Глава 1

Изабелла
Пыль, танцующая в лучах закатного солнца, что пробивались сквозь витражное окно с изображением святого Георгия, пахла теплым деревом, воском и покоем. Таким особым, глубоким покоем, который живет только здесь, в стенах нашей маленькой церкви. Я сделала последний взмах тряпкой по полированной поверхности скамьи, смахнув невидимые соринки. Тишина была почти осязаемой, нарушаемая лишь моим собственным дыханием и довольным мурлыканьем Рыжика, церковного кота, растянувшегося на солнышке прямо у алтаря. Папа сказал бы, что это кощунство, но я-то знала, что Бог не против. Все Его творения достойны тепла.

Мои пальцы сами потянулись к тонкой золотой цепочке на шее, к холодному камешку дымчатого кварца, что лежал точно в ямочке между ключицами. Леон. Он подарил ее мне на прошлой неделе, в день моего рождения. Просто протянул маленькую коробочку после вечерней службы, когда мы остались одни в опустевшем зале. Его пальцы, обычно такие уверенные и сильные, едва коснулись моей ладони.

«Чтобы соответствовало цвету твоих глаз», — сказал он тихо, и его низкий голос прозвучал громче любого церковного органа в этой тишине.

Я лишь покраснела, как глупая девочка, и прошептала «спасибо». А на следующий день испекла его любимый миндальный торт и, запинаясь, вручила ему упакованный в чистую салфетку кусок, когда он помогал папе перенести тяжелые книги в кабинет. Папа видел этот немой обмен, видел мой румянец. Он только улыбнулся своей доброй, усталой улыбкой и пробормотал себе под нос: «Смирись, старик, птенцы вылетают из гнезда».

Если бы он только знал. Или знал? Иногда мне кажется, что папа видит в Леоне не того человека, о котором шепчутся за закрытыми дверями в деревне. Он видит прихожанина, который не пропустил ни одной службы за последние два года. Видит сильного мужчину, что без лишних слов колет дрова для церковной печи, чинит протекающую крышу школы и таскает тяжелые сумки из магазина, когда у папы прихватывает спину. Видит наставника для наших сирот-подростков, которые смотрят на Леона с обожанием и страхом, ловя каждое его слово о том, как правильно разжечь огонь или выбрать хороший кусок мяса.

Для папы Леон стал почти что сыном. А для меня? Для меня он стал загадкой, тихим землетрясением, перевернувшим мой размеренный мир.

Я вздохнула и повесила тряпку в подсобке. Пора было проверить сад перед ночью. Выйдя через боковую дверь, я вдохнула полной грудью сладкий аромат цветущего жасмина. Мой сад. Мое второе детище после школьных малышей. Здесь каждый листочек, каждый бутон был выпестован моими руками. Яблони и сливы уже отцвели, и наливались маленькие, твердые плоды — скоро будет варенье и пастила для детей. Ромашки, пионы и лаванда составляли пестрый ковер, а в самом углу скромно зеленели целебные травы для чая. Здесь, среди этой жизни, я чувствовала себя абсолютно счастливой и... в безопасности.

Вот под кустом шиповника копошился ежик Афина, я налила в ее мисочку молоко, а рядом насыпала немного кошачьего корма. Рыжик, почуяв ужин, лениво последовал за мной.

— Вот, кушайте, мои хорошие, — прошептала я, опускаясь на корточки.

И в этот момент я почувствовала его. Не звук, не шаги. Просто воздух сгустился, изменилась его плотность. Тишина стала другой — натянутой, как струна.

Я медленно выпрямилась и обернулась.

Он стоял в нескольких шагах, в тени старой яблони. Леон. Без своего обычного спокойного, почти дружелюбного выражения. Его лицо было маской непроницаемого спокойствия, но в темных глазах бушевала буря. Он был одет во все черное, и этот цвет делал его еще более массивным и чужим в моем уютном, солнечном мире.

— Леон? — тихо позвала я. — Что случилось? Папа в порядке?

Он не ответил. Сделал шаг вперед. Луч заходящего солнца упал на его лицо, и я увидела в его взгляде что-то первобытное, дикое, от чего по спине пробежал холодок страха. Но не за себя. Нет. С Леоном я никогда не боялась за себя.

— Изабелла, — произнес он, и мое имя на его устах прозвучало как приговор или как молитва. — Нам нужно ехать.

— Ехать? Куда? Сейчас вечер, я должна...

Я не успела договорить. Он подошел ко мне так быстро, что я инстинктивно отступила на шаг, но спина уперлась в ствол яблони. Он не прикоснулся ко мне, просто приблизился так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, запах кожи, дорогого табака и чего-то острого, опасного.

— Твоя жизнь здесь закончена, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — Ты едешь со мной. Сейчас.

Это было не предложение. Это было заявление.

— Но... папа... дети... — попыталась я возразить, и голос мой дрогнул. — Леон, что происходит? Ты же не можешь просто...

— Могу, — он перебил меня, и в его глазах мелькнула та самая беспощадность, о которой я слышала шепотом. — Я все могу, Изабелла. И я не прошу. Я забираю тебя. Потому что ты моя. Ты была моей с той самой минуты, как впервые переступила порог этой церкви.

Он, наконец, поднял руку и коснулся пальцами изумруда на моей шее. Его прикосновение обожгло кожу.

— Эта цепочка — не подарок. Это моя метка. И сегодня она займет свое место.

Паника, острая и слепая, подступила к горлу. Я попыталась оттолкнуть его, но его рука сомкнулась на моем запястье легко, почти нежно, но с такой силой, что стало ясно — сопротивление бесполезно.

— Нет! — вырвалось у меня. — Мой отец... он будет ждать! Он поднимет на ноги всю деревню!

Леон наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха.

— Твой отец будет в безопасности. Его и детей твоих. Это мое слово. Но если ты сейчас же не пойдешь со мной добровольно, — он сделал паузу, и в этой паузе был леденящий душу смысл, — я не могу гарантировать, что их спокойствие продлится вечно.

В его голосе не было злобы. Была холодная, железная уверенность. И это было страшнее любой угрозы. Он смотрел на меня, ждал. И я поняла. Поняла, что тот Леон, который помогал папе и угощал детей конфетами, был лишь тонкой пленкой, прикрывающей океан лютой, патриархальной силы. И эта сила теперь предъявляла на меня права.

Слезы выступили на глазах. Я посмотрела на свой сад, на церковь, на огонек в окне папиного кабинета. Это была вся моя жизнь. Любовь, вера, тишина.

И она заканчивалась прямо сейчас.

Я закрыла глаза на секунду, пытаясь унять дрожь в коленях. Потом перевела взгляд на его лицо, на эти темные глаза, полные решимости и чего-то еще... чего-то, что походило на голод.

— Хорошо, — прошептала я, и мое собственное согласие прозвучало как предательство. — Я поеду с тобой.

Его губы тронула едва заметная улыбка, не имеющая ничего общего с радостью. Это была улыбка победителя.

— Умная девочка, — сказал он и, все так же держа меня за запястье, повел к калитке сада, где в густеющих сумерках ждал черный внедорожник с затемненными стеклами.

Я не оглядывалась. Я знала, что если обернусь, мое сердце разорвется на части. Вместо этого я смотрела на его широкую спину, на руку, сжимающую мое запястье, и понимала, что путь назад исчез. Осталось только пугающее, непонятное «вперед». С ним.