Глава 7. Идеальный шторм
♪ The Cranberries — Zombie
Солнечные лучи лениво тянутся по двору. Не жарят, не греют — просто проливаются на землю и растекаются топлёным молоком. Бледное солнце висит в небе — как знак того, что новый день всё-таки наступил.
На помятом календаре в кухне — первое декабря. Первый день зимы, хотя её в Калифорнии не бывает.
Эшли в тонкой растянутой водолазке стоит на веранде, опираясь о перила. Дверь позади него открыта, в коридоре разбросанные тапки, рюкзак Алекса в углу с вечера, кеды, стоптанные и пыльные.
Он просто стоит. Слушает, как просыпается город. Скользит взглядом по участку — газон, который он уже неделю обещает постричь, облупившаяся краска на заборе, мотоцикл сына у гаража.
Эшли неспеша спускается по деревянным ступеням. Подходит, осматривает. Замечает — на раме царапины, протектор у заднего колеса начинает изнашиваться.
Он поджимает губы, потому что понимает: Алекс не катается. Он гоняет.
Хочется пойти, походкой злого бати прогрохотать по лестнице и гаркнуть «Алекс Севилл, какого чёрта!» вместо «доброе утро», но Эшли просто возвращается в дом.
Комната Алекса этим утром дышит странной тишиной.
По стенам пляшут полосы, когда Эшли входит и поднимает жалюзи. Слышит шорох одеяла, сбитое дыхание — Алекс ворочается.
— Утро, — оборачивается. — Спал сегодня?
Алекс не отвечает сразу — садится, протирает глаза, на щеке след от подушки. Мозг загружается.
— По ходу… спал, — говорит. И сам удивляется. — Охренеть.
— Достижение, — усмехается отец. — Яичница на плите.
Алекс кивает на автомате — раздупляется, всё пытается осознать.
Спал. И даже не просыпался. В первый раз за месяц на «Риталине».
— Мама где? — спрашивает, когда отец выходит из комнаты.
— Ускакала уже. На работе, — пожимает Эшли плечами. — Давай, спускайся. Стынет всё. В школу опоздаешь.
Алекс, тем не менее, не встаёт; откидывается обратно и таращится в потолок. Слышит шаги на лестнице, потом — чугунный грохот сковородки. Чувствует — пахнет мамиными духами, яичницей и жжёными тостами. Домом. И от этого почему-то в груди щекотно.
Он смотрит на свои перебинтованные руки — направляет одну ладонь в сторону окна и то растопыривает пальцы, то собирает обратно. Мышцы ноют, бинты с расплывшимися пятнами крови прилипли к коже — отдирать будет больно, но зато свет прикольно преломляется.
Алекс вздыхает и всё-таки сползает с кровати. Отец внизу, на кухне, что-то роняет и матерится, в холле солнце из центрального окна падает на пол огромным золотистым пятном. По крайней мере, погода сегодня не дерьмовая, как обычно.
Деревянные ступени под голыми ступнями гладкие и холодные — даже чересчур. Алекс бредёт на кухню, шарит в холодильнике в поисках воды.
— Стакан на столе, — сообщает Эшли, не поворачиваясь. У него на плече полотенце, он курсирует между раковиной и посудомойкой, скрипит тканью о стекло, протирая кружку.
— Не, — Алекс морщит лоб, — мне надо холодную. Иначе не проснусь, — и всё-таки вытаскивает из дверцы запотевшую пластиковую бутылку.
Потому что вода комнатной температуры даже на вкус мерзкая.
И пока в руках щёлкает крышка, в голове — щёлкает тоже.
— Бля… таблетки забыл.
Эшли хмыкает и кладёт перед сыном нераспечатанную упаковку «Риталина» ровно за секунду до того, как его снесёт в панику.
Ну конечно, блядь. Всегда готов.
— То, что ты не живёшь дома, не значит, что мы не купили две упаковки ровно на курс, до следующей титрации.
Алекс на минуту замирает у холодильника с бутылкой в руках, потому что тупо не знает, что вообще говорить.
«Пиздец, вы хоть когда-нибудь проёбываетесь вообще?»
— Вы, блин, лажаете хоть иногда или один я такой особенный? — выдавливает, в конце концов, из себя; пальцы на пластике сжимаются — крепко и против воли.
— Иногда да, — Эшли кладёт ладонь на плечо сына. — Чаще с тобой не получается.
Алекс выдыхает «охуеть» и вытаскивает из коробки блистер.
— Поешь сначала, — предупреждает отец. — А то тошнить будет.
Алекс закатывает глаза. Его бесит, что Эшли прав, бесит видеть в его лице это вечное «всё под контролем», да вообще всё, сука, бесит — так сильно, что в висках стучит.
