Часть 1. Точка невозврата

Глава 1. Лучшие подруги
Москва, 2021 год. Раннее утро в «Хрустальном» всегда пахло одинаково: смесью свежезалитого льда, резкого холода и дорогого парфюма тренеров, который еще не успел выветриться с вечерней тренировки.

Анна Щербакова приехала на каток, когда город еще только начинал ворочаться в серых сумерках. В свои семнадцать она была воплощением утонченности. Хрупкая, с фарфоровой кожей и внимательным, глубоким взглядом, она казалась случайной гостьей из другой эпохи — эпохи балов и неспешных разговоров. Вне льда Аня была тихой и скромной, почти незаметной, но те, кто знал её близко, видели, как она расцветает в кругу друзей, превращаясь в остроумную, светлую и невероятно теплую девушку.

На льду она была одна. Пока трибуны пустовали, Аня работала над тем, что любила больше всего — над магией скольжения. Её коньки почти не издавали звука, когда она выписывала сложные дуги и петли. Дорожка шагов в её исполнении напоминала каллиграфию на белом листе. В каждом движении рук, в каждом повороте головы читалась история. Она оттачивала хореографию, добиваясь того самого «цветения», за которое её обожали судьи.

Но внутри Ани жил страх. Холодный и липкий, он просыпался каждый раз, когда нужно было заходить на четверной прыжок. Она знала, что без них в современном фигурном катании делать нечего, но после нескольких болезненных падений её тело словно ставило блок. «Это просто прыжок», — шептала она себе, но ноги становились ватными.

— Опять мучаешь дорожки, Ань? — раздался звонкий, уверенный голос.

К борту подошла Александра Трусова. Её ярко-красные волосы, собранные в тугую косу, казались единственным ярким пятном в монохромном зале. Саша была полной противоположностью Ани: огонь, напор, безудержная энергия. «Русская ракета» не знала слова «не могу», но она знала Аню лучше всех.

— Они должны быть идеальными, Саш, — улыбнулась Аня, подъезжая к подруге.

— Они и так идеальные. А вот твои мысли — нет, — Саша перепрыгнула через бортик и ловко приземлилась на лед. — Я же вижу, как ты смотришь на ту сторону площадки, где мы обычно прыгаем лутцы. Ты боишься не падения, Ань. Ты боишься самого полета.

Аня опустила глаза. С Сашей не нужно было притворяться.
— Иногда мне кажется, что лед ждет, когда я ошибусь.

— Глупости. Лед тебя любит, — Саша подъехала ближе и положила руку ей на плечо. — Просто забудь о том, что это «четверной». Представь, что это просто три с половиной оборота, которые чуть-чуть затянулись. Я буду рядом. Давай, попробуй зайти со мной в паре.

Они сделали несколько кругов, и Аня почувствовала, как уверенность Саши перетекает в неё. Рядом с Трусовой невозможно было оставаться слабой.

Вскоре каток начал заполняться. Пришли остальные фигуристы, и атмосфера мгновенно накалилась. В раздевалке и на льду появилась Камила Валиева. Пятнадцатилетняя Камила, только что вышедшая из юниоров, была феноменом. Она была удивительно доброй и светлой девочкой, всегда готовой помочь или подбодрить, но на льду она превращалась в совершенную машину. Её прыжки были высокими, а растяжка — за гранью человеческих возможностей.

Когда на каток вышла Этери Георгиевна Тутберидзе, в зале воцарилась звенящая тишина. Она окинула группу своим фирменным взглядом, в котором читалось требование абсолютного совершенства.

— Присаживайтесь, — коротко бросила она. Девочки собрались у бортика. — Скоро чемпионат мира. У нас есть только две квоты для нашей группы. Вы все сильные, но поедут лучшие. Те, кто покажет стабильность и характер.

Аня почувствовала, как сердце пропустило удар. Саша была спокойна — её технический арсенал делал её место в сборной почти гарантированным. Камила была в невероятной форме. Ане же предстояло доказать, что её «хрустальность» — это не хрупкость, а прочность закаленного стекла.

Тренировка началась. Это был час изнурительного труда. Камила летала по льду, исполняя сложнейшие каскады с такой легкостью, будто на неё не действовала гравитация. Она улыбалась Ане после каждого удачного прыжка, искренне радуясь за подругу.

Аня зашла на четверной флип. В голове всплыли вчерашние падения. Она «сдвоила» прыжок.
— Еще раз, Щербакова! — крикнула Этери со своего места. — Не балет пришла танцевать. Прыгай!

Второй раз — падение на бок. Больно, обидно. Аня поднялась, отряхивая лед, и поймала взгляд Саши. Трусова кивнула ей, мол, «спокойно, работаем».

Когда основная тренировка закончилась и тренеры ушли в методический кабинет, лед опустел, но Аня и Саша остались. Камила тоже задержалась, чтобы откатать лишний раз вращение, но, заметив, что старшие девочки начинают «секретную» работу, деликатно попрощалась и ушла.

— Слушай меня, — Саша взяла Аню за руки. — Ты слишком много думаешь о технике. Твоё тело всё знает. Давай сделаем так: я захожу на лутц прямо перед тобой. Ты просто следуй за моей косой. Не смотри на лед, смотри на мои волосы. Как только я вылетаю — прыгаешь ты.

Это была безумная затея, но Аня согласилась. Они разогнались. Ветер засвистел в ушах. Саша ушла вверх, её красная коса взметнулась, как знамя. Аня, не давая страху ни секунды, оттолкнулась следом. Миг невесомости... Группировка... И чистейшее приземление.

— Есть! — закричала Саша, едва не сбив Аню с ног в объятиях. — Видела? Ты можешь!

Аня стояла, тяжело дыша, и на её лице расцвела та самая редкая, сияющая улыбка. Страх не исчез совсем, но он стал управляемым.

Вечер окутал Москву огнями. Девочки, уставшие, но довольные, решили устроить «ночевку» у Саши. Родители Трусовой были не против — они знали, как важна поддержка в этот период.

Квартира Саши была наполнена жизнью. Едва они переступили порог, их атаковали собаки Саши. Тина, Лана и остальные питомцы крутились под ногами, требуя ласки.

— Осторожно, не наступи на Лану! — смеялась Саша, пытаясь снять кроссовки.

Они заварили огромный чайник травяного чая и устроились на широком диване в комнате Саши. На стенах висели медали и плакаты, но сейчас они казались просто фоном для их дружбы. Аня закуталась в мягкий плед. Здесь, в уютной домашней обстановке, она снова стала той самой семнадцатилетней девочкой, которая любит читать книги и мечтать.

— Знаешь, Саш, — тихо сказала Аня, глядя на пар над чашкой. — Иногда мне страшно, что если я не попаду на этот чемпионат, всё закончится. Весь этот труд...

— Ничего не закончится, — отрезала Саша, почесывая Тину за ухом. — Ты — Анна Щербакова. Ты трижды чемпионка России. Ты умеешь бороться так, как никто другой. А этот страх... Мы его просто перепрыгнем. Обещай мне, что завтра на тренировке ты не будешь смотреть на Этери. Смотри на меня.

— Обещаю, — Аня прислонилась головой к плечу подруги.

Они проболтали до глубокой ночи. Обсуждали всё на свете: от новых программ до того, какое платье Аня хочет сшить для выпускного. В этот момент не было никакой конкуренции, не было двух квот на троих, не было жесткого льда «Хрустального». Были только две подруги, одна из которых была огнем, а другая — светом.

Засыпая под мерное сопение собак, Аня чувствовала, что завтрашний день будет другим. Она знала, что на льду она будет не одна. За её спиной будет стоять рыжая девчонка, которая верит в неё больше, чем она сама. И это была самая главная победа, которую не оценит ни один судья, но которая сделает её чемпионкой мира.

Глава 2. Плевать на нее
После той памятной ночевки в «Хрустальном» словно сменился климат. Лед перестал быть врагом для Ани Щербаковой. Каждое утро начиналось по одному сценарию: Саша Трусова, огненно-рыжая и неутомимая, брала Аню под опеку еще до того, как на каток заходил первый тренер.

