Глава 5
«Лжецу нужна хорошая память» - Марк Квинтилиан
Я выводила незамысловатые мазки на холсте. Изначально это должна была быть красивая девушка, стоящая под дождем и ждущая своего мужчину, который в итоге так и не пришел. Но в итоге получилась израненная собака, которая под ливнем ждала хозяина. У нее кровоточила лапа, были вырваны клоки шерсти и порвано ухо. Она сидела на холодном асфальте и мерзла. Но не уходила. Собака верно ждала своего хозяина. Знала, что он придет.
Никогда не понимала, каким образом мне приходят идеи для картин. Они просто всплывают в моей голове, а после, в процессе рисования я могу изменить вообще всю концепцию. Точно также, как сейчас.
Я сосредоточенно вырисовывала мелкие детали. В детстве я часто наблюдала, как это делает мама. Все ее лицо, руки и фартук всегда были в красках. Она иногда могла пренебречь кистями и рисовать прямо пальцами. Потом этими же пальцами чесала лицо и тело. А я тихонечко сидела и смотрена на нее. Восхищалась.
Точно также я сейчас гляжу в зеркало, которое висит от пола до потолка в моей мастерской. Стоит мне только повернуть голову и я смотрю на девушку. Она также вся вымазана в краске. У нее красивые черты лица, длинные ухоженные волосы и фигура подтянутая. Она напоминала мне те самые моменты детства, когда я наблюдала за мамой. Она напоминала мне маму.
Я смотрела на себя со стороны и не совсем понимала: я ли это? может, это какая-то другая девушка? Внешне спокойная и расслабленная. Рисует картины, которые многие может из лести, а может, и искренне называют произведениями искусства. Но я так не считаю. Я не считаю, что картины этой девушки красивые. Картины ее матери – да. Но не ее.
Моя мастерская была просторной и светлой. Здесь была солнечная сторона и сразу три окна, так как комната угловая. И огромное количество холстов. Все изрисованы. На полу, на стенах, на мольберте: повсюду холсты. Только вот моих тут всего парочка, а остальные мамины. Стены здесь тоже изрисованы. Только не мной, а мамой. Две стены были одним рисунком. Те стены, на которых были окна, не трогались. На белых стенах был большой разноцветный лес. Темные деревья, листья которых были выкрашены всеми цветами радуги. На белом фоне. Отец как-то раз мне предложил закрасить этот рисунок и нарисовать свой, но я ему сказала, что если он тронет что-то, что было создано мамой, то я подвешу его за самое ценное.
Но также здесь была вторая дверь, ведущая на склад картин. Здесь полотен было еще больше. Тут лежали уже мои картины. Я не считала нужным их куда-то вешать, продавать или дарить. Они просто лежали здесь как след того, что когда-то во мне кипела агрессия. Этих картин тут действительно много, я их даже считать не собиралась. Это просто полотна с какими-то странными практически бессмысленными мазками, которые успокаивали меня от вспышек ярости. Были, конечно, несколько картин, имевших смысл, таких как та, которую я сейчас рисую, но таких немного. Вдохновение на меня находит редко, да и времени просто так рисовать у меня нет.
Обычно меня вдохновляли мамины картины. Они лежат тут для того, чтобы я видела, что такое настоящее искусство. Мама умела рисовать. Каждая ее картина была наполнена смыслом. Каждая ее картина была живой. Как и сама мама. Пока не умерла.
Самое большое количество времени я провела здесь, когда вернулась из Глубины. Гнева во мне было столько, что я не справлялась. Я не вылезала из спортзала и мастерской. Я буквально тут жила. Иногда ходила кушать и в туалет, но в основном я убивала себя на тренировках, а после тренировок шла сюда. Потому что если бы я расслаблюсь, если бы у меня были силы на эмоции, то я взорвала бы к чертям и этот дом, и главный штаб Мантикоры и вообще все, что связано с синдикатом. Я бы затолкала автомат глубоко в задницу моему отцу, а в рот бы напихала гранат. Я бы просто не выдержала.