— Угу. Щас, — буркает и уходит в ванную. По тому, как резко щёлкает за ним замок, Эшли понимает — бесится.
Холодильник не закрыл, воду оставил, блистер валяется — серебрится в блёклом свете люстры.
Алекс ненавидит, когда ему говорят, что делать. Эшли — уже смирился. Поэтому молча закрывает холодильник, накручивает пробку на бутылку и оставляет рядом одну капсулу.
В ванной вентиляция шумит достаточно громко для того, чтобы заглушить «да блядь, нахуй!», которое Алекс выкрикивает, как только за ним закрывается дверь.
Он бьёт пяткой в наличник. Потом дышит носом и снимает бинты. Хотя нет, не снимает — сдирает. И всё-таки, сука, больно.
Тыльные стороны ладоней в ссадинах, там, где были корки — опять кровь. Алекс знает: если он ещё хоть раз долбанёт по стене — будет мясо. Не знает только, сдержится ли. Боль давно перестала отзываться в нём этим тревожным опасением остаться без рук.
Остаться без рук всё ещё звучит лучше, чем терпеть дребезжание в голове.
Алекс сидит на краю ванны. Дышит. Пытается. Цепляется пальцами в скользкую холодную керамику, скребёт её ногтями. Под ногами коврик — дурацкий, плюшевый. Такая себе опора.
— Алекс, — доносится из-за двери. — Всё нормально?
Отец.
— Нормально, — хрипло отзывается Алекс. — Ща… ща выйду. Всё ок.
Он слышит — слышит, как удаляются шаги. Кипит изнутри и не знает, куда это деть.
Но всё же выходит. Хмурый, глаза блестят.
— Хочу кого-нибудь ёбнуть. Прям щас. Не могу. — Рычит, снова хватая бутылку. — Бесит всё! — и делает несколько глотков в надежде, что мозг просто замёрзнет. Заткнётся. И в груди всё остынет.
Эшли отбрасывает полотенце, хрустит спиной. Потом смотрит на сына — глаза в глаза.
— Хочешь ударить, покричать или просто поесть? — уточняет.
— Не знаю. — Алекса после ледяной воды потряхивает. Сонливость с него слетает, раздражение — нет. — Хочу, чтобы ты перестал… вот это вот всё.
— Что?
Эшли понимает, что. Но всё равно пытается вытащить ответ.
— Вести себя… вот так. Как будто я маленький, блядь. — Алекс отводит глаза, фыркает. Но в крик не срывается — поразительное самообладание для человека, который забыл выпить вторую таблетку вчера и ещё не принял ни одной сегодня. — Ну реально.
Эшли подходит ближе. Всего на шаг, но это уже ощутимо.
Осторожно берёт сына за подбородок, приподнимает так, чтобы тот смотрел прямо на него. И говорит совершенно будничным тоном:
— Это потому что я люблю тебя. Понял?
Алекс сцепляет зубы, чтобы не сказать «да в жопу тебя с твоей любовью». Смотрит — а взгляд упрямый, в зрачках пульсация.
Эшли вдруг отпускает. Отходит.
— Иногда я просто не знаю… как ещё, — вздыхает. А потом встряхивает головой, будто возвращаясь в себя. — Ладно. Ешь.
Он поправляет ворот водолазки — тот всё равно топорщится складками. Алекс прищуривается, когда солнце из окна бьёт в лицо. Успевает заметить, как мелькают в дверном проёме отцовы острые лопатки, натягивающие ткань. Слышит:
— И не вздумай гонять больше ста — ты понял меня? Всё равно узнаю.
Алекс усмехается — сам не знает, чему. Хватается за край кухонной тумбы, к которой стоит спиной, подтягивается. И просто сидит.
Рядом открытая бутылка, где-то возле голого бедра — капсула, в которую умещается вся его блядская концентрация. И остывающая яичница на столе — по дереву скачут солнечные пятна.
Таблетку он всё равно пьёт раньше, чем решает поесть. А когда всё же решает — яичница уже холодная.
В комнате натягивает джинсы, собирает по полу носки, ищет чистый худак. Разлетевшаяся мозаика в голове собирается медленно, но собирается — он сегодня даже вспоминает, где бросил рюкзак. Учебники собраны на предыдущий день, но что-то как-то насрать. Алекс зашнуровывает один кед, когда вспоминает, что оставил шлем в зале.
— Сука, — выругивается сдавленно, пока на одной ноге скачет забирать. Забил бы хуй и поехал без него, но отец тогда голову оторвёт.
Второй кед приходится зашнуровывать уже при смерти — башка в шлеме перегревается моментально, чёлка мокнет, визор запотевает от дыхания.