— Плечи ровнее, Ань. Не зажимайся. Ты не на эшафот идешь, ты идешь в небо, — твердила Саша, наблюдая за заходами подруги на четверной флип.

Возвращение прыжка после страха — это не только физика, это тонкая психология. Нужно было заново приучить мозг к бешеному вращению, к перегрузкам, от которых темнеет в глазах. Саша была жестким наставником. Она не позволяла Ане жалеть себя. Если Аня падала, Саша не бежала утешать — она просто указывала на техническую ошибку и гнала на новый заход. И это работало. Скромная и тихая Аня внутри скрывала стальной стержень, который Саша планомерно закаляла.

К середине февраля Аня уже не просто «вываливала» прыжок, она начала его выезжать. Чисто, с тем самым фирменным щербаковским изяществом. Её форма возвращалась с пугающей для конкурентов скоростью. Она снова стала той самой «Ангельской Аней», которая одним взглядом заставляла трибуны замирать, но теперь за этим ангельским образом стояла мощь четверного флипа.

За всем этим процессом из угла катка внимательно наблюдала Камила Валиева.

В свои пятнадцать Камила была любимицей публики и судей. Её называли «совершенством», «девочкой на шаре». Она привыкла к тому, что её доброта и кроткий нрав делают её всеобщей любимицей. Но фигурное катание — это спорт одиночек, где за каждой улыбкой скрывается расчет.

Камила видела, как Аня и Саша сблизились. Она видела их секретные тренировки, их перешептывания в раздевалке, их взаимную поддержку. И внутри маленькой, «милой» Камилы начало прорастать незнакомое ей доселе чувство — жгучая, холодная зависть. Раньше она была уверена в своем лидерстве. Она была новой звездой, которая должна была затмить всех. Но теперь, глядя на то, как Аня штампует четверные, Камила понимала: её место на чемпионате мира под угрозой.

«Почему они ей помогают? Почему Саша не со мной?» — эти мысли крутились в голове Валиевой, пока она отрабатывала свои вращения. Внешне она оставалась всё той же доброй девочкой. Она подходила к Ане после удачных прокатов, обнимала её, говорила: «Анечка, ты такая молодец!». Но глаза Камилы оставались холодными. Она начала замечать каждую ошибку Щербаковой, втайне надеясь, что страх вернется к Анне, что она сорвется.

Давление росло. До объявления состава на чемпионат мира оставалось всего несколько дней. Камила начала тренироваться на износ. Она хотела показать Этери Георгиевне, что она — абсолютный номер один, что её нельзя оставлять за бортом. Но чрезмерное усердие привело к нервозности. На одной из общих тренировок Камила сорвала каскад и, уезжая к бортику, бросила мимолетный, полный яда взгляд в сторону смеющихся Ани и Саши. Это была лишь секунда, но Аня её поймала. В этот момент она поняла: дружба в «Хрустальном» — вещь хрупкая, как сам лед.

Наконец, наступил день «икс».

Утренняя тренировка прошла в гробовой тишине. Даже обычно громкая Саша Трусова была сосредоточена. Аня чувствовала, как дрожат кончики пальцев, но заставляла себя дышать ровно. Камила выглядела как натянутая струна — её улыбка казалась приклеенной к лицу.

Этери Георгиевна Тутберидзе вышла на лед в середине занятия. Она не стала дожидаться конца тренировки. Жестом она подозвала всех к центру катка. Группа замерла. Музыка была выключена. Только тяжелое дыхание спортсменок нарушало тишину.

Этери стояла, скрестив руки на груди. Её взгляд был непроницаем.

— Мы долго анализировали ваши прокаты за последний месяц, — начала она холодным, ровным голосом. — Стабильность, технический контент и, что самое важное, умение справляться с давлением в критический момент.

Камила чуть подалась вперед, её пальцы судорожно сжимали край куртки. Аня почувствовала, как Саша незаметно коснулась её локтя своей рукой. Это мимолетное касание дало Ане сил.

— На чемпионат мира от нашей группы поедут двое, — продолжила Тутберидзе. — Это окончательное решение тренерского штаба. Первая — Александра Трусова. Её сложность не вызывает сомнений.

Саша выдохнула, на секунду прикрыв глаза. Она это знала, но услышать официальное подтверждение было важно.

— Вторая квота... — Этери выдержала паузу, которая показалась вечностью. — Анна Щербакова. Аня, ты доказала, что умеешь возвращаться тогда, когда в тебя уже никто не верит. Твоя форма сейчас — лучшая за сезон.

Мир вокруг Ани словно взорвался миллионами искр. Она не могла поверить. Все те ранние подъемы, падения, слезы в подушку и жесткие слова Саши — всё это было не зря. Она едет! Она снова в строю!

— Аня! — Саша не выдержала и сгребла подругу в охапку, забыв о строгом протоколе тренировок Этери. Они закружились на льду, две сильные, счастливые девушки, которые вместе прошли через этот ад.

А что же Камила?

Для пятнадцатилетней Валиевой эти слова прозвучали как приговор. Мир, где она была безупречной и неприкасаемой, рухнул. Шок был настолько сильным, что на секунду её лицо исказилось от настоящей, нескрываемой боли и обиды. Она была сильнее технически, она была моложе, она была «будущим». Как они могли выбрать «старую» Аню?

Но Камила была отличной ученицей в школе Тутберидзе. Она знала, что камеры и глаза тренеров всегда следят за реакцией. Через долю секунды маска «милой девочки» вернулась на место.

— Девочки, поздравляю! — громко сказала Камила, подъезжая к ним. Она широко улыбалась, её глаза сияли (или это были слезы, которые она выдавала за радость?). — Вы такие умнички! Я так за вас рада! Сашка, Анечка, вы заслужили!

Она обняла сначала Сашу, потом Аню. Её объятия были крепкими, почти слишком крепкими.

— Спасибо, Камил, — тихо ответила Аня, глядя ей прямо в глаза. Она видела, что за этой улыбкой скрывается буря. Ей стало немного жаль Камилу, ведь она сама знала, каково это — быть на грани исключения. — Ты еще успеешь свое взять, ты же невероятная.

— Конечно, — Камила кивнула, не переставая улыбаться. — Я буду болеть за вас у телевизора!

Когда тренировка закончилась, Камила первой ушла в раздевалку. Она шла быстро, не оборачиваясь. Аня и Саша остались на льду еще на пару минут.

— Ты видела её лицо? — шепнула Саша, когда они отъехали подальше от остальных.

— Она расстроена, это нормально, Саш, — Аня старалась быть объективной.

— Нет, Ань. Это не просто расстройство. Это злость. Будь осторожна. В нашем спорте «милые» девочки кусают больнее всего. Но сегодня... плевать на нее, сегодня забудь об этом. Мы едем в Швецию!

Вечером, сидя в раздевалке, Аня долго смотрела на свои коньки. Она победила свой страх. Она вернула свой флип. И, что самое важное, она сохранила верного друга в лице Саши. Впереди был чемпионат мира, впереди была неизвестность, но сейчас Аня Щербакова чувствовала себя самой счастливой семнадцатилетней девушкой в мире. Она знала, что её «рассвет» только начинается, и никакой лед, никакая зависть не смогут погасить этот свет.

А Камила Валиева в это время стояла в пустом коридоре «Хрустального», глядя на список состава сборной на доске объявлений. Её пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Доброта закончилась. Началась настоящая война за лидерство, и в этой войне Камила больше не собиралась быть «просто милой». Но это была уже совсем другая история.

Глава 3. А я маленькая сволочь, а я маленькая дрянь.

Дверь раздевалки захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отрезав Камилу от ликующего гула коридора. В ту же секунду маска «ангельской девочки» осыпалась, как дешевая штукатурка. Камилу вырвало прямо в раковину — желчью и непереваренным страхом. Её тошнило от самой себя, от того паточного, приторного голоса, которым она только что говорила поздравления.

«Идиотка! Какая же ты никчемная идиотка!» — кричал внутренний голос, перекрывая шум воды.

