёзностью воскликнула Аиша, хватая драгоценные свёртки. — У меня будет самое эксклюзивное платье на всём балу, а не шаблонное магазинное полотно!
В этот момент она почувствовала на макушке тёплый поцелуй, а на плечах — ладони матери.
— Моя золотая рукодельница, — с нежностью сказала Мариана. — Может, мне тебя прямо в Париж сдать, в домах моды пригодишься? — Она подмигнула Хлое, и они снова засмеялись.
— Очень смешно, ха-ха-ха, — с преувеличенной обидой фыркнула Аиша, но её глаза сияли безмерной благодарностью за это простое, такое долгожданное семейное счастье.
Семейные посиделки прошли отлично: пицца, смех, а те самые злополучные пирожки Мариана, недолго думая, выбросила подальше. Ночью, когда Хлоя уже спала, Аиша взяла самодельный манекен и принялась за работу над платьем по старому, давно сделанному эскизу. Всю неделю, сквозь подготовку к балу, предпраздничную суету и радостную активность мамы после выписки, девушку не покидало смутное, тягостное предчувствие, будто грядёт что-то нехорошее, но она старалась отогнать эти мысли прочь.
Выпускной. Аиша закончила 11 лет школьной муки с почти отличным аттестатом на руках, но радости не чувствовала.
Выпускной прошёл нормально, большего сказать она не могла. Торжественная речь, вручение документов, фотографы, красивые платья и костюмы. Её платье — ярко-красное, усыпанное блёстками, что хоть и сияли на свету, но осыпались с поразительной скоростью. Главное, чем Аиша гордилась, так это тем, что сшила его своими руками.
— Аиша! — на её шею сзади обвились нежные руки с аккуратным маникюром и элегантными украшениями. Это была Хлоя. — Приглашаю тебя в элитный ресторан "New York Street's", сегодня вечером в семь часов!
Уголки губ Аиши дрогнули.Её подруга, всегда полная позитива, обожала бросаться такими «элитными» фразами.
—Согласна, — моментально ответила Аиша, положив свою холодную ладонь на запястье Хлои. — Алкоголь будет?
Глаза подруги расширились,будто она увидела призрака.
—Ещё спрашиваешь! Виски, текила, вино, пиво — всё на твой вкус! — Хлоя рассмеялась, отпустила шею Аиши, встала перед ней и, всё так же держа её руки, принялась согревать их своими — её молчаливый способ показать заботу.
После фотосессии с классом, который Аиша, вероятно, больше не увидит, они отправились гулять по огромному городу, празднуя выпускной. О ресторане не забыли.
Вывеска"New York Street's" горела ярким голубым светом. Само заведение находилось на втором этаже. Ноги уже ныли и подкашивались от непривычных туфель. Столик, который выбрала Хлоя, был украшен свечами, салфетками с узорами и изящными приборами. Меню показалось Аише огромным. Они выбрали закуски и заказали вино. Аиша до сих пор не понимала, как им, несовершеннолетним, его продали.
Возвращалась Аиша домой в не самом лучшем состоянии. Мама, как всегда, предугадала это и подготовилась. Девушка помнила лишь, что дверь открывал не она, и кто-то передал её в материнские руки.
—Ну и куда ж ты так налакалась? — придерживая её под руку, мама лишь сказала: — Спасибо, — и закрыла дверь. Аиша не успела рассмотреть силуэт, но это явно была не её блондинистая подруга.
Мама смыла с неё потускневший макияж, переодела в домашнюю одежду: чёрный топ с открытым плечом и надписью "The Weekend" и чёрные велосипедки. Рядом с кроватью она поставила стакан воды — утром будет сушняк. Укрывая одеялом, Аиша уже почти спала, но почувствовала, как её лоб коснулось что-то тёплое — мамины губы. Дверь в комнату тихо закрылась.
Аише приснился странный сон: две девушки, вернее, их размытые силуэты, которые безостановочно твердили: «ПРОСЫПАЙСЯ!».
В мозг поступил сигнал тревоги.Не открывая глаз, Аиша почувствовала едкий запах гари и дыма. В ужасе она распахнула веки и подскочила. Комнату опоясывал дым, пожираемое пламя плясало на стенах.