Алекс хватает с тумбы ключи, накидывает рюкзак и почти вылетает на улицу — в воздух, в прохладу, в солнце, щекочущее шею.
Там свободно. Там можно дышать.
Подходит к Хонде, перекидывает ногу и уже собирается завести, когда Эшли выходит из темноты гаража. Он вытирает руки тряпкой и пахнет бензином и пылью.
— Чё? — Алекс щурится — в шлеме видно только глаза.
— Если щас рванёшь с места — я за тобой с топором побегу. — Эшли угрожает, но в уголках глаз у него дрожит смех. — И догоню.
Он срывает с него шлем, подбрасывает в руках.
— Да пап, бля! — орёт Алекс, чуть не падая. Равновесие удерживает чудом.
Эшли серьёзнеет.
— Так. Ещё раз. Услышал меня?
Алекс слушает только вполуха — тянется забрать шлем.
— Про топор? Или про то, чтоб не гнал? Или… Блин, ну отдай!
Эшли не отдаёт — за спину прячет.
— Сначала скажи, потом получишь.
Алекс запрокидывает голову, стонет.
— Не буду. Семьдесят поеду. Это ж как пешком, ну.
— Покажи плавный старт. — Эшли кидает ему шлем, хмыкает. — Шумахер, блин.
Алекс ничего не говорит, но качает головой и брови приподнимает — «ну, батя…». Шлем надевает, ремешок защёлкивает — резче, чем собирался.
Но стартует плавно, аккуратно — показывает. И гладкий разгон, и филигранный поворот, и точное владение техникой. Знает, что отец стоит у ворот и провожает глазами. Знает — смотрит на его силуэт и голову вскидывает так, как всегда, когда говорит «горжусь» без единого слова.
Алекс иногда думает, что делает штуки аккуратно только для того, чтобы почувствовать, как папа гордится.
Асфальт дрожит под колёсами, петляет между высотками серебряной лентой. Ветер треплет толстовку, забирается за воротник, хлещет по ляжкам через тонкую джинсу. На спидометре восемьдесят. Мотор не орёт — рокочет. Спокойно, ритмично, как пульс. Алекс со звуком сливается, вжимается в корпус и в голове у него в кои-то веки спокойно тоже. Не потому что на байке. Просто — спокойно.
***
Школа встречает его жужжанием. Учеников, учителей, ламп в потолке. Всё жужжит как ёбаный улей. Алекс пытается защититься наушниками — те спасают его ровно на минуту, потом вырубаются — забыл зарядить.
— Блядь, ну заебись просто, — рычит Алекс, скидывая кейс в рюкзак. — Заебись!
Он очерчивает взглядом коридор и на мгновение ему кажется, что стены ползут, сужаются, расширяются — давят. Пытаются сомкнуться. В груди всё сводит.
Он не помнит, как оказывается в классе — помнит только, что идёт быстро, чтобы опередить время, пространство и вообще всё, что в этом мире существует, чтобы только звонок не проехался по ушам. И успевает.
И теперь сидит за пустой партой в гордом одиночестве. Держится за голову — мозг пульсирует. Он пытается отвлечься, наблюдает за отражениями в окне — по стеклу блики от ламп, движущиеся тени из коридора.
Одиночество долго не длится, а звонок по ушам всё же проезжается, кровожадно и больно. Парты грохают, одноклассники переговариваются, молнии на рюкзаках вжикают. Пахнет духами, потом, дешёвым шампунем — людьми.
Алекс почти уверен, что сегодня возненавидит людей.
В класс входит учитель. Чёртова алгебра будет пыткой хотя бы потому, что у Кейт в этот день совсем другое расписание.
И это почему-то добивает больше всего.
Сегодня мисс Бэйкер решает устроить им внеочередную экскурсию в чистилище и выдаёт пробники SAT со словами «это вам на урок, работайте».
Алекс знает, что потом, после проверки, она обязательно вывесит результаты их группы на доску. А ещё он знает, что по собственной тупости окажется где-то в самом низу рейтинга.
Было бы проще, если бы он зарядил наушники вовремя? А если бы запомнил, что она обещала им эти сраные пробники ещё неделю назад?
Хуй знает. Может, и было бы. Только всё равно уже поздно и из основных вводных у него — то, что он даже не открывал сайт с тестами, и ещё — заголовок «Решение квадратных уравнений».
Тридцать. Квадратных. Уравнений. И в каждом — «покажите решение, проведите проверку, отразите результат на графике функции, где f(x)…».