Она подняла голову и посмотрела в зеркало. На неё глядело чудовище с расширенными зрачками и мертвенно-бледной кожей. Камила ненавидела это лицо, но еще больше она ненавидела Щербакову. Эта «хрупкая Анечка», эта «фарфоровая принцесса» с её вечно печальными глазами и фальшивым благородством... Камиле хотелось содрать эту кожу с её лица. Откуда в пятнадцатилетней девочке могло взяться столько черной, концентрированной ненависти? Это чувство заполняло её легкие вместо кислорода, оно пульсировало в висках тяжелым свинцом.

Квота. Её законная квота уплывала к этой... к этой твари, которая еще месяц назад не могла собрать ноги в кучу. Камила не собиралась отдавать своё будущее. Она не для того ломала себя на тренировках, чтобы смотреть, как Щербакова забирает её триумф. В голове созрел план — холодный, дьявольский, не имеющий ничего общего со спортом.

— Ты не поедешь, Аня, — прошептала Камила своему отражению, и её губы искривились в жуткой, ломаной усмешке. — Я сотру тебя в порошок.

Она достала телефон. Её пальцы, еще минуту назад дрожавшие, теперь были твердыми как лед. Короткое сообщение человеку, который за деньги готов был решить любую «проблему» — тихо и грязно. Камила рассмеялась, и этот смех, лишенный человечности, эхом отразился от кафельных стен пустой раздевалки.

В это время Аня и Саша, окрыленные счастьем, выходили из «Хрустального». Мир казался им огромным и добрым. Саше срочно требовались новые наколенники и перчатки — старые уже превратились в лохмотья от бесконечных падений на четверных. Они зашли в спортивный магазин, долго выбирали экипировку, смеялись над какими-то глупостями, строили планы на Стокгольм. Саша была в ударе, её энергия била через край, и Аня грелась в лучах этой уверенности.

— Ну всё, Анька, завтра начинаем пахать как не в себя! — Саша обняла подругу на прощание у метро. — До завтра!

— До завтра, Саш! — Аня помахала ей рукой.

Ей нужно было пройти всего несколько кварталов до дома. Но вечерняя Москва сегодня выглядела иначе. Туман, тяжелый и липкий, опустился на улицы, поглощая свет редких фонарей. Город казался огромным склепом. Аня свернула на узкую улицу, срезая путь. Здесь не было машин, не было случайных прохожих. Только глухие заборы строек и мертвые окна старых пятиэтажек.

Воздух стал ледяным. Аня плотнее закуталась в куртку. Тишина здесь была неестественной, давящей. Слышен был только хруст снега под её ботинками. И вдруг... еще один звук. Хруст. Ритмичный. Тяжелый.

Аня остановилась. Сердце забилось где-то в горле. Сзади, метрах в двадцати, замерла темная тень. Огромный мужской силуэт, размытый в тумане. Аня прибавила шаг. Тень последовала за ней, не отставая ни на метр.

Страх, который она так долго подавляла на льду, вернулся, но теперь он был другим — первобытным, животным. Она побежала. Легкие обжигал морозный воздух, коньки в сумке за спиной тяжело били по лопаткам. Она видела впереди свет перекрестка, до него оставалось всего ничего...

— Помогите! — закричала она, но голос сорвался на хрип. Пустая улица проглотила её крик, как черная дыра.

Тяжелая рука в кожаной перчатке мертвой хваткой вцепилась в её плечо. Аню дернули назад с такой силой, что она едва не вывихнула руку. Её швырнули к обледенелой кирпичной стене.

Перед ней стоял мужчина. Его лицо скрывала глубокая тень капюшона, видны были только глаза — холодные, пустые, как у мертвой рыбы. От него пахло дешевым табаком и чем-то гнилостным.

— Слушай сюда, чемпионка, — прохрипел он, придавливая её предплечьем к стене так, что Аня начала задыхаться. — Завтра ты придешь к своей Тутберидзе и скажешь, что не можешь ехать. Придумай что хочешь: травма, болезнь, нервный срыв. Мне плевать.

— Кто... кто вы? — прошептала Аня, задыхаясь от ужаса. — За что?

Мужчина усилил давление. Аня почувствовала, как острые края кирпича впиваются в её спину через куртку.

— Если ты завтра не снимешься, я найду тебя. И тогда ты больше никогда не встанешь на коньки. Ты меня поняла, девочка? Никакого чемпионата мира. Скажешь, что не едешь. Иначе...

Он не договорил. Он просто смотрел на неё, и Аня поняла, что этот человек не шутит. Для него она не была великой фигуристкой, гордостью страны. Она была лишь помехой, которую нужно устранить. Он не сказал, кто его послал, но в его молчании скрывалась угроза пострашнее любых имен.

Мужчина резко разжал руки, и Аня, потеряв опору, рухнула на колени в грязный, перемешанный с реагентами снег. Сумка с коньками с грохотом упала рядом.

— Завтра. До полудня, — бросил он через плечо и растворился во мгле так же внезапно, как и появился.

Аня осталась лежать на земле. Холод пробирался под одежду, но она его не чувствовала. Её тело сотрясали беззвучные рыдания. Весь мир, который еще час назад сиял золотом, превратился в вонючую, темную яму. Она смотрела на свои руки — те самые руки, которыми она так изящно дирижировала на льду, и они казались ей чужими.

Мечта, к которой она шла через боль и переломы, теперь была отравлена. Она встала, пошатываясь, подхватила сумку. Колени саднили, сердце болело так, будто в него вогнали осколок льда.

Домой она шла, прижимаясь к стенам, вздрагивая от каждого шороха. Москва больше не была её городом. Она была ареной, где за её спиной кто-то уже вынес ей приговор. И самое страшное было в том, что завтра ей действительно придется выбирать: её жизнь или её мечта.

А в нескольких километрах от этого места, в уютной квартире, Камила Валиева спокойно пила чай, глядя на ночной город. Она знала, что Аня уже получила её «послание». И на душе у «милой девочки» было удивительно спокойно. Грязь на руках легко смывается, а победа остается навсегда.

Глава 4. Защитить любой ценой
Утро в «Хрустальном» началось не с привычного звука лезвий, режущих лед, а с тяжелой, удушливой тишины. Воздух в коридорах казался сгустившимся свинцом. Аня Щербакова вошла в здание, не поднимая глаз. Она не спала всю ночь. Каждое мгновение, когда она закрывала веки, перед ней всплывало лицо того мужчины и ледяной блеск его пустых глаз. Его голос, пропитанный табачным перегаром, до сих пор эхом отдавался в её сознании: «Я найду тебя».

Она чувствовала себя загнанным зверем. Каждая тень в коридоре казалась ей тем самым человеком. Страх за собственную жизнь был велик, но страх за то, что этот монстр может сделать с её семьей или близкими, был еще сильнее. Она знала правила этой грязной игры — если она не подчинится, пострадает не только её карьера.

Аня подошла к кабинету Этери Георгиевны. Рука дрожала, когда она коснулась дверной ручки. Сделав глубокий, болезненный вдох, она вошла.

В кабинете, кроме Тутберидзе, были Сергей Дудаков и Даниил Глейхенгауз. Они обсуждали музыку к программам, но при виде Ани замолчали. Её вид пугал: восковое лицо, синяки под глазами, губы, искусанные в кровь.

— Аня? Что случилось? — голос Этери был строгим, но в нем промелькнула нотка тревоги.

Аня сглотнула комок, который стоял в горле. Слова давались с трудом, словно она глотала битое стекло.

— Этери Георгиевна... я... я не могу ехать на чемпионат мира.

В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене. Каждое «тик-так» звучало как удар молота по наковальне.

— Что ты такое говоришь? — Этери медленно встала из-за стола. — Мы вчера утвердили состав. Ты в лучшей форме за всю историю.

— У меня... старая травма. И я чувствую, что не справлюсь психологически, — Аня врала, и эта ложь отравляла её изнутри. — Я приняла решение. Моя квота... она должна перейти к Камиле. Она готова лучше. Она заслужила это.

— Аня, ты бредишь? — Даниил Маркович сделал шаг к ней. — Какая травма? Ты вчера прыгала флип!