Но сейчас я здесь не потому что меня раздирает гнев. Такие практически спокойные визиты в мастерскую у меня бывают редко. Но сейчас я ранена и мне нельзя ни тренироваться, ни работать. Отец наказал мне отдыхать, и я пришла сюда. Здесь я провела последние часов шесть. Я сидела на стуле, потому что после вчерашнего мои изрезанные ступни не сильно-то жаловали ходьбу. Мне приходилось постоянно сидеть, лежать или ходить в очень мягких тапочках, чтобы заживление прошло как можно быстрее. Левой рукой тоже было больно работать – она ранена. Из-за футболки выглядывала повязка, которую мне наложил Данил и наказал не тренироваться ближайшую неделю.
Отец мне ничего не сказал по поводу вчерашнего. Он в курсе, что я спасла Мирославу, но помолчал. Думаю, мы поговорим об этом позже. Еще у нас был русский, которого я предусмотрительно связала в туалете. О нем я не забыла.
Я услышала шаги Джетта задолго до того, как он подошел к двери. Так он обозначал свое присутствие, чтобы не напугать меня. Это было мило с его стороны, с учетом того, что он не знает, что у меня сверхслух. Я знаю, что охрана Томаса умеет ходить бесшумно. Этому обучают всех у нас. Просто Джетт специально не делает этого рядом со мной.
Он постучал и вошел. Я обернулась и наткнулась на избегающий взгляд. Вот, казалось бы, большой грозный парень, работает в охране самого главы Мантикоры, но стесняется его дочь только потому, что однажды перепутал ее с любовницей босса.
— Амели, к вам гости. Герман Гарретт.
Я внимательно посмотрела на Джетта. Внутри меня что-то зашевелилось от интереса. Герман Гарретт, значит? И что же ему надо?
— Я сейчас спущусь, — только и ответила я, снимая фартук.
Джетт ушел, а я подошла к раковине и помыла руки, умыла лицо. Да, я сейчас вообще не при параде, без макияжа, в домашней одежде с перевязанными ногами и плечом. Не то, чтобы меня смущал мой внешний вид, но он может смутить Германа. Я немного подумала и решила выйти так. В любом случае он не предупреждал о том, что приедет.
Я спустилась медленно и аккуратно. Только я вошла в гостиную, мне в нос ударил шикарный запах цветов. Они были повсюду. Огромные коробки стояли по всему периметру гостиной. Самые разные цветы, от банальных роз до протеи. Они создавали невероятный аромат. У меня было такое чувство, словно я зашла в цветочный магазин. Мне практически никогда не дарили цветы. Не что, чтобы я так сильно в них нуждалась, просто сейчас, смотря на весь этот сад в своей гостиной, я была сбита с толку.
В центре всей этой оранжереи стоял в своей красной рубашке и черных брюках Герман. Стоило ему только услышать мои шаги, он обернулся. В руках держал пиджак, в тон брюкам. Скажу честно, этот костюм и обстановка из цветов делали его очень сексуальным. Руки его лежали в карманах, поза расслабленная. Улыбка росла шире при виде моей реакции на цветы.
Я встала в проходе и сложила руки на груди, обводя взглядом его и цветы.
— Ого. Мистер Гарретт, я ведь могу подумать, что вы запали на меня, — вскинула я бровь.
— Думаю, это опасно для здоровья. Испытывать к вам чувства, — я сощурила глаза не зная, принимать это как оскорбление или комплимент, но Герман тут же перевел тему: — это вам за спасение моей сестры. Я теперь у вас в долгу, мисс О'Хара.
Я прошла в гостиную и обошла каждый букет, касаясь бутонов рукой. Ноги покалывало, но мне было все ровно. Я не могла показывать слабости перед ним. Настоящей слабости.
— Иметь в копилке такого должника как вы – привилегия, верно?
Я выстрелила в него глазами. Он не сводил с меня взгляда. Герман то и дело смотрел на повязку на руке и на ноги в высоких носках, под которыми были бинты.
— Как ваше самочувствие? — я услышала в его голосе искреннюю озабоченность. Неужели действительно благодарен за спасение сестры?
— Я почти в порядке, спасибо.
