Глава 2. Реакция отторжения

«В медицине существует понятие биологической несовместимости. Когда организм распознает чужеродный объект и мобилизует все силы, чтобы его уничтожить. Проблема в том, что иногда наше сердце принимает за "своё" именно то, что должно нас погубить». — Дани Кейн

После смены в клинике мир казался мне выцветшим снимком. Слова отца о «тенях, которые не чувствуют», звенели в ушах, превращаясь в белый шум. Мне нужно было
сбежать. Не куда-то конкретно, а просто прочь от запаха хлорки и тяжелого взгляда Виктора Громова.

Я села в свою машину. Мой новенький седан пах дорогой кожей и спокойствием, но это спокойствие душило. Я нажала на газ, позволяя вечернему Минску глотать километры. Дождь начинал бить по лобовому стеклу — мелкий, противный, смешивающийся с дорожной пылью.

Я не заметила, как оказалась в районе промзоны. Здесь город выглядел иначе: разбитые фонари, скелеты старых заводов и
густой, почти осязаемый запах мазута. Именно здесь мой идеальный мир дал первую трещину.

Раздался хлопок. Руль дернуло вправо так сильно, что костяшки пальцев побелели. Я едва успела затормозить у обочины, прежде чем машину окончательно повело. Тишина,
наступившая после выключения двигателя, показалась мне оглушительной.

— Только не это, — прошептала я, глядя на свои руки. Те самые руки, которые сегодня безупречно подавали зажимы профессору.

Я вышла из машины. Грязь мгновенно испачкала мои светлые туфли. Колесо было безнадежно пусто. Вокруг — ни души,
только тусклый свет от вывески какого-то бокса в глубине дворов, где слышался надрывный рык мотора.

Я шла на этот звук, обнимая себя за плечи. Каждый шаг по лужам отдавался внутри чувством неправильности. Это было
не моё место. Не мой уровень. Но когда я толкнула тяжелую металлическую дверь бокса, кислород в моих легких внезапно закончился.

Там был он.

Черный байк стоял на подкате, разобранный, похожий на вскрытое анатомическое пособие. А рядом, по пояс раздетый, сидел человек. Его спина была исчерчена шрамами — не хирургическими, ровными и чистыми, а грубыми, рваными, как следы от когтей зверя. Мышцы перекатывались под кожей, испачканной в масле и саже.

Он обернулся не сразу. Сначала я услышала его дыхание — тяжелое, сбитое. А потом он поднял голову.

Его глаза. Цвета мокрого асфальта после грозы. В них не было сочувствия к заблудившейся девочке. В них была насмешка.

— Клиника закрыта, док. Или ты по адресу? — его голос, хриплый и низкий, прошел сквозь меня как электрический разряд.

— У меня... у меня колесо, этот дрожащий тон.— я запнулась, ненавидя себя за
— Пожалуйста, мне нужна помощь.

Он медленно поднялся. Высокий, опасный, совершенно чужой. Рома подошел ко мне так близко, что я почувствовала исходящий от него жар. Запах бензина, табака и чего-то еще — дикого, первобытного. Это был запах опасности, на которую у меня не было антидота.

— Помощь? — он окинул взглядом мою дорогую блузку, мой пучок, мою стерильную правильность. — Ты хоть знаешь, где
находишься, Громова? Здесь не лечат. Здесь добивают.

Он знал мою фамилию. Холод прошел по позвоночнику.
Откуда?

Рома протянул руку и коснулся пряди моих волос, выбившейся из прически. Его пальцы со сбитыми костяшками оставили на светлой ткани моего воротника черное пятно масла. Моя «стерильность» была осквернена одним его касанием.

— Твой пульс,— прошептал он, склоняясь к самому моему уху. — Он слишком быстрый для хирурга. Ты либо боишься, либо хочешь, чтобы я не отпускал эту прядь.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Моё сердце, которое отец учил выключать, сейчас работало на пределе. Это была реакция отторжения — мой организм кричал мне бежать, но ноги врастали в грязный бетонный пол.

— Садись в машину, анатом, — он вдруг резко отстранился, и мне стало холодно без его жара. — Сделаю я твое колесо. Но помни: я никогда не помогаю бесплатно. Однажды я приду за залогом.

Я смотрела, как он берет инструменты своими огромными руками, и понимала: протокол нарушен. Я занесла в свою жизнь вирус, который невозможно вырезать скальпелем.

Когда я позже уезжала оттуда, в зеркале заднего вида я видела его силуэт на фоне огней бокса. Рома не смотрел мне вслед.

Он уже знал, что я вернусь. Что я уже зависима от этого страха, который он впрыснул мне в кровь.

Я приехала домой, и тишина квартиры показалась мне невыносимой. Я терла шею там, где он почти коснулся кожи, но запах бензина не уходил. Он впитался в мои поры.

В ту ночь я впервые не смогла заснуть. А в четыре утра мой телефон на тумбочке тускло мигнул уведомлением...