— Я всё сказала! — вдруг выкрикнула Аня, и этот крик был полон такого отчаяния, что тренеры отпрянули. — Пожалуйста, просто оформите документы. Я не еду.

Она выбежала из кабинета, не дожидаясь ответа. В коридоре она наткнулась на Сашу и Камилу. Они ждали начала тренировки.

Саша, увидев плачущую подругу, тут же бросилась к ней.
— Анька! Что случилось? Она тебя отругала? Что она сказала?

Аня посмотрела на Сашу. Перед ней был человек, который защищал её, который верил в неё. И именно Сашу она теперь должна была оттолкнуть, чтобы уберечь. Если тот человек увидит их вместе, если он решит, что Саша «слишком много знает»... Аня не могла этого допустить.

— Отвали от меня, Трусова! — Аня сорвалась на резкий, визгливый тон, который был ей совершенно не свойственен.

Саша замерла, её глаза округлились от шока.
— Ань... ты чего? Я просто...

— Ты просто лезешь не в свое дело! — Аня толкнула Сашу плечом, пытаясь пройти к раздевалке. — Твоя опека меня душит! Ты вечно со своими советами, со своими «прыгай, не бойся». Ты думаешь, ты лучше всех? Думаешь, я без тебя ничто? Да я видеть тебя не могу!

Саша стояла как вкопанная. Удар по лицу не был бы таким болезненным, как эти слова. Она видела, как Аня бежит к выходу, бросив сумку прямо на пол.

В этот момент Камила Валиева, стоявшая чуть поодаль, закрыла рот ладонями. Её глаза наполнились слезами — идеально срежиссированная реакция.
— Боже мой... Анечка... как же так? — прошептала Камила так, чтобы все слышали. — Саш, что с ней? Неужели она так из-за чемпионата? Она ведь... она только что сказала Этери, что я должна ехать вместо неё. Но я не хочу такой ценой! Это ужасно!

Камила подошла к Саше и попыталась положить руку ей на плечо, но Трусова резко дернулась. В голове Саши всё перемешалось. Аня, её тихая, добрая Аня, только что вылила на неё ушат грязи. Это было ненормально. Это было невозможно.

— Она не могла этого сказать, — прохрипела Саша. — Что-то случилось.

Саша сорвалась с места и побежала вслед за Аней. Она выскочила на улицу без куртки, в одной тренировочной форме. Ледяной ветер тут же впился в кожу, но она не чувствовала холода. Она увидела тонкую фигурку Ани, которая почти бежала в сторону метро, петляя между серыми домами.

— Аня! Стой! — закричала Саша, нагоняя её у старого сквера, заросшего колючим кустарником.

Аня обернулась. Её лицо было искажено гримасой боли и ужаса. Когда она увидела Сашу, её сердце сжалось. «Уходи, глупая, уходи!» — кричало всё внутри неё. Где-то там, в тени подворотни, ей померещился знакомый силуэт капюшона.

Саша схватила её за руки, пытаясь остановить.
— Аня, посмотри на меня! Что происходит? Тот бред, что ты несла в коридоре... я не верю ни единому слову! Кто тебя обидел? Кто угрожал? Расскажи мне, мы вместе пойдем к Этери, мы заявим в полицию!

— Ты ничего не понимаешь! — Аня попыталась вырваться, но хватка «Русской Ракеты» была стальной. — Отпусти меня, Трусова! Ты мне не подруга, слышишь? Ты просто конкурентка, которая притворяется доброй!

— Перестань врать! — Саша закричала ей прямо в лицо. — Я знаю тебя с детства! Ты не умеешь так ненавидеть! Расскажи мне правду!

Аня увидела, как из-за угла медленно выехала черная машина с тонированными стеклами. Она медленно поползла вдоль бордюра. Кровь застыла в жилах Ани. Это был конец. Если она сейчас не заставит Сашу уйти, они обе окажутся в беде.

— Правда в том, что ты мне надоела! — Аня вложила в эти слова всю оставшуюся ненависть к ситуации. — Твои четверные, твоя самоуверенность... Ты меня бесишь! Я ненавижу этот спорт, я ненавижу этот каток и я ненавижу ТЕБЯ! Держись от меня подальше! Если ты еще раз подойдешь ко мне, я сделаю так, что тебя вышвырнут из группы! Ты поняла?! Убирайся!

Аня с силой толкнула Сашу в грудь. Трусова, не ожидавшая такой ярости, пошатнулась и упала на колени на холодный асфальт.

— Аня... — прошептала Саша, глядя на подругу снизу вверх. Её глаза были полны не злобы, а невыносимой, смертельной обиды.

— Исчезни! — выкрикнула Аня и бросилась бежать прочь, не оглядываясь.

Она бежала, пока легкие не начало жечь огнем. Оказавшись в вагоне метро, она забилась в самый угол, прикрыв лицо руками. Она спасла Сашу. Она спасла себя. Но цена этой победы была слишком велика. Она только что убила свою мечту и единственного человека, который по-настоящему её любил.

А в это время в раздевалке «Хрустального» Камила Валиева медленно переодевалась. Она была одна. На её губах играла едва заметная, торжествующая улыбка. Она взяла телефон и набрала номер.

— Всё прошло идеально, — тихо сказала она в трубку. — Она снялась. Можешь исчезать. Деньги переведу вечером.

Она положила телефон в сумку и вышла на лед. Сегодня её тренировка должна была быть безупречной. Ведь теперь она была главной надеждой страны. И никто, абсолютно никто не должен был догадаться, какая тьма скрывается за её идеальным тройным акселем.

Мир вокруг «Хрустального» окончательно погрузился во мрак. Грязный снег, серые стены и разбитые сердца — такова была цена «совершенства», которое так ценила Этери Тутберидзе. И только Саша Трусова всё еще сидела на холодном асфальте, глядя на свои содранные ладони и не понимая, в какой момент их жизнь превратилась в этот кошмар. Она знала одно: Аня лгала. Но эта ложь была настолько тяжелой, что она раздавила их обеих.

Глава 5. Мы устроим этой девице ад.
Тренировка в «Хрустальном» напоминала бал во время чумы. Камила летала над льдом, словно не знала земного притяжения. Каждый её прыжок был идеален, каждое вращение — как отточенный алмаз. Она сияла, её лицо выражало ту самую небесную чистоту, от которой у судей наворачивались слезы. Весь каток замер в восхищении, наблюдая за этим совершенством.

— Превосходно, Камила! Просто божественно! — Даниил Маркович едва не аплодировал. — Вот это форма! Вот это настоящий чемпионский характер!

Этери Георгиевна стояла у бортика, скрестив руки на груди. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз читалось удовлетворение. Проблема с Щербаковой «самоустранилась» как нельзя вовремя, и теперь перед ней был идеальный проект, не обремененный травмами, лишними нервами и сомнениями. Весь штаб буквально боготворил юную звезду, создавая вокруг неё ореол непогрешимости.

Камила подъехала к бортику, скромно опуская глаза, словно смущаясь такого бурного потока похвал.
— Я просто очень хочу не подвести команду, — прошептала она тонким, невинным голосом. — Раз Анечке так плохо... я сделаю всё, что в моих силах, за нас обеих. Я буду молиться за её выздоровление.

Саша Трусова, стоявшая в другом конце катка и делавшая вид, что затягивает коньки, едва сдерживала рвотный рефлекс. От этой приторности и фальши её буквально мутило. Она видела, как Камила ловит на себе восхищенные взгляды, как она «искренне» вздыхает, картинно прижимая руку к сердцу, когда кто-то упоминал имя Ани. Но Саша видела и другое — ту мимолетную, холодную и расчетливую искру в глазах Валиевой, когда та бросала взгляд на пустой шкафчик Щербаковой.

«Сука ты крашеная», — пронеслось в голове у Саши. Она не верила ни одному слову. Ни одному жесту. Эта маска ангела была слишком идеальной, чтобы быть правдой.

Как только тренировка закончилась, Саша, даже не заходя в душ и игнорируя замечания хореографов, набросила куртку и вылетела с катка. Ей было абсолютно плевать на режим, плевать на возможный гнев Этери и штрафные санкции. Ей нужно было во что бы то ни стало увидеть Аню. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, предчувствуя что-то по-настоящему страшное.