Алекс незаметно фоткает лист и скидывает Кейт. А потом обрушивается на неё шквалом сообщений:
От: Алекс, 8:18
Ща блевану
От: Алекс, 8:18
И это не от таблетки
От: Алекс, 8:19
ПОМОГИТЕ
От: Алекс, 8:20
Я сдохну 🥰
От: Алекс, 8:22
Не готовился
во
о
бще
забыл НАХУЙ
От: Алекс, 8:22
!!!
От: Алекс, 8:22
Это пизда ☠️⚰️
Мисс Бэйкер молчит и сверлит его глазами, когда он откладывает, наконец, телефон.
— Я понял, — кивает. — Пишу.
И склоняется над бумагой. Пытается въехать, но цифры скачут и никак не хотят вязаться во что-то, имеющее, мать его, смысл.
«Хуйня какая-то. Какой это язык ваще? Японский? Китайский?»
Алекс держится за голову, таращится на уравнение. Кусает колпачок ручки. Нога под партой трясётся.
Он ищет концентрацию. Пытается. Но первое же выражение выглядит как инструкция к самоуничтожению, призыву Сатаны, террористическому акту — к чему угодно, но совсем не как то, что нужно просто вычислить и проверить.
Телефон на краю стола вибрирует и выдаёт уведомление в «шторку»:
От: Кейтлин, 8:49
Охренеть, живи там давай
От: Кейтлин, 8:49
Без паники только, ок? Если что, потом вместе разберём. Не помрёшь.
От: Кейтлин, 8:50
В рейтинги не смотри, когда повесят. Сейчас просто делай, я в тебя верю
Алекс читает по диагонали, быстро — и тут же гасит дисплей, чтоб не спалили. Но паника ослабляет хватку. Напряжение, камнем повисшее в груди, слегка отпускает. Он делает.
Не знает, сколько времени проходит, но из тридцати уравнений успевает решить целых пять. И теперь сидит — и чувствует, как начинает перегреваться.
— Севилл, прекрати трястись, пожалуйста, — раздражается мисс Бэйкер. — У меня от тебя ощущение землетрясения на десять баллов.
— Да, я… Хорошо, — Алекс сглатывает. Останавливается.
В голове тут же всё начинает дымиться и орать. Он вертит ручку в руках, роняет, поднимает, опять вертит. Нога упорно живёт своей жизнью и трясётся снова.
Воздуха не хватает. Виски стучат. Пальцы путаются. Решать он уже не может.
Хочется швырнуть ручку через весь класс. Но вместо этого Алекс сжимает её в кулаке, прикрывает на секунду глаза, делает что-то вроде короткого вдоха. А потом тянет руку:
— Можно выйти?..
Он не знает, на что надеется. Просто… больше не может.
Лампы слепят. Чужое дыхание за спиной раздражает, вшивается куда-то в затылок и остаётся там.
Мисс Бэйкер поднимает голову от своих записей, смотрит на него поверх очков. И вдруг кивает:
— Иди. Только не долго, хорошо?
До Алекса даже не сразу доходит смысл сказанного, но тело решает за него раньше головы. Он поднимается резко, выходит быстро, с напряжённой спиной. Только потом осознаёт.
Стоит, опершись о стену плечом. Дышит. Чувствует — штукатурка гладкая, прохладная. В коридоре пусто, тихо, только голоса учителей приглушённо звучат из аудиторий.
А потом он идёт. Быстро. Встряхивает руки, вжимает подушечки пальцев в ладони. Давление приземляет — совсем немного. Но он из этого состояния вылетает ровно через две секунды — и ловит себя на том, что уже бежит. По коридору, потом вниз по лестнице. Энергия рвёт границы, дрожит током под кожей, вулканической магмой пульсирует в венах, гонит его — и он слушается. Потому что это единственное, что сейчас кажется правильным. Просто слушать своё идиотское тело.
Алекс выходит на улицу. Дышит часто, тяжело, но плечи расправляются сами, взгляд снова обретает осмысленность.
Ветер играет в волосах, кто-то где-то косит газон.
Мир живой. Можно дышать. Слава богу.
И можно, оказывается, просто выйти — и на тебя не посмотрят как на дебила.
Наверное, поговорить с психологом было не такой уж хреновой затеей. Наверное, родители знают, что делают.
Алекс сначала стоит на месте. Просто стоит, пробует почву под ногами, будто пытается нащупать опору. Нащупывает — асфальт, пусть и потрескавшийся от перепадов температур, всё ещё под ним и всё ещё твёрдый — достаточно для того, чтобы выдерживать его самого и ад в его голове. И он идёт — шагает к пустой спортивной площадке. Без мыслей, без цели. Просто движется, даёт телу разрядку.
