Глава 7

Хавьер сдержал обещание и в течение следующих нескольких месяцев их закружил вихрь поездок. Алёна едва успевала складывать впечатления в памяти.

Они мчались на его мотоцикле по извилистым дорогам, уводящим то в горы, то к озёрам. Пересекали бесконечные зелёные холмы, миновали плантации кофе, вдыхали аромат влажной земли после дождя.

Они снова были на озере Атитлан, но на этот раз Хавьер повёз её в маленькие деревушки на берегах. Каждая была особенной. Женщины там ходили в традиционных хуипилях — ярких тканых блузах с узорами, уникальными для каждого племени. Алёна узнала, что Гватемала — страна не одного языка, а двадцати пяти. И хоть испанский — официальный, в этих местах многие говорят только на языках майя. Порой жители соседних деревень даже не понимают друг друга.

Алёна смотрела на женщин в синем и бордовом, на стариков в соломенных шляпах, на детей, бегущих босиком по пыльным улочкам, — и понимала: она видит Гватемалу настоящую, не открытку для туристов.

Они ели там свежие тамалес с курицей и соусом пипиан, пили ароматный кофе, купленный прямо у местных фермеров.

Затем была Шела — город, который Алёна успела полюбить с первого визита. Они гуляли по центральной площади, слушали уличных музыкантов, заходили в старинные кофейни.

Но самым ярким приключением стал выезд на Карибское побережье, в Ливингстон. Городок встретил их ритмами гарфуна и запахами кокосового супа с морепродуктами. Здесь всё было не похоже на привычную Гватемалу: африканские мотивы, яркие дома, улыбки людей, говорящих на смеси испанского, английского и гарфуна.

— Ты видишь, cariño? — сказал Хавьер, показывая на пляж, где рыбаки чинили сети. — Вот она, другая Гватемала.

Они катались по реке на катере, потом взяли водный мотоцикл и мчались по гладкой воде, брызги солёной реки летели в лицо, смех Алёны разносился эхом.

Недалеко от Ливингстона стояла единственная крепость Гватемалы — Сан-Фелипе. Каменная, суровая, когда-то защищавшая страну от пиратов. Алёна с любопытством бродила по узким коридорам, заглядывала в бойницы, представляла, как когда-то отсюда палили пушки по вражеским кораблям.

— Представь, сколько историй хранят эти стены, — сказала она, проводя рукой по холодному камню.

— Много крови, много страсти... как у нас, ¿verdad? — шутливо ответил Хавьер, обняв её за талию.

Они сделали десятки фото, а потом сидели на крепостной стене, глядя, как закат окрашивает реку в золото.

Вновь и вновь на мотоцикле они проносились по живописным дорогам в разные части страны, Алена тщетно старалась запомнить причудливые названия городков, которые они посещали, и где они находятся:

Чичикастенанго (Chichicastenango), куда они попали в рыночный день — это настоящий взрыв красок: тканые huipiles, резные маски, горы специй и трав, старинная церковь Санто Томас с плитами, сохранившими языческое наследие. Алёна с восхищением слушала зазыв торговцев и чувствовала, как язык начинал оживать — её словарный запас, пусть не сразу, но всё же помогал. Рядом мальчики распевали мелодии, а воздух трепетал от призывов "¡Mira! ¡Mira!"

Семук-Чампей (Semuc Champey) — это магия из природного моста и террас из бирюзовых бассейнов, будто вырезанных водой из камня. Алёна взбиралась до смотровой площадки и, запыхавшись, смотрела на лес, у которого по краям рассыпались каскады. Они купались, а её тревоги смывались с прохладой воды.

Водопады «Сьете Альтарес» (Siete Altares) — серия каскадов в джунглях, где была возможность прыгнуть в прозрачные бассейны и почувствовать себя в раю.

Иной раз раз их путь лежал через ранчо, где коровы и быки мирно бродили вдоль дорог — настоящая сельская гватемальская сцена, где запах свежей травы смешивался с жаром двигателя.

Они посетили Ескипулас (Esquipulas), известный своей basilica'ой, куда стекались паломники со всей Центральной Америки — мощное духовное место, скромное и величественное одновременно.