У дома Щербаковых Саша долго стояла у подъезда, пытаясь унять дрожь в руках и привести мысли в порядок. Она поднялась на этаж и нажала на звонок. Дверь открыла мама Ани. Выглядела она пугающе — бледная, с темными кругами под покрасневшими глазами, она казалась постаревшей на десять лет за одну ночь.

— Сашенька? — удивилась она, пропуская девушку внутрь. — Проходи... Только Ане очень плохо. Она заперлась в своей комнате, никого не пускает, отказывается от еды. Она сказала... сказала, что в спорт больше никогда не вернется. Мы не знаем, что делать.

— Я поговорю с ней, — твердо и коротко бросила Саша и, не дожидаясь лишних слов, прошла по коридору к знакомой двери.

В комнате Ани царил полумрак. Плотные шторы были задернуты, в воздухе висел тяжелый запах лекарств и застоявшегося человеческого горя. Аня сидела на полу у самой кровати, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. Услышав шаги, она даже не шелохнулась.

— Уходи, Саш. Я же просила — не приходи. Видеть тебя не хочу. Убирайся к своей новой чемпионке, она теперь главная.

Саша молча подошла, отодвинула ногой кучу разбросанных вещей и спортивную сумку, после чего села прямо на пол напротив Ани.

— Значит так, Аня, — голос Саши звучал глухо, низко и опасно. — Можешь нести любую чушь. Можешь послать меня, можешь ненавидеть, мне всё равно. Но я никуда не уйду, пока ты не расскажешь, что за ужас произошел вчера на самом деле. Я знаю, что ты врала в кабинете Тутберидзе. Я знаю тебя всю жизнь, Ань. Ты бы за эту квоту зубами держалась, ты бы на одной ноге поехала, если бы не случилось что-то запредельно страшное. Кто это был? Говори.

Аня вздрогнула, её плечи мелко затряслись. Она медленно подняла голову — в её глазах была такая бездонная, ледяная пустота, что Саше на мгновение стало трудно дышать.

— Он убьет меня, Саш, — прошептала Аня. Её губы посинели и дрожали. — Он сказал, что если я не снимусь с чемпионата... он просто переломает мне ноги. Он прижал меня к стене там, в переулке за стройкой... от него пахло холодом и чем-то мертвым. Он сказал, что найдет меня везде, где бы я ни спряталась.

Аня не выдержала. Она вцепилась в рукав Сашиной куртки и зарыдала — надрывно, страшно, как будто из неё вместе со слезами выходила сама жизнь. Она сквозь рыдания, захлебываясь словами, рассказала всё: про густой туман, про тяжелую, как свинец, руку на плече, про детальные угрозы, про то, как она смертельно испугалась не за себя, а за Сашу, когда та бросилась её догонять.

Саша слушала, и её лицо постепенно превращалось в неподвижную гранитную маску. Внутри неё закипала такая ярость, которую она никогда не чувствовала прежде — ни после падений, ни после самых несправедливых оценок. Это был уже не спорт. Это была гниль. Настоящая, тошнотворная человеческая подлость.

— Эта дрянь... — Саша произнесла это слово с таким презрением, что Аня невольно замолчала. — Эта Валиева... Она же это устроила. Больше некому. У неё и её семьи есть и деньги, и покровители, и связи. О боже, какая же она низкая личность! Настоящий монстр в теле ребенка.

— Саш, тише! — Аня испуганно оглянулась на закрытую дверь, сжимаясь в комок. — Мы ничего не докажем. Тот человек... он действовал как профессионал. У него не было лица, только тени под капюшоном. Если мы начнем копать, станет только хуже.

— Копать?! — Саша резко вскочила на ноги, её глаза полыхнули бешеным, неукротимым огнем. — Аня, ты вообще осознаешь, что эта тварь сделала? Она тебя сломала! Она тебя в грязь втоптала, чтобы свою персону на пьедестал усадить без конкуренции! Ты — великая чемпионка, ты — человек с огромным сердцем, а она... она просто пустая оболочка, которая идет по трупам ради медали! И ты думаешь, я это так оставлю? Черт возьми, да ни за что на свете!

Саша с размаху ударила кулаком в стену. Глухой звук удара эхом разнесся по тихой квартире.

— Да я эту Валиеву из-под земли достану, — прорычала Саша, тяжело дыша. — Я её карьеру в пепел превращу. Эта мразь возомнила, что победила? Что может вот так, исподтишка, убирать тех, кто сильнее её? Она глубоко ошибается.

— Сашенька, пожалуйста, не надо... — Аня робко потянула её за край куртки. — Мне страшно за тебя. Если с тобой что-то случится из-за меня, я этого не переживу. Она слишком опасна.

Саша опустилась обратно на пол и сжала лицо Ани своими жесткими, мозолистыми от многочасовых тренировок ладонями.

— Слушай меня внимательно, Анька. Запомни каждое моё слово. Ты сейчас вытрешь эти слезы. Мы не пойдем в полицию — я понимаю, что там всё может быть схвачено. Мы не пойдем к Этери — она видит только результат и золотые медали. Мы поступим мудрее.

Саша хищно, почти пугающе усмехнулась. В этой улыбке не осталось ничего от прежней доброй Саши.

— Мы устроим этой девице такой ад, который ей и в кошмарах не виделся. Она хочет ехать на чемпионат мира? Пусть едет. Но она туда отправится не за триумфом, а за позором. Она думает, что она святая? У каждой такой «идеальной» девочки есть свои грязные секреты. И мы их вытащим на свет. И того урода, который посмел тебе угрожать... я его тоже вычислю, Ань. Клянусь тебе всем, что у меня есть. Я узнаю, откуда пришли деньги и кто отдавал приказы.

Саша крепко прижала Аню к себе, защищая её от всего мира.
— Мы ей отомстим, — прошептала она на самое ухо подруге, и её голос вибрировал от ненависти. — Мы уничтожим её репутацию так, что она будет умолять о забвении. Она хотела войны? Она её получила. Она забыла, что я не умею сдаваться. И я не остановлюсь, пока она не заплатит за каждую твою слезу.

В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Аня смотрела на Сашу и впервые за бесконечные сутки почувствовала не леденящий холод страха, а острую, пульсирующую надежду. Ярость Саши была настолько мощной, что она буквально выжигала беспомощность в душе Ани.

— Что... что мы будем делать? — спросила Аня, прерывисто вздыхая и вытирая лицо покрасневшим рукавом.

— Для начала — ты завтра же возвращаешься на каток, — Саша жестко прищурилась. — Будешь ходить бледная, подавленная, играть роль жертвы до самого конца. Пусть эта дрянь расслабится. Пусть упивается своей победой и думает, что ты окончательно сломлена. А я в это время начну действовать. У меня есть связи вне катка, есть люди, которые помогут найти тех, кто прячется в тени.

Саша поднялась и направилась к выходу из комнаты. У самой двери она остановилась и обернулась. Её силуэт в полумраке казался грозным и решительным.

— И еще, Аня... Если она завтра снова подойдет к тебе со своими фальшивыми соболезнованиями — просто представь, как мы будем её топить. Посмотри ей прямо в глаза и знай: её время на исходе.

Саша вышла из квартиры, и звук её шагов в подъезде напоминал удары метронома, отсчитывающего время до начала катастрофы. Она знала, что впереди опасный путь. Но она также знала, что Камила Валиева совершила роковую ошибку. Она тронула Анну Щербакову. А это означало, что Александра Трусова вышла на тропу войны, где жалости не будет.

«Ну держись», — подумала Саша, выходя на колючий мороз. — «Твой идеальный лед скоро пойдет трещинами».

Глава 6. Месть
Следующий день в «Хрустальном» начался под знаком ложного спокойствия. Аня Щербакова, точно следуя инструкциям Саши, появилась на катке тенью самой себя. Она двигалась медленно, её плечи были опущены, а взгляд постоянно блуждал где-то под ногами. Она почти не разговаривала, на вопросы тренеров отвечала односложно и тихо. Казалось, её огонь окончательно потух, оставив после себя лишь серый пепел.