Я выпрямилась и посмотрела на него. Улыбнулась и задала тот вопрос, который мучил меня все это время:
— А отец в курсе, что вы здесь?
Я увидела небольшой огонек в его глазах. Словно эта тема его забавляла.
— Думаете, я отчитываюсь о каждом своем шаге боссу? — с насмешливой ухмылкой сказал он.
— Я исхожу из того что я – дочь вашего босса.
— Нет, Амели, я не отчитываюсь вашему отцу о том, подарил девушке цветы, даже если эта девушка – его дочь.
— Но, тем не менее, вы находитесь на его территории, — продолжала уже скорее из интереса спорить я.
— Амели. Я пришел на вашу территорию.
Эта фраза заставила меня замолчать. Моя территория? Что он имеет ввиду?
Этот человек явно не боится моего отца, раз так нагло и без предупреждения сунулся сюда. Может, он просто не понимает всей силы гнева Томаса?
Герман действительно странный. И что-то с ним не так.
Я смотрела ему в глаза и ничего не могла понять. Абсолютно ничего. Он для меня – закрытая книга. Причем, закрытая на замок и положенная в сейф. С одной стороны он выглядел открытым и словно ничего не скрывал, а с другой я точно знала – это не все. Он показывает мне только малую часть планов. И пришел сюда не только чтобы поблагодарить.
— Вы торопитесь? Может, будете чай, кофе, виски? У меня много чего есть.
Я пригласила его сесть на диван, но он покачал головой и сказал:
— Амели, я хотел пригласить вас на семейный ужин. Будут Мирослава, Леонель и я. Сегодня.
— Ужин, значит, — я отвела взгляд, словно думая над его предложением, но на деле внутри чувствовала удовлетворение, ведь мой план идет как никогда хорошо, — только при одном условии. Мы переходим с вами на «ты».
Улыбка Германа стала шире. Я заметила удовлетворение у него в глазах.
— Хорошо. Я заеду за тобой через четыре часа.
Чуть позже
Герман, как и обещал, заехал через четыре часа. Его черный спорткар стоял у ворот моего дома. Отца все еще не было, так что я написала ему короткое сообщение.
Герман Гарретт решил поблагодарить меня цветами и ужином с его семьей. Все хорошо.
Под фразой «все хорошо» имелось ввиду «все по плану». Никаких уточнений по поводу за что он меня благодарит и так далее. Это на случай, если вдруг кто-то заглянет в мой или его телефон. Мы должны быть готовы ко всему. А так данное сообщение будет выглядеть просто как оповещение отца о том, куда я поехала.
Меня глазами провожал Джетт. Он теперь всегда будет приставлен ко мне как личный охранник. Так решил отец.
Герман опирался на капот машины и не сводил с меня глаз. И ему явно нравился мой внешний вид. Я этот взгляд заметила еще вчера на приеме. Что-что, а эстетическое удовольствие моя внешность доставляла даже такому загадочному человеку как Герман. А он, впрочем, и не скрывал этого:
— Отлично выглядишь.
Сегодня я выбрала удобство – белый брючный костюм с кроссовками. Я просто представила, как буду умирать от боли на каблуках, а после этого мне еще придется слушать гневную тираду от Данила за свой выбор, так что руки потянулись к кроссовкам сразу. Волосы собрала в хвост.
Я улыбнулась Герману. С нашей последней встречи он не изменился. Он открыл мне дверь, и я с благодарностью села в машину.
Гарретт вел плавно, но быстро. Машинка была тихая, зато резвая. В салоне витал его аромат. Я кое-как сдерживала себя, чтобы не спросить про его духи. Совсем скоро мы приехали к нему.
Его дом был поскромнее моего (ну еще бы). В стиле барокко, два этажа, с гаражом на три машины и небольшим садом перед домом. Дом белый, с черной трапециевидной крышей, черными оконными полукруглыми рамами в пол с кучей огоньков. Уже вечерело, так что дом этот освещал весь, казалось, поселок. Стены украшала лепнина в форме незамысловатых арок и небольших цветов.