В Рабинале (Rabinal) Алёна увидела мощную барочную церковь и местных жителей, хранящих народный эпос, танцы, посвящённые легендарной битве майя — это настоящее культурное наследие.

А в Сальхаха (Salcajá) её поразил самый старый собор Центральной Америки и местные женщины, которые ткут са'ли традиционные, — они словно ткали историю своими руками.

Каждое место оставляло след в её душе:

В Антигуа — чувство истории и тихой элегантности;

В Семук-Чампе — целительное прикосновение воды и живого камня;

В Чичикастенанго — ярость цвета и ритм народной жизни;

В Чиласко — власть природы и высота скал;

В Рабинале — глубина легенд;

В Ескипуласе — вера, которая объединяет;

В Сальхаха — искусство, передаваемое поколениями.

Поездка в Тикаль была для Алёны чем-то особенным. Она ждала этого дня с того момента, как Хавьер впервые рассказал ей про древний город майя. «Ты не представляешь, насколько это величественно», — сказал он тогда, и эти слова запали ей в душу.

Когда они вошли в национальный парк, её буквально накрыло ощущение чего-то нереального. Влажный воздух, пропитанный запахом тропических растений, крики обезьян, щебет экзотических птиц — всё это смешивалось в какой-то магический фон. Узкие тропинки вели глубже в джунгли, и вдруг — она увидела первую пирамиду.

— Боже... — только и смогла выдохнуть Алёна, замирая перед громадным каменным сооружением, которое словно выросло из самой земли.
— Это только начало, mi amor, — улыбнулся Хавьер, взяв её за руку. — Ждёт много сюрпризов.

Они медленно шли от одного храма к другому, стараясь не торопиться, чтобы прочувствовать атмосферу. Алёна то и дело останавливалась, трогала шероховатый камень, покрытый мхом, представляя, что когда-то по этим ступеням поднимались жрецы, правители, простые жители.

— Представляешь, здесь тысячи лет назад кипела жизнь. Они строили это без современной техники, всё вручную... А мы думаем, что у нас жизнь тяжёлая, — сказала она, подняв взгляд на пирамиду, уходящую в небо.
— И при этом — их цивилизация исчезла, а эти камни остались, — добавил Хавьер. — Это напоминает, что всё временно. Кроме любви.
Он посмотрел на неё, и она улыбнулась — такие слова она точно запомнит.

Самым захватывающим моментом был подъём на Храм IV, самый высокий в Тикале. Ступени крутые, сердце колотится, ноги дрожат, но Алёна упрямо поднималась. Хавьер шёл рядом, подбадривая её:
— Vamos, mi amor, ещё чуть-чуть! Вид сверху стоит того.

И действительно, когда они оказались на вершине, перед ними раскинулась бескрайняя зелёная волна джунглей, из которой едва-едва выглядывали верхушки других пирамид. Туман стелился по кронам, солнце пробивалось сквозь облака, а где-то вдали раздавался крик туканов.

Алёна стояла, затаив дыхание.
— Я никогда не видела ничего подобного... Это как попасть в другой мир, Хавьер.
— Bienvenida a mi mundo, — ответил он тихо и обнял её за плечи.

Они сидели на вершине почти час, не спеша спускаться. Разговаривали о том, как мало на самом деле нужно человеку для счастья: воздух, природа и тот, кого любишь рядом.

— Представляешь, — вдруг сказала Алёна, — когда-то здесь тоже были влюблённые. Может, сидели так же, смотрели на этот лес. Только они думали, что мир никогда не изменится.
— А он изменился, — кивнул Хавьер. — Но, может, чувства — они вечны.

К вечеру они вернулись к входу, усталые, с ногами, гудящими от километров пути, но безмерно счастливыми. Алёна чувствовала, что эта поездка останется в её сердце навсегда.

Путешествие стало её медитацией, способом ощущать Гватемалу не как гостя, а как часть этого пёстрого и древнего мира. И больше всего её радовал взгляд Хавьера, когда она восторженно рассказывала о каждом открытии: он жил этим моментом вместе с ней.