Для Камилы Валиевой это зрелище стало лучшим допингом. Она порхала по льду, чувствуя себя полноправной королевой. В каждом её движении сквозила заносчивость. Когда она проезжала мимо Ани, её губы то и дело растягивались в той самой хитрой, дьявольской улыбке. Это была улыбка хищника, который точно знает, что добыча больше не сопротивляется. Камила чувствовала себя неуязвимой: её план сработал идеально, конкурентка устранена морально и физически, а «железная» Этери теперь смотрела только на неё.

Саша Трусова наблюдала за этой картиной, прислонившись к бортику. Внешне она была спокойна, но внутри неё все клокотало. Она видела это торжество в глазах Валиевой и едва сдерживалась, чтобы не выехать в центр льда и не закончить всё прямо здесь. Но у неё был другой план. Более действенный.

Накануне вечером Саша позвонила своему двоюродному брату, Алексею. Он был на пять лет старше, занимался смешанными единоборствами и водил компанию с такими же крепкими, немногословными парнями. Алексей всегда обожал свою младшую сестру-чемпионку и, услышав сбивчивый, полный ярости рассказ о том, как запугали её подругу, не задал ни одного лишнего вопроса.

— Мы будем у катка к окончанию тренировки, — коротко бросил он.

Тренировка подошла к концу. Камила, светясь от самодовольства, быстро собрала вещи. Она уже предвкушала, как сядет в теплый салон родительской машины, которая обычно ждала её у главного входа. Она шла по коридору, насвистывая какую-то мелодию, когда её путь преградила Саша.

— Камил, разговор есть. Срочный, — голос Саши был холодным, как лед в морозильнике.

— Саш, я тороплюсь, родители ждут, — Камила попыталась обойти её, но Трусова железной хваткой вцепилась ей в предплечье.

— Машина подождет. Это касается Ани. Пошли.

Саша почти волоком потащила опешившую Камилу не к главному выходу, а к служебному, который вел на задний двор. Там, за массивным зданием катка, была глухая зона — заваленная строительным мусором площадка, где почти никто не ходил, особенно в сумерках.

Когда они вышли на улицу, Камила вскрикнула. У бетонной стены стояли трое парней в черных куртках. Возглавлял их Алексей. Его мощная фигура в полумраке казалась огромной. Рядом с ним, прислонившись к стене и кутаясь в шарф, стояла бледная Аня.

Саша с силой толкнула Камилу вперед. Та пошатнулась и чуть не упала, оказавшись в кольце между парнями и Сашей.

— Ну что, звезда? — Алексей сделал шаг вперед, не вынимая рук из карманов. — Думала, самая умная? Думала, можно нанимать подонков, чтобы они девочкам ноги ломать обещали?

Камила побледнела так, что стала почти прозрачной. Она оглядывалась по сторонам, ища путь к бегству, но парни стояли плотной стеной. Весь её апломб, вся её дьявольская уверенность испарились в секунду. Перед ней были не судьи и не поклонники с цветами. Перед ней была реальная, грубая сила.

— Я... я не понимаю, о чем вы... — пролепетала она, и её голос сорвался на писк.

— Всё ты понимаешь, дрянь, — Саша подошла вплотную, глядя ей прямо в глаза. — Слушай меня внимательно. Завтра утром ты придешь к Этери Георгиевне. И ты расскажешь ей всё. Как ты нашла того человека, сколько заплатила и зачем. Ты снимешься с соревнований сама, сославшись на совесть, если она у тебя еще осталась. Если нет — Алексей и его друзья найдут способ донести эту информацию до федерации и прессы так, что твое имя станет синонимом грязи.

Камила начала всхлипывать. Крупные слезы покатились по её щекам. Это были не те красивые слезы из телевизора, это был настоящий, животный страх.

— А теперь, — Алексей кивнул на Аню, — извинись. И сделай это так, чтобы я поверил.

Камила повернулась к Ане, которая стояла чуть поодаль. Аня смотрела на всё это с нескрываемым ужасом. Она видела, как Камила дрожит, как подгибаются её колени, и ей стало не по себе. Она не хотела мести в таком виде.

— Аня... прости меня... я не хотела... так получилось... — выдавила из себя Камила, закрывая лицо руками.

— Плохо, — отрезал Алексей. — Не верю. Попробуй еще раз. Искреннее. И посмотри ей в глаза.

— Пожалуйста, простите меня! — Камила почти закричала, её голос дрожал от рыданий. — Аня, прости! Я всё исправлю, я скажу, что я всё придумала! Только не трогайте меня!

Саша смотрела на это зрелище с мрачным удовлетворением. Она чувствовала, что справедливость наконец-то восстанавливается. Камила должна была почувствовать ту же беспомощность, которую испытала Аня в тумане за стройкой.

Аня же, напротив, сделала шаг вперед и коснулась плеча Саши.
— Хватит, Саш... — тихо сказала она. — Достаточно. Пойдемте отсюда.

Саша взглянула на брата. Тот кивнул.
— Завтра ждем признания, — сказал Алексей, обращаясь к скорчившейся Камиле. — Если завтра в штабе не узнают правду — мы придем к тебе домой. Поняла?

Камила только судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Спасибо, Леш, — Саша крепко обняла брата. — Вы лучшие.

Парни так же молча ушли в темноту, растворившись в вечерних тенях. Саша и Аня направились к выходу на улицу, оставив Камилу одну на пустыре.

Валиева оставалась на месте еще несколько минут. Её трясло так, что она не могла сделать и шага. Она чувствовала себя униженной, раздавленной и жалкой. Но как только страх начал немного отступать, на его место пришла испепеляющая, черная злоба. Она ненавидела их всех. Она ненавидела Сашу за её силу и за то, что у неё есть кто-то, кто может вот так заступиться. Она ненавидела Аню за её жалостливый взгляд, который жег сильнее любых угроз. Но больше всего она ненавидела саму себя — за то, что плакала, за то, что извинялась, за то, что оказалась слабее.

— Идиотки, — прошипела она в пустоту, вытирая лицо грязным рукавом. — Твари... Ненавижу...

Она плюнула на землю, и в этом жесте было столько яда, что, казалось, снег под ногами должен был почернеть. Она поправила одежду, стараясь придать себе хоть какой-то приличный вид, и, пошатываясь, вышла к парковке.

В машине её ждала мама.
— Камилочка, что так долго? — заботливо спросила она, заметив покрасневшие глаза дочери. — Что-то случилось? Ты плакала?

Камила отвернулась к окну, глядя на проплывающие мимо огни Москвы. Её лицо снова превратилось в непроницаемую маску, только костяшки пальцев, сжимавших сумку, побелели.

— Ничего не случилось, мам. Просто устала. Очень тяжелая тренировка была, — ровным, безэмоциональным голосом ответила она.

Внутри неё уже зрел новый план. Она не собиралась ничего рассказывать Этери. Она не собиралась сдаваться. Она поняла, что в этом мире побеждает не тот, кто честнее, а тот, кто умеет наносить удары еще более скрытно и беспощадно. И если Саша Трусова думала, что напугала её — она ошибалась. Она только разбудила в Камиле настоящего зверя, который больше не будет играть в «ангела». Она будет играть по своим правилам. И на этот раз она не промахнется.

Машина мягко катилась по шоссе, унося Камилу в темноту ночи, где её ненависть росла с каждой секундой, превращаясь в нечто темное и необратимое. Она знала одно: завтра будет новый день. И этот день станет началом конца для тех, кто посмел встать у неё на пути.

— Черта с два вы меня сломаете, — едва слышно прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Вы еще узнаете, на что я способна.

Глава 7. Побеждена
Две недели до Чемпионата мира. В мире фигурного катания этот период обычно называют «тишиной перед бурей», но в стенах «Хрустального» тишина была зловещей, тяжелой и липкой, как предгрозовой воздух.

Саша Трусова, всегда одержимая своими пятью четверными, всегда рвущаяся в бой и не замечающая ничего, кроме льда, изменилась. Теперь её главной целью были не прыжки, а Аня. Саша буквально отдавала подруге всю свою энергию, все свои силы, которые должны были идти на подготовку к главному старту сезона. Она видела, как Аня вздрагивает от каждого резкого звука, как её взгляд замирает на дверях раздевалки, ожидая появления опасности.