Там он долго виснет на турнике, подтягивается, раскачивается. Обходит площадку по периметру — один круг, другой. Когда, наконец, поток иссякает, он опускается на скамейку. Наблюдает, как солнце тянет лучи через ограждение; смотрит в небо, всё затянутое белыми клубами облаков. Слушает, как ветер перебирает кроны деревьев, как скрипят билборды неподалёку от школы.
Внутри пустота странная — не истощение, просто… лёгкость. Лёгкость, какой давно уже не было. Мозг притихает, как только тело успокаивается.
Он не хочет пока думать ни об уравнениях, ни о рейтингах — ни о чём.
И не думает. Просто сидит.
Учительница просила «не долго» — Алекс понятия не имеет, долго он или нет. Но возвращается в здание школы — спокойный, с ясным умом, готовый одолевать алгебру.
Коридор… обычный. Просто коридор. Длинный, светлый, с теми же большими окнами, потёртым линолеумом, здоровенными фикусами в углах. Он идёт в класс, но почему-то останавливается напротив двери в каморку мисс Харпер. Стучится.
Она переставляет какие-то папки в шкафу, когда Алекс заглядывает. Реагирует мгновенно:
— Алекс? Что, снова? Заходи.
Она готова. Готова решать проблему, но проблемы сегодня нет.
— Здрасьте. — Алекс останавливается у стены, врастает в неё лопатками, не решается почему-то двинуться дальше. Держит руки в карманах джинсов. — Не, я… в норме. В адеквате.
— Уверен? — психолог прищуривается с каким-то недоверием.
Алекс кивает.
— Уверен. — Опускает глаза, разглядывает убитые половицы. — Просто… спасибо хотел сказать. Вот. Меня с урока выпустили, и я, короче… ну. — Он жестом рисует в воздухе что-то неопределённое. — Не психанул. Хотел, но не стал. Подумал — вдруг отпустят после… того. И отпустили. Реально, даже не сказали терпеть, как обычно.
Он слушает сам себя — и только сейчас понимает, что произошло что-то важное. Не для всего мира, не для школы даже — для него. Простое действие, но через него как будто разрешили дышать.
— Вот видишь? Работает, — мисс Харпер улыбается. Чувствует, что он стабилен — не врёт. — Я рада, что ты справляешься. А теперь возвращайся, пожалуйста, в класс, хорошо?
Алекс и так собирался вернуться. Говорит: «хорошо». И возвращается.
Досиживает до конца урока честно и даже умудряется решить всё. Сдаёт, разворачивается на выход, но мисс Бэйкер сразу ловит:
— Алекс! Подпиши работу, опять забыл.
Он подписывает и, внезапно, не раздражается на «опять».
А потом отчитывается Кейт:
От: Алекс, 10:08
Жив
От: Алекс, 10:09
Сдал
И пока листает ленту, на экране мелькает:
От: Кейтлин, 10:10
Мощный, я ж говорила 💪
Алекс сам себе улыбается. Не анализирует, почему одно сообщение вызывает это тупое желание. Ему просто хочется.
***
Небо заворачивается в странную пелену — не то тучи, не то туман. Что-то.
Алекс на полупустой уже парковке у школы возится с байком: проверяет сцепление, стирает разводы с рамы. Пытается рассчитать, хватит ли бензина доехать до работы.
«Работа». Слово возникает в голове и полосует по сознанию, сползает куда-то вниз густой, вязкой жижей.
Алекс в последние недели ненавидит работу.
Ненавидит, но Хонду заводит. И едет. По инерции.
Плечи напряжены, костяшки на руле одновременно белые и в кровь перебитые, не прикрытые в этот раз перчатками — тупо больно.
Он едет девяносто — послушно, по правилам. Но одной ногой всё равно уже наглухо в пропасти, которая орёт на него «дай сто двадцать».
Батя просил не гнать. Он хмурится, дёргается весь. Но не гонит и пропасть не слушает.
Парковка перед магазином, в отличие от школьной, забита адски — он еле втискивается между массивным Лексусом и каким-то стареньким минивэном с испещрённой коррозией мордой. Выбивает подножку так яростно, что тут же шепчет «бля» и втягивает воздух сквозь сжатые зубы; проводит ладонью по разгорячённому корпусу CBR — извиняется.
Пахнет дешёвыми спрингроллами из забегаловки неподалёку, соляркой и почти электрическим напряжением. Люди снуют туда-сюда, переговариваются; супермаркет смотрит на Алекса двумя жёлтыми глазами-дверьми, стеклянными, автоматическими.
Там, за ними, жизнь кипит. А у него внутри — останавливается.
В голове гром тележек, визг кассы и пиздюков в отделе со сладостями. Дрожащий флуоресцентный свет в подсобке. И это он ещё даже не зашёл внутрь.