Герман вновь открыл мне дверь и подал руку. Я приняла помощь и взяла его под локоть. Ходить было неприятно, но виду я не подала.
Мы вошли в светло-бежевую прихожую, залитую светом. Справа от меня находилась деревянная лестница на второй этаж. Когда я вошла в дом, меня встретила Мирослава. Красивая, в черном шелковом платье, которое было ей чуть выше колен и сексуально сидело на сочных бедрах. Она знала, как подчеркнуть свои формы, это уж точно. Треугольный вырез на груди показывал ее большую грудь. На лице красовалась радостная улыбка. Искренняя. От нее веяло светом.
— Амели! — она тут же подошла ко мне, обнимая.
Я обняла ее в ответ. От нее пахло лимонами и домом. Я не знаю, как пахнет дом, но почему-то мне сразу показалось, что он пахнет также, как она.
— Здравствуй, Мирослава, — сказала я, отстраняясь, — как ты?
— У меня-то все хорошо, ты как? — возбужденно пролепетала она, провожая меня дальше.
— Все в порядке, спасибо.
Она начала меня благодарить за вчерашнее спасение, рассказывать про то, как она потрясена вчерашним. Также сделала мне несколько комплиментов. А я в это время оглядывала дом.
Сразу из прихожей шли две арки: одна – левая – вела в гостиную. Это я успела заметить, пока мы с ней здоровались. Но повела она меня в центральную арку. Мы оказались в светлой столовой. Слева находился санузел, дальше – стол. Справа от стола арка вела на кухню. Здесь была точно такая же цветовая гамма, как и в прихожей. А слева от стола – закрытая дверь. Не знаю, куда она ведет. Здесь был выход на задний двор. Около стола стоял Леонель.
— Какие лю-ю-юди, сама дочь босса, — раскинул он руками с наглой ухмылочкой. — Как ваше самочувствие, мисс?
— Все в порядке, спасибо, Леонель.
А он забавный.
На нем был классический костюм с развязанным галстуком, который просто повис на его шее, и выправленной рубашкой. Расслабленная поза, светлые растрепанные волосы. Он просто олицетворение понятия «хаос».
Харрис закусил губу и прошелся по мне взглядом.
— Неплохо выглядишь для той, кого вчера ранили русские.
— Лео, успокойся, — спокойно сказал появившийся в столовой Герман.
Леонель шутливо вскинул руки:
— Ладно-ладно. Я так-то хотел сказать спасибо за то, что спасла Мирославу.
Он подошел к нам и поцеловал девушку в щеку, а потом приобнял за плечи. Словно они пара. Девушка только усмехнулась и прошептала:
— Вот клоун.
— Нет, правда, — резко посерьезнел Леонель, — мы с Германом у тебя в огромном долгу.
Я обернулась на Гарретта. Он прислонился к косяку и смотрел на нас. Точнее, прямо на меня.
— Я прошу всех к столу, — сказал он всем.
Ребята прошли на свои места, а Герман двинулся в мою сторону. Поравнялся со мной, заставляя меня чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть в глаза. На его губах выросла довольная улыбка, он подмигнул мне. Затем вытянул руку, указывая на стол.
Герман помог мне сесть за стол, а после сел напротив. Рядом со мной сидела Мирослава. Я мысленно выдохнула, так как нагрузка на ноги прошла, и я могла отдохнуть на законном основании. Вот только слабости показывать нельзя.
Ужин прошел в теплой атмосфере. Мы болтали, Леонель шутил, а Герман иногда что-то дополнял. А потом я все же спросила:
— Можно я позволю себе неприличный вопрос? — Посмотрела я на Миру, — вы вместе?
Я перевела взгляд на Леонеля. Они действительно иногда вели себя как пара, но в то же время мужчина позволяет себе засматриваться на других девушек. Эта информация могла бы мне пригодиться, ведь Мирослава – сестра Германа.
— Нет, мы с Лео просто друзья. Он мне как брат.