— Ань, посмотри на меня, — Саша поймала руки подруги в свои, когда они сидели на скамейке после утренней хореографии. — Она больше ничего не сделает. Слышишь? Мой брат приглядывает за входом. Я всегда рядом. Ты в безопасности. Твой лед — это твое место, там никто не может тебя тронуть.

Аня кивала, но в её глазах всё еще плескался страх. Она старалась вернуть былую стабильность, пыталась войти в то состояние «хрустальной сосредоточенности», которое всегда помогало ей побеждать. Но психологическая травма была глубокой. Каждое появление Камилы на катке вызывало у Ани приступ тошноты.

А Камила... Камила поняла, что у неё нет выбора. Угроза Алексея — прийти к ней домой и рассказать всё родителям и прессе — была слишком реальной. Она знала, что если информация всплывет через «третьи руки», её карьере конец мгновенно. Единственным шансом было признаться самой, надеясь на милость «Снежной Королевы».

Разговор в кабинете Этери Тутберидзе длился вечность. Камила вошла туда с опущенной головой, а вышла — белее мела. Этери Георгиевна не просто злилась. Она была в ярости. Крики из кабинета были слышны даже в коридоре, чего почти никогда не случалось в «Хрустальном».

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! — голос Тутберидзе звенел, как сталь. — Ты поставила под удар репутацию школы! Ты подставила федерацию! Ты вела себя как последняя рыночная девка, а не как великая спортсменка! Ты хочешь выигрывать за счет угроз? Это и есть твой «гений»?!

Этери публично, перед всем тренерским штабом и старшими группами, устроила Камиле такую головомойку, от которой любой другой человек просто перестал бы существовать как личность. Валиева стояла посреди катка, выслушивая ледяные, режущие слова тренера, а слезы градом катились по её щекам.

Но наступил переломный момент. Любую другую девочку — Майю, Дашу или даже саму Сашу за подобный проступок вышвырнули бы из клуба в тот же день с волчьим билетом. Но Камила была особенной. Она была «проектом века», идеальным инструментом, в который вложили миллионы и годы труда. Этери, будучи прагматиком до мозга костей, понимала: убрать Валиеву сейчас — значит подарить медали конкурентам.

— Ты остаешься только потому, что у тебя есть божий дар, который ты не заслуживаешь, — ледяным тоном закончила Этери. — Но с этого дня ты для меня — просто машина для прыжков. Никакого особого отношения. Никакой поддержки. И если я услышу хоть один шорох в сторону Щербаковой или Трусовой — ты вылетишь отсюда быстрее, чем доделаешь вращение. На лед. Работай.

Камила вышла на тренировку. Её публично унизили, её растоптали, но её оставили. И это стало самым страшным уроком. Она поняла, что её «ценность» выше её «морали».

Саша Трусова, наблюдая за этим, чувствовала горечь. Она надеялась на справедливость, на то, что зло будет изгнано. Но мир фигурного катания оказался куда циничнее.
— Видишь, Ань? Она призналась. Этери всё знает. Теперь она под полным контролем, — шептала Саша, обнимая Аню за плечи. — Она теперь боится собственной тени. Ты победила.

Но Аня смотрела на Камилу и видела не страх. Она видела, как Валиева заходит на четверной тулуп — с такой яростью, с такой нечеловеческой злобой, что лед под её коньками буквально крошился.

Камила ненавидела. Она ненавидела Сашу за то, что та оказалась сильнее духом. Ненавидела Аню за её слабость, которая стала её силой, вынудив всех вокруг сочувствовать «бедной Щербаковой». Но больше всего она ненавидела себя. За то, что поддалась страху перед братом Саши. За то, что плакала на коленях перед Аней на том пустыре. За то, что была «слишком слабой», чтобы довести свой план до конца и не попасться.

«Дряни... какие же вы дряни», — думала Камила, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — «Вы думаете, вы меня победили? Вы думаете, что унизив меня, вы стали выше? Вы просто дали мне повод быть еще более беспощадной».

Она видела, как Саша и Аня делят одну бутылку воды, как Саша поправляет Ане волосы, как они шепчутся и смеются, пытаясь восстановить тот мир, который Камила разрушила. И эта их близость, эта искренняя дружба вызывала у Валиевой физическую боль. У неё не было друзей. У неё были только амбиции и теперь — клеймо «предательницы» в глазах тренеров.

Вечером, садясь в машину, Камила не проронила ни слова. Родители, уже знавшие о «скандале» от Этери (но в смягченной форме), пытались заговорить с ней, утешить, сказать, что всё наладится. Камила просто закрыла глаза и надела наушники.

Она не раскаивалась. Каждое слово извинения, которое она произнесла на пустыре, было для неё как раскаленный уголь в горле. В её голове прокручивались кадры того вечера: как крепкие парни Алексея смотрели на нее с презрением, как Саша толкала её... Каждая деталь этого унижения записывалась на жесткий диск её памяти, превращаясь в чистое, концентрированное топливо для мести.

«Две недели», — думала она. — «У вас есть всего две недели, чтобы радоваться своей безопасности. На Чемпионате мира не будет брата Саши. Не будет закулисных разборок. Будет только лед. И там я уничтожу вас обеих. Я вырву эту победу так, что вы забудете, как дышать».

Аня в это время дома пыталась уснуть. Она чувствовала тепло Сашиной поддержки, она верила, что худшее позади. Но где-то на периферии сознания всё еще стоял образ Камилы — не плачущей девочки, а хищника, который затаился перед решающим прыжком.

Саша же сидела в своей комнате, глядя на график тренировок. Она понимала, что пропустила много часов своей подготовки, успокаивая Аню. Её собственные прыжки стали менее стабильными, тело чувствовало усталость от эмоционального перенапряжения. Но она не жалела. Для неё дружба была важнее золота. Она верила, что их общая сила поможет им обеим выстоять против той тьмы, которая исходила от Валиевой.

Битва за Чемпионат мира перестала быть просто спортивным соревнованием. Она превратилась в войну характеров, где на одной стороне была верность и защита, а на другой — уязвленное самолюбие и ледяная, дьявольская жажда реванша. Камила Валиева больше не была ребенком. Она стала тем самым монстром, которого из неё так долго лепила система и её собственные демоны. И она была готова сжечь всё вокруг, лишь бы снова почувствовать вкус триумфа, который у неё едва не отняли.

Глава 8. Она не сдастся
До Чемпионата мира оставалось ровно четырнадцать дней. Это время в фигурном катании обычно напоминает отточенный часовой механизм, где каждая деталь должна работать на пределе возможностей. Но в «Хрустальном» этот механизм был надломлен.

Саша Трусова совершала немыслимое. Она, чьим девизом всегда было «быстрее, выше, сильнее», чья жизнь измерялась количеством оборотов в прыжке, добровольно отодвинула свои амбиции на второй план. Каждая её тренировка теперь начиналась не с разминки, а с долгого взгляда на Аню. Она видела, как Щербакова борется с невидимыми демонами, как она замирает перед заходом на прыжок, словно ожидая удара в спину.

Саша отдавала Ане всё: свое время, свои подбадривающие слова, свою уверенность и даже свои физические силы. Она следила, чтобы Аня вовремя ела, чтобы она не оставалась одна ни на секунду, чтобы её не донимали лишними вопросами. Саша фактически стала её тенью и щитом. Из-за этого сама Трусова начала сдавать: её легендарные пять четверных стали нестабильными, она чаще падала, она выглядела изможденной. Но ей было плевать. В её голове пульсировала только одна мысль: «Аня должна доехать до чемпионата. Она должна быть в безопасности».

Аня чувствовала эту колоссальную поддержку. Она видела, как Саша буквально выжимает себя до капли ради неё, и это заставляло её бороться еще сильнее. Постепенно, крошечными шагами, Щербакова возвращалась в строй. Её взгляд становился тверже, а движения на льду — увереннее. Но хрупкое равновесие в любой момент могло рассыпаться в пыль.