—Мама!
Аиша бросилась в комнату напротив.Сквозь удушливую пелену она пыталась разглядеть хоть что-то и безостановочно кричала: «Мама! Пожар!». Но в ответ — лишь треск огня. Через мгновение её глаза увидели то, чего видеть ей не следовало: тело на полу, с огромной, зияющей дырой в груди, изнутри которой угасающим светом мерцали зелёные кристаллы; оно было прислонено к кровати, а вокруг растекалась лужа крови. Аиша рванулась вперёд, но её остановил взгляд — два ярко сияющих в темноте зрачка. Она была не одна. Заметив её, силуэт начал приближаться. Настал момент истины. Аиша увидела взмах руки, озарённый ярким сиянием частиц. В страхе закрыв глаза, она не почувствовала удара — вокруг неё возник сияющий купол, отразивший атаку незнакомца.
«Беги!»— приказал голос в голове.
Не думая,Аиша кинулась обратно в свою горящую комнату, хватая документы и самое важное: паспорт, полис, СНИЛС, телефон и кулон на цепочке, подаренный мамой на пятнадцатилетие. В последний раз взглянув на бездыханное тело, она успела заметить взгляд матери, который словно говорил: «Люблю тебя, милая». Краем глаза Аиша увидела новый замах. По reflexу она выставила вперёд руки и почувствовала прилив энергии в одной из них. Повернувшись к силуэту, она увидела, что один его глаз залился ярко-голубым светом. Видимо, она его ранила, сама не понимая как. Ноги сами понесли её к выходу. Холодный кафель подъезда обжёг босые ступни. Аиша выбежала на улицу, где столпились люди и полиция. Взглянув на пылающий дом, её глаза наполнились слезами, ноги подкосились, и она рухнула на асфальт. Из груди вырвался оглушительный, душераздирающий вопль, а пальцы судорожно сжали документы. Сознание поплыло, и она очнулась уже на больничной койке.
—————————————
В квартире Женевьевы царил утренний покой: пение птиц, тихое журчание воды. Она взяла трубку не сразу, сонно щурясь на яркий экран незнакомого номера.
—Слушаю, — нехотя ответила она.
—Здравствуйте, это доктор Хью Лори из больницы номер пять, — ответил уставший мужской голос.
—Здравствуйте, что случилось? Почему так поздно звоните? — женщина начала беспокоиться и приходить в себя.
—Недавно произошёл пожар на улице ***. В наше отделение поступила Аиша. Ваш номер был в списке экстренных контактов. Вы знаете эту девушку? — доктор говорил почти невнятно, его голос хрипел от недосыпа.
—Аиша? — Женевьева привстала и протёрла глаза. — Да, это дочь моих знакомых. Но почему звоните мне?
—Нам нужен ответственный взрослый из её круга общения. Умоляю, если есть возможность, приезжайте в больницу. Подробности узнаете на месте. Приёмное отделение, этаж 4, палата 191.
—Хорошо, я буду в течение получаса.
Сбросив звонок, женщина начала спешно собираться. От шума проснулся её муж, Рон. Узнав, что случилось, он тут же стал собираться сам. Уже через несколько минут они мчались в отделение неотложной помощи. В коридоре у палаты их ждал тот самый врач, Хью Лори.
—Здравствуйте, это со мной вы говорили по телефону? — спросил он, окидывая взглядом их встревоженные лица.
—Да, я Женевьева. Что случилось? Где Аиша?
Врач попросил Рона подождать и отошёл с Женевьевой в сторону.
—В доме пациентки произошёл пожар по неизвестной причине. Известно, что её мать, Мариана, погибла. Аиша в лёгком состоянии, но только физически: небольшие ожоги, которые мы уже обработали. Также провели вентиляцию лёгких от угарного газа. Но для неё это станет тяжёлой психологической травмой.
Пока врач говорил,Женевьева стояла с наполненными слезами глазами, прикрыв рот сжатой в кулак рукой.
—Через некоторое время прибудет сотрудник полиции и разъяснит всё подробнее. Сейчас вы можете пройти к Аише, но, пожалуйста, очень тихо — ей нужен покой.
Женевьева молча кивнула и направилась в палату,садясь рядом с койкой.