Со стороны могло бы показаться, что Леонель расслаблен, но я-то видела напряжение в его глазах. Хоть он и старался выглядеть насмешливым и беззаботным, я заметила, как он специально отклонился на спинку стула, чтобы сделать вид, что все в порядке. И я видела, как он смотрит на нее. Она ему не подруга. Может он для нее и друг, но вот она для него – точно нет.
И я уверена, что Герман в курсе. Просто молчит. А Мирослава действительно выглядит так, словно не знает всего. Нет, она ничего не знает.
Я перевела взгляд на Германа. Он смотрел на сестру. Затем на меня. Я не знала, о чем он думал. Снова.
Дальше ужин прошел практически в такой же обстановке, только Леонель шутил больше и громче. Это была его защитная реакция. Мирослава правильно сказала, он – клоун.
Но, несмотря на это я сегодня даже несколько раз смеялась искренне. Мы ели вкусную еду, которую, оказывается, приготовила Мирослава сама. Пили шампанское и лимонады. И весь вечер меня не прекращали благодарить. И я поняла, что не могу не воспользоваться ими. Это будет главное упущение в моей жизни.
Но не сейчас. Потом. Когда станем ближе. А мы станем ближе. Потому что я уже взяла контакты Мирославы и метила в ее подруги. А если я буду рядом с Мирой, то буду ближе к Герману. Я не уйду с его глаз. Я заставлю его думать обо мне. Каждую секунду его жизни. Он будет зависим от меня. А зависимые люди слабы. Он расскажет мне все. И я найду предателя. Просто мне надо немного времени.
Под конец ужина Мирослава предложила мне экскурсию по их дому. Я, конечно, согласилась.
Оказалось, что за той закрытой дверью была гостевая спальня. А в гостиной оказалось фортепиано. Белое, благородное. Мы пошли на второй этаж. Здесь было также светло. Три спальни, у каждой из которых личная ванна с туалетом; кабинет Германа с Леонелем; гардероб Мирославы; два балкона. Весь дом был отлично освещен, повсюду были разные светильники, бра и торшеры. Все светилось. Казалось, что темнота здесь чисто технически невозможна.
Мне их дом показался уютным. Он был полной противоположностью моему – темному, загадочному. Мне иногда казалось, я живу в замке графа Дракулы. И что повсюду летают приведения прошлого. Я их не боялась. Но и дома я не чувствовала себя в безопасности. Я нигде не чувствовала себя в безопасности.
Этот вечер прошел поистине хорошо. А самым главным достижением этого вечера оказалась наша с Германом поездка домой.
— Амели, — позвал он меня, а после, глядя на дорогу, спокойно, уверенно сказал: — пойдешь со мной на свидание?
Внутри меня что-то закричало от удовлетворения. Отлично. Просто отлично.
— Не боишься отца?
— Нет. Но если его боишься ты, то я могу с ним поговорить.
— Ты же сам сегодня сказал, что ко мне опасно испытывать чувства?
Герман чуть помолчал, а после ответил:
— Мои чувства не такие глубокие, как те, о которых я говорил. Но я не боюсь. Никого и ничего. И если мне нравится девушка, я уж точно не стану бояться последствий.
Этот разговор что-то задел во мне. Я даже зауважала Германа. Мне всегда нравились смелые парни. Герман был, наверно, самым смелым из всех, что я знала. Потому что каждый в нашем мире боялся Томаса. Каждый, кроме Гарретта. Мало того, что он не боялся отца, он собирался идти на свидание с его дочерью. Возможно, он просто глупый самоубийца, а возможно у него у самого какой-то план. Не стоит забывать о том, кто он.
— Ну, раз не боишься отца, тогда пошли.
На лице Германа выросла ухмылка. Он остановился у нашего дома и посмотрел на меня. Слишком внимательно. Если бы этот взгляд увидел отец, то мгновенно бы взбесился.
— Я тебе позвоню.
— У тебя есть мой номер? — Герман лишь загадочно улыбнулся. — Ну конечно.
Я вышла из машины.
— Доброго вечера, Амели.
— Доброго вечера, Герман, — сказала я, прежде чем захлопнуть дверь.
И только звезды и холодный осенний ветер стали свидетелями этого странного диалога.