Пайпер пишет «ты где». Алекс бьёт кулаком в бедро и скидывает фото парковки, не подписывая.
Вчерашняя рана ноет — предчувствует.
И предчувствие даже не обманывает — рабочий день начинается хуёво. С потерь.
— Ты вчера опять устроил, — начинает менеджер вместо приветствия и выглядит, блин, чернее этой вот тучи на улице. — Зеркало в подсобке разбил. Зеркало, блядь, Алекс! Совсем уже не контролишь, что творишь?
Алекс стоит спиной к стене, мнёт ткань футболки, дёргает пяткой. Слушает. Вроде.
Пайпер швыряет на стол в своём импровизированном кабинете бумагу. «Штраф за порчу имущества предприятия» или что-то такое, Алекс не разбирает. Да и не хочет.
— Так просто всё, думаешь? — админ хмурится. — Удержу из зарплаты. Надоели твои выходки.
Алекс угукает с железобетонным безразличием. Потом смотрит в упор и говорит просто:
— Чё, работать можно идти или как?
Пайпер не отвечает, отмахивается — зло, раздражённо. Алекс это воспринимает как «да». И испаряется в зал.
Охрененно — штраф! В начале, блядь, смены!
— Заебал, сука, — словами почти выстреливает в тишину громким шёпотом себе под нос, пока разгребает коробки как заведённый.
Штраф, ага.
Алексу похуй.
Алексу вообще на всё уже похуй.
На чувстве «похуй» держится вся смена и вся его нервная система. Он на автомате расставляет товары, на автомате рассовывает ценники по рамкам, почти не проверяя за собой. И вроде даже ухватывается за концентрацию. Хоть какую-то. Тоже на автомате.
Только не учитывает, что уже середина дня и таблетка, принятая с утра, держать перестаёт. Нужна вторая, потому что приём раздробили на два, но Алекс, блядь, забывает. Не успевает ещё привыкнуть — и забывает, конечно.
Он расставляет бутылки с пивом, когда чувствует, что мир начинает плыть. То ли из-за того, что стимулятор выветривается, то ли от голода, то ли просто потому что задолбался. Не знает, но чувствует.
И замедляется — почти инстинктивно. По привычке. Чтобы опять не сделать хуйню.
Взять бутылку из коробки — поставить — поправить — проверить сроки — взять новую. Схема простая, монотонная. Алекс делает, пока стеклянный звон отдаёт в голову. Делает медленно.
— Ну? Чего завис, быстрее давай!
Пайпер. Чёртов, блядь, Фил Пайпер. Как всегда вовремя.
Желудок прыгает, сердце дёргается. Но Алекс не оборачивается и не ускоряется. Берёт из коробки очередную бутылку.
— Я не завис. Я думаю, — говорит, не меняя темпа. Как будто даже слова звучат медленнее.
— О чём, блядь, ты думаешь? Тут делать надо!
И вдруг — щелчок. Мгновенный. Резкий, как разряд тока.
— Ебло завали, долбоёб, — выбрасывает куда-то в воздух.
«Похуй» рушится вместе с жалкими обрывками самоконтроля. В секунду.
Зубы сжимаются слишком сильно — аж челюсть сводит.
Думать перестаёт. И делает — только совсем не то, чего от него ожидают.
Замахивается, разворачивается. И швыряет бутылку о стену.
Звенит стекло, воняет дешёвым пойлом, брызги разлетаются по штукатурке. Мир уже не плывёт — вертится бешено.
— Севилл, ты… ты охренел?! Вообще уже?!..
Алекс слышит ор, но не разбирает слова. В ушах долбит пульс, в пальцах — вибрация. Он сначала замирает на месте, как будто пытается понять, какого хера случилось, но мозг в огне — не получается.
А потом он разворачивается. И идёт. Через полки, через толпу, через зал, в котором люди, люди, люди — всё бегают, суетятся, как ебучие муравьи.
И вылетает на улицу. Та злобно обдаёт холодом — он даже не чувствует. Просто опускается на бордюр у здания, сгибается вперёд, грудью в колени, и смотрит перед собой — глаза безумные, потемневшие.
Не слышит ни шума машин, ни собственного дыхания — ничего. Только вдруг что-то чувствует — вроде, боль.
Переводит взгляд на свои руки. Видит: пальцы правой — в крови. Наверное, резануло осколком.
Впрочем — насрать.
Мозг дрожит как желе, ноет, пульсирует. Алекс просто вытирает кровь о джинсы.
Воздух густой, тяжёлый. Мыслей в голове нет. Только какое-то позднее, корявое осознание: всё, пиздец.