Посреди череды ярких путешествий всегда были дни, когда жизнь резко замедлялась. Хавьер уезжал в офис или в командировку, иногда на день, а иногда и на два. Алёна оставалась одна в доме — просторном, красивом, но всё равно ощущавшемся как клетка.

Она была натурой активной, не привыкшей сидеть на месте. В Москве её дни всегда были расписаны: работа, встречи, спортзал, любимые заведения. Здесь же — тишина. Максимум, что у неё было: уроки испанского по Zoom, уборка, готовка. И тишина, от которой звенело в ушах.

Иногда, глядя в окно на зелёные пальмы и цветы, она думала: «Как красиво... но как же скучно. Я даже в магазин не могу сходить пешком, потому что здесь просто негде ходить. И даже если я дойду до той дороги — меня там собьёт первый грузовик. Великолепно».

— Ну что, как прошёл твой день, cariño? — спрашивал вечером Хавьер, возвращаясь с работы, обнимая её сзади.

— Отлично, — отвечала она с лёгкой улыбкой, — я успела убрать весь дом, выучить три новых испанских глагола и поговорить с холодильником. Он, кстати, хороший слушатель.

Хавьер смеялся, но взгляд его задерживался на её лице чуть дольше обычного. Он видел, что ей трудно.

Чтобы хоть как-то компенсировать нехватку движения, Алёна начала заниматься дома. Хавьер купил ей гантели, коврик, даже степ-платформу. С утра она выходила гулять по территории кондоминиума, час-полтора, в наушниках — то аудиокниги, то подкасты по испанскому.

Но это было не то. Она скучала по нормальной жизни, по возможности просто выйти в кафе, посидеть за чашкой капучино, по живому общению.

Общение теперь было только через экран: звонки родителям, подругам, бесконечные голосовые сообщения, фотографии. Она часами переписывалась с лучшей подругой, но всё равно чувствовала: это не заменяет того, чтобы сидеть вдвоём в любимом кафе и обсуждать всё на свете.
«Неужели я стану человеком, который разговаривает только с котом? Хотя даже кота у меня здесь нет...» — грустно усмехалась она про себя.

Хавьер всё время повторял:

— Терпи чуть-чуть, mi amor, скоро купим тебе машину, и ты будешь ездить в спортзал, куда захочешь.

И она терпела. Но пока спортзал был недоступен, а дома спорт не приносил того удовольствия, что раньше, Алёна ощущала пустоту.

Дефицит общения тоже давал о себе знать. Хавьер ее уверял, что Мария — жена его брата — намеревается стать ее лучшей подругой. Но это так и не произошло. Они виделись иногда, обменивались вежливыми фразами, но разговор не клеился. Общих тем не было.

А ещё Алёну смущало, что Мария, несмотря на доброжелательность, всегда обещала помочь, если она о чём-то просила, но потом... просто исчезала. И это повторялось каждый раз.

Неприятным открытием для Алены был поход в салон красоты. Алёна была ухоженной девушкой, для которой аккуратный маникюр, ресницы, прическа — не роскошь, а норма. Здесь же попасть в салон было целой историей: без машины никак. А когда она всё-таки добралась до одного, вышла оттуда с комом в горле. Бьюти - услуги явно не были сильной стороной Гватемалы.
— Господи... Это не маникюр, а... пытка какая-то, — думала она, глядя на свои руки. *— И за это я ещё заплатила... Ладно, забудем про ногти. Про ресницы тоже.. И вообще забудь, что когда - то выглядела человеком..."

Несмотря на все трудности, в жизни появлялись и светлые моменты. Хавьер действительно постарался сгладить неприятный осадок после первой встречи с матерью. Он сам предложил поехать к ней через несколько дней, и Алёна тщательно подготовилась. Она написала небольшой рассказ о себе на испанском, репетировала его несколько раз перед зеркалом, проверяя произношение по словарю и приложениям.