—Сколько же ты натерпелась, милая моя... — с жалостью прошептала она, глядя на спящую девушку. Рон стоял в стороне, наблюдая за этой сценой.
Перед тем как окончательно очнуться, Аиша видела сон: мама укладывала её спать. Аише было лет семь, мама ложилась рядом, похлопывала ладонью по бедру, напевая колыбельную, под которую Аиша быстрее засыпала:
"Когда зимний вечер уснёт тихим сном,
Сосульками ветер звенит за окном,
Луна потихоньку из снега встаёт
И жёлтым цыплёнком по небу идёт."
Эта колыбельная навсегда засела в её сердце.Мама. Дорогая мама...
Аиша увидела белые потолочные плитки и яркий, режущий свет лампы. В ушах стоял тихий, звенящий шум.
—Она очнулась! — послышался чей-то голос.
—Мама... — в сознании Аиши ударила вспышка осознания. — Где мама?! — она резко подскочила на кровати, едва не выдернув капельницу.
—Тихо. Тебе нужно лежать, — сказала Женевьева, пытаясь успокоить её.
—Где моя мама?! — в страхе повторяла Аиша, смотря на Женевьеву полными слёз глазами.
В палату вошёл врач.
—Я рад, что вы пришли в себя, Аиша...
Спустя примерно пять минут из палаты донёсся душераздирающий плач и крик.Рон, сидевший у двери, забеспокоился.
—Аиша, детка, я понимаю, как тебе тяжело и больно! Успокойся, прошу... Я возьму над тобой опеку, всё будет хорошо! — дрожащий голос Женевьевы не утешал; её тёплые, почти горячие руки обнимали Аишу, которая билась в истерике, пока у той снова не помутнело в глазах и она не потеряла сознание.
В больницу прибыл сотрудник полиции и представитель органов опеки. В тишине больничного кабинета, нарушаемой лишь шорохом бумаг, Женевьева и Рон подписали документы, официально становясь опекунами Аиши. Все дни до выписки девушка провела в отрешенном молчании. Она почти не прикасалась к еде, не отвечала на вопросы, а лишь часами лежала, уставившись в окно взглядом, в котором не осталось ничего, кроме пустоты, — словно её настоящая, живая часть навсегда осталась в том пылающем доме.
После выписки новые опекуны забрали её с собой. Но в этом не было радости, особенно от осознания, что жить предстоит под одной крышей с человеком, от которого остались лишь горькие воспоминания.
— Ну вот, милая, твой новый дом, — голос Женевьевы прозвучал нарочито бодро, когда они переступили порог квартиры. — Мы подготовили для тебя комнату. Наша старшая дочь уже съехала, так что она твоя. Комнатка небольшая, но уютная.
Они прошли в помещение, где на стене алели воздушные шарики и висела кричащая бумажная гирлянда: «Добро пожаловать!». Аиша медленно провела по комнате взглядом, потухшим и серым, как пепел, и молча кивнула. Эта наигранная праздничность казалась злой насмешкой над её горем.
— Ладно, ты, наверное, устала и хочешь отдохнуть, — Женевьева нервно улыбнулась и толкнула мужа локтем.
—А? Да, конечно, — тот спохватился. — Теперь мы всегда рядом. Если что — обращайся.
В этот момент слева скрипнула дверь, и в коридоре появился Мэтью.
—Что происходит? — он заглянул в бывшую комнату сестры, и его лицо исказилось от непонимания и дурного предчувствия. — Какого чёрта, мам? Что она тут делает?
— Ты уже дома, милый... Пойдём на кухню, всё объясню, — с натянутой улыбкой сказала Женевьева, взяла сына за плечи и увела прочь, стараясь заглушить его возмущённый шёпот.
Рон, оставшись один, тяжело вздохнул и взялся за ручку двери.
—Отдыхай. Чуть позже позовём на ужин.
Дверь мягко закрылась. Аиша осталась в полной тишине, одна в четырёх стенах, наедине со своим горем, своими мыслями и миром, который перестал иметь какие-либо краски. Шарики на стене медленно сдувались, а гирлянда беззвучно шелестела, будто оплакивая ту жизнь, которой больше не существовало.