***
В доме пахнет яблочным пирогом и корицей — Маргарет в кои-то веки делает что-то по дому, а не раздаёт указания и не носится со своими бесконечными отчётами. На ней туника мятая, оранжевая — и пушистые тапочки. Дома тепло, но ноги мёрзнут. Постоянно. Кейт эту деталь замечает всегда — и что-то мягко подрагивает в груди каждый раз, когда она замечает. Потому что помнит, как подарила их ей на день Матери и она с тех пор носит.
Она замечает и сегодня. Входит в кухню, вдыхает аромат печёных яблок. Маргарет замешивает новую партию теста, одним глазом поглядывает на таймер и проверяет духовку.
— Помочь, мам? — спрашивает Кейт. Прибирает волосы, сцепляет резинкой на затылке.
Маргарет оборачивается — спокойная, расслабленная. Медитирует над выпечкой, кажется.
— Ты уроки доделала? — просто вопрос. Не проверка, не контроль. Кейт даже удивляется.
— Да, — говорит.
— Хорошо.
Маргарет задумывается — Кейт не может разобрать, о чём. Видит, как проступает морщинка между бровей, как она смотрит напряжённо в самый центр огромной миски с тестом. И продолжает мешать — то ли механически, то ли медитативно.
— Блин, горит, — Кейт подлетает к духовке, хватает прихватки, вытаскивает противень. Пирог в нём уже изрядно поджарился, но это ничего. Ничего.
Главное — спасла.
Маргарет выпадает обратно в мир, вскидывается, чувствует — пахнет обожжённым тестом.
— Вот растяпа, — досадует она, забирая из её рук противень и отставляя остывать на плиту. — Прости, что-то я сегодня… не в себе немного. — Трёт виски. — Спасибо, дочь.
— Мам. — Кейт смотрит внимательно. — Может, помочь, всё-таки?
Маргарет улыбается. Кейт сто лет не видела, как она улыбается. Улыбка усталая, какая-то наполовину, но… настоящая.
— На вот, — мать выдаёт ей ложку, вымазанную в шоколаде — добавляет его в начинку, это её личное изобретение. — Оближешь. И всё, больше никакой помощи!
Кейт берёт ложку, без задней мысли облизывает. И вспоминает, как ей было пять и она стояла на табуретке у кухонной тумбы, вот так же рвалась помочь — то яблоки резать, то тесто замешивать, то форму заливать. Вся пачкалась в муке и смеялась — и мама смеялась тоже. И давала ложки облизывать. И к себе прижимала. И тогда в мире становилось чуть-чуть теплее.
Почему-то теперь ей хочется позаботиться. И она говорит:
— Мам, отдохни, ладно?
Маргарет говорит «обязательно». Кейт ей не верит.
А потом они сидят в гостиной, и Маргарет снова проваливается куда-то в мысли. Кейт рядом листает журнал, когда она вдруг заговаривает:
— Дочь.
Кейт журнал откладывает, поднимает на неё глаза.
— Да?
Маргарет долго мнётся, не знает, как подступиться. Вдруг понимает, что Кейт не возьмёшь ни напором, ни запретами, ни угрозами. Ничем.
И она боится, боится смертельно — пальцы подрагивают, в груди тяжело. Но пытается говорить по-другому.
— Я… понимаю, что Алекс тебе важен, — начинает. — Я вижу, как ты пытаешься помочь.
Кейт напрягается тут же. Обнимает себя за предплечья.
— Мама, я…
Маргарет останавливает жестом.
— Нет, дай мне договорить.
Кейт умолкает.
— Я, думаешь, не знаю, что ты тогда не послушалась и увиделась с ним? Тогда. Когда я про домашний арест сказала.
Кейт помнит, что никакого домашнего ареста в тот день так и не случилось и все сделали вид, что ничего не было.
— Кейт, солнышко. — Маргарет садится рядом, кладёт ладони ей на плечи. — Я тебя очень люблю. Очень-очень. Просто… не потеряй себя в этом. Пожалуйста. Это, всё-таки, не твоя ответственность. Ты ребёнок. Мой ребёнок. И я за тебя переживаю.
Кейт ничего не говорит. Слушает. Соглашается молча — просто прижимается лбом к её плечу.
Она не знает, сколько они так сидят — в тишине такой, что дыхание слышно. Кейт потом встаёт, уходит — и уже в проёме оборачивается. Говорит тихо:
— Спасибо.
«Спасибо, что понимаешь».
За окном уже вечереет, небо дрожит усталостью, проваливается в бледно-розовый. Кейт выходит на веранду — просто вдохнуть. Слышит, как отец в гараже перебирает инструменты, что-то закручивает, что-то подпиливает. Решает его проведать.