Когда они приехали, Алёна решилась и произнесла выученный текст, рассказывая, кто она, чем увлекается и как рада знакомству. Голос слегка дрожал, но она говорила уверенно. Мама Хавьера, пожилая, изящная женщина с внимательными глазами, слушала, слегка наклонив голову, и на её лице впервые появилась теплая, настоящая улыбка.

— Muy bien, muy bonito, — сказала она, коснувшись руки Алёны. И это прикосновение казалось для Алёны подтверждением: лёд тронулся.

После этого всё изменилось. Конечно, языковой барьер оставался, ведь испанский у Алёны был на уровне начальных фраз, а английский у матери Хавьера — на уровне «hello, how are you». Но с того дня мама всегда интересовалась её самочувствием, звала в гости, иногда даже строго спрашивала Хавьера:

— А почему ты до сих пор не купил ей машину? А спортзал? Ты же обещал!

Эти слова заставляли Алёну улыбаться — неужели она действительно стала важной для этой семьи?

И всё же каждое семейное собрание оставалось для неё испытанием. Собирались обычно у брата Хавьера: он, его жена Мария, мама, и они вдвоём с Хавьером. Мария была вежлива, но по-прежнему далека, а с мамой, несмотря на тепло, говорить было трудно. Испанский казался стеной. Алёна уходила с таких встреч опустошённой.

«Они милые, правда милые... но я там как чужая. Я просто сижу, улыбаюсь, а внутри тихо умираю от скуки и одиночества. Никому ведь даже в голову не приходит заговорить на английском ради меня», — думала она каждый раз, возвращаясь домой.

Но больше всего больно было оттого, что именно Хавьер, единственный, кто мог помочь, на практике не помогал.
Да, он обещал:

— Mi amor, завтра начнём говорить только по-испански. Ты будешь быстро прогрессировать.

Но «завтра» всегда наступало, а разговоры снова были на английском. У Хавьера не хватало терпения ждать, пока она подберёт слова.

И только на семейных вечерах он вдруг менялся.
— Сегодня ты говоришь только по-испански, ¿sí? — строго шептал он ей, прежде чем войти.

Алёна в такие моменты чувствовала, как глаза наполняются слезами.
«Как?! Как я могу говорить на языке, на котором я не живу? У меня нет друзей здесь, я не общаюсь ни с кем. Ты единственный, с кем я могла бы практиковать, но ты не делаешь этого! А сейчас... сейчас ты требуешь от меня невозможного».

После очередного такого вечера, когда они возвращались домой в тишине, Алёна больше не выдержала.

Она сняла туфли у двери, молча прошла в гостиную и села на диван. Хавьер заметил её отстранённый взгляд.

— Alena, ¿qué pasa? Ты была очень тихой.

— Тихой?! — она вскинула голову. — А что ты хочешь, чтобы я делала? Кричала от радости, что сижу там, как мебель? Мне скучно, мне обидно, я вообще не понимаю, о чём они говорят! А ты... ты же знаешь, что я учу язык одна. Ты же обещал помогать, обещал практиковать. Где это всё?!

Хавьер замер, не ожидая такого напора.

— Я стараюсь...

— Ты стараешься? Ты заставляешь меня говорить на языке, который я не знаю! Думаешь, это приятно? Давай проведём эксперимент, хочешь? Ты учишь русский пару недель по приложению, пару уроков с репетитором, а потом я тебя привожу в Москву, и говорю: "Сегодня ты говоришь только по-русски!"

Она резко поднялась, глядя ему в глаза.

— Ты представляешь, как это будет? Каково сидеть среди людей, которые смеются, обсуждают всё на свете, а ты даже не можешь слово вставить?!

Хавьер открыл рот, но так и не нашёл, что ответить. Только через минуту подошёл, обнял её за плечи.

— Lo siento, mi vida... Прости. Ты права. Я был неправ. Я больше никогда ничего подобного не скажу. Я все буду переводить тебе, и я обещаю, что помогу тебе с испанским.

Она глубоко вздохнула и отстранилась. Ей хотелось верить, что он понял.

правда?

смотри! смотри!

Вперед, любимая

Добро пожаловать в мой мир

милая

Очень хорошо!

Что случилось

Мне жаль, жизнь моя