Входит неслышно и обнаруживает Уильяма с метлой в руках — он сметает опилки.
— Привет, золотко, — улыбается он. — Как ты, как школа?
— Нормально, пап, — кивает Кейт. Встаёт у стены, трогает холодный кирпич. А потом вдруг: — Слушай… Ты тоже думаешь как мама?
Уильям выбрасывает опилки в мусорный бак, снимает рабочий фартук, скидывает на верстак. Подходит, берёт дочь за плечо, выводит наружу. Просто, мягко, без давления. Усаживает на скамейку в саду и садится сам — рядом.
— Давай-ка ещё разок. Что я думаю?
Кейт вздыхает. Чувствует себя маленькой девочкой, которой надо объяснять родителям свои ночные кошмары.
— Ну, про Алекса. Что он «не моя ответственность» и всё такое. Мама так и говорит — про ответственность.
Уильям поглаживает её по колену — она в домашних штанах с начёсом. Мёрзнет, как мать, и никому не говорит.
— Я думаю, что ты у меня уже взрослая и сама разберёшься, — спокойно произносит он. — Алекс… непростой, конечно. Очень. Но ты уже в том возрасте, когда имеешь право самостоятельно выбирать. Одежду, продукты. Людей.
Кейт поворачивается к нему. Смотрит. Глаза напротив голубые-голубые — такие же, как её. Только морщинки играют, когда он сощуривается.
Она хочет что-то сказать, но он сжимает её худую коленку, заземляет в пространстве. И говорит — не говорит, а мир вокруг неё утверждает:
— И я вижу, что ты уже выбрала.
***
Отец просил не гонять.
Алекс всё-таки гонит. Наваливается на руль всем весом, тонет в шуме мотора, но голова от этого тише не становится. Он несётся по трассе с дрожью внутри, против ветра, против встречных огней, против всего. Влетает в поворот перед домом так, что сжигает покрышку, а гул двигателя взмывает в воздух.
Соседи, наверное, его уже ненавидят.
И поебать.
Он резко тормозит на парковке, резко глушит мотор, резко вырывает ключ из зажигания — всё делает резко.
Но всё равно приседает и проверяет колёса. Покрышка у заднего — реально лысая.
— Блядь…
Мысль «завтра срочно менять» застревает в голове лучше, чем всё, что должно было.
День говно. Всё говно.
Или это мозг просто орёт и требует таблетку.
Алекс охреневает с того, что вспоминает про таблетку и даже делает мысленную заметку «выпить ебучую капсулу».
Поднимается в квартиру заведённый, замученный. Бросает рюкзак, пинает кеды в сторону. Хочет злиться — злиться нечем. Пустой.
Просто садится на пол у стены в спальне с телефоном в руках и исчезает из мира. Чёрт знает, надолго или нет — не понимает, не чувствует. К моменту, когда в голове поселяется туман, на дисплее вдруг высвечивается аудиозвонок. От Кейт.
Он моргает. Сбрасывает слайдер в «ответить», понимая, что, что бы она ни сказала — ответить ей он не сможет.
Но на её голос в динамике реагирует всё равно — теплом, теряющимся где-то в теле так, что отследить не выходит, где именно.
— Привет. Как ты там? Я просто узнать. Волновалась.
Он реально не отвечает. Молчит. Просто дышит. Громко.
Кейт на другом конце провода слышит. Понимает, не лезет с вопросами и «что случилось». Он может только дышать — и ей этого достаточно. Но трубку она не кладёт всё равно — рассказывает про день, про яблочный пирог, про случай на литературе. Про всё. Не вдаётся в подробности, не повышает голос, не смеётся слишком громко — говорит по делу, дозирует, делает паузы. И если он всё ещё не повесил — значит, может слушать. Значит, хочет.
Алекс хочет. Потому что дрожь у него внутри затихает. Потому что внимание возвращается.
Медленно. По крупицам. Но возвращается.
И когда она говорит «до завтра», а он завершает вызов, а потом смотрит на дисплей, пока не погаснет — стены уже давят меньше, а жить чуть-чуть легче.
Алекс поднимается с пола, кидает телефон на кровать. Находит силы раздеться и, хотя бросает одежду там, где снял — идёт на кухню, находит блистер и всё-таки пьёт вторую таблетку. Цепляется за ритуал, даже если ритуал этот бесит.
После, в гостиной, садится за стол. Сначала смотрит в столешницу мутными, пустыми глазами. Потом достаёт старый блокнот со скетчами, ручку — и на чистой странице пишет расписание на завтра по памяти. Криво, долго, путая буквы, зачёркивая, но пишет.
Собирает свой мир обратно как тот пазл на тысячу элементов, который когда-то купил и забросил.