А тем временем в глубине души Камилы Валиевой кипел настоящий ад. Публичное унижение, которое устроила ей Этери, не сломало её, а лишь закалило её ненависть, превратив её в нечто острое и холодное, как лезвие конька. Она ненавидела Щербакову за её «святость», ненавидела Трусову за её рыцарство. Но больше всего она презирала себя за ту мимолетную слабость, за те слезы на пустыре перед Алексеем. Она поклялась себе, что больше никто и никогда не увидит её беззащитной.

У Камилы созрел план. Она понимала, что прямое физическое воздействие теперь невозможно — брат Саши ясно дал понять, что её ждет. Но у Камилы было то, чего не было у её соперниц: безграничная, слепая любовь родителей и их колоссальное влияние. Родители Камилы, видевшие в дочери не просто ребенка, а икону и будущую легенду, были готовы на всё. Им было плевать на моральную сторону вопроса. Когда Камила, разыграв перед ними драму о «травле в коллективе» и «несправедливости тренеров», попросила помощи, маховик связей закрутился с бешеной скоростью.

Квоты на Чемпионат мира от России были жестко ограничены. Всего две девушки могли представлять страну, и эти места по праву принадлежали Саше и Ане — лидерам сезона. Но правила существуют для того, чтобы их обходить.

Через несколько дней в тренерскую «Хрустального» поступил звонок из Федерации, а затем — из очень высоких кабинетов, с которыми даже Этери Тутберидзе не могла спорить. Давление было мягким, но непреклонным: «Валиева — наше будущее. Она должна быть там. Хотя бы в качестве запасной».

Этери, несмотря на всю свою ярость по отношению к Камиле, была вынуждена смириться. Она видела в Камиле идеальный спортивный материал, и прагматизм взял верх над гневом. В понедельник утром, перед началом общей тренировки, Этери собрала группу в центре льда.

— Внимание, — её голос эхом разнесся по катку. — У меня есть объявление по составу на Чемпионат мира. Основными участницами остаются Анна Щербакова и Александра Трусова. Однако, решением Федерации и тренерского совета, в качестве официальной запасной с нами едет Камила Валиева.

По катку пронесся шепот. Аня побледнела и непроизвольно сделала шаг назад, ближе к Саше. Саша же застыла, её лицо превратилось в каменную маску, а глаза сузились до щелочек.

Камила вышла вперед. На ней не было и следа той дьявольской усмешки. Теперь она выглядела как кающаяся грешница. Она опустила глаза, её плечи были чуть ссутулены, а голос дрожал от притворных слез.

— Девочки... Этери Георгиевна... — начала она, глядя в пол. — Я хочу еще раз попросить у всех прощения. Я совершила ужасную ошибку. Я была ослеплена амбициями и вела себя недостойно. Я благодарна за этот шанс просто быть рядом с командой. Я обещаю, что буду помогать вам во всем и не создам никаких проблем. Я просто хочу снова заслужить ваше доверие.

Это была оскароносная игра. Аня, обладающая добрым сердцем, на мгновение дрогнула. Ей так хотелось верить, что весь этот кошмар закончился, что Камила действительно осознала свою вину. В её глазах промелькнула искра надежды на мир.

Но Саша Трусова не была Аней. Она видела людей насквозь, особенно тех, кто пытался имитировать искренность. Она смотрела не на губы Камилы, которые произносили правильные слова, а на её руки, которые были плотно сжаты в замке, и на кончики пальцев, которые побелели от напряжения. Саша видела это секундное, едва заметное движение глаз Валиевой, когда та бросила быстрый взгляд на Аню — в этом взгляде не было раскаяния. Там была расчетливая, холодная оценка жертвы.

Саша понимала: Камила их ненавидит. Каждой клеточкой своего тела. Это «раскаяние» было лишь троянским конем, способом проникнуть в крепость, из которой её выставили. Камила ехала как запасная не для того, чтобы страховать, а для того, чтобы ждать момента.

План Валиевой был прост и гениален в своей жестокости. Статус запасной давал ей право находиться на всех тренировках, в раздевалках, в отеле, в разминочных зонах. Она будет рядом 24 на 7. И там, за границей, в пылу соревновательного стресса, она найдет способ вывести из строя либо Аню, либо Сашу. Ей было всё равно, кого подставить. Одно «случайное» столкновение на льду, один испорченный конек, одна таблетка «не того» лекарства в бутылке с водой — и запасная триумфально выйдет на лед вместо выбывшей фаворитки.

— Ты молодец, что нашла в себе силы извиниться, — холодно сказала Этери, закрывая тему. — А теперь — работать. У нас осталось мало времени.

Тренировка началась, но атмосфера на льду стала невыносимой. Камила теперь была «официально прощена», она каталась рядом, она даже пыталась подать Ане чехол для коньков, от чего ту передернуло.

Саша Трусова поняла, что теперь её задача усложняется в стократ. Если раньше она защищала Аню от внешней угрозы, то теперь враг был внутри системы. Враг спал в соседней комнате, ел за соседним столом и тренировался на том же льду, пряча кинжал за спиной и улыбаясь в лицо.

— Не верь ей, Ань, — прошептала Саша, когда они уходили с катка. — Ни на секунду не расслабляйся. Она не раскаялась. Она просто сменила тактику.

— Но Саша, она же извинилась перед всеми... — тихо ответила Аня, хотя её голос всё еще дрожал.

— Аня! — Саша резко остановилась и развернула подругу к себе. — Змея, которая меняет кожу, всё равно остается змеей. Она едет туда, чтобы убрать нас. И если я не смогу тебя защитить, она это сделает. Обещай мне, что не возьмешь из её рук даже конфету. Обещай, что будешь проверять коньки перед каждым выходом.

Аня посмотрела в пылающие глаза Саши и поняла: Трусова готова пойти на всё. Она готова была буквально сгореть сама, лишь бы Аня не пострадала. И в этот момент Аня поняла, что Чемпионат мира станет для них не праздником спорта, а настоящим полем битвы за выживание.

Камила же, стоя у окна и наблюдая, как Саша и Аня садятся в такси, медленно сняла маску смирения. Её лицо исказилось в гримасе торжества.
— Посмотрим, как вы будете петь в Стокгольме, — прошептала она, прижимая ладонь к холодному стеклу. — Одна из вас точно не выйдет на этот лед. А может, и обе. И тогда все узнают, кто здесь настоящая королева.

Связи родителей дали ей ключ от двери, а её собственная ненависть дала ей силы войти в неё. Две недели. Отсчет пошел. Три девочки, две путевки на лед и одна огромная, черная тайна, которая готова была взорваться в самый ответственный момент. Камила Валиева была готова к своей главной роли — роли спасительницы сборной, которая выйдет на лед вместо «внезапно заболевших» или «травмированных» подруг. И ничто не могло её остановить

Глава 9. Истеричка
Дверь номера Камилы содрогнулась от такого удара, что, казалось, косяк треснул. Саша Трусова не стучала — она врывалась, как стихийное бедствие, как лесной пожар, сметающий всё на своём пути. В её глазах не было привычного холода или сосредоточенности перед прыжком. Там было чистое, незамутнённое безумие.

Камила сидела на кровати, листая ленту в телефоне. Она ожидала звонка от Этери, ожидала триумфального «Ты выходишь на лед», но она не ожидала, что смерть придет к ней в облике рыжей девчонки с кулаками, твердыми как сталь.

— Сволочь! Тварь! — голос Саши сорвался на хриплый крик.

Она преодолела расстояние в два шага и буквально снесла Камилу с кровати. Саша вцепилась в густые волосы Валиевой, дергая её на себя. Гнев, который копился в ней все эти недели, все эти подозрения, вся боль за Аню вырвались наружу. Это не была драка спортсменок — это была расправа.

— Ты думала, я не узнаю?! Ты думала, тебе это сойдет с рук?! — Саша замахнулась и ударила Камилу по плечу, затем по руке, которой та пыталась закрыться. — Ты ей коньки порезала! Ты её убить хотела!

Камила сжалась в комок на полу. Она была сильнее физически, чем казалась, но ярость Трусовой парализовала её. Валиева не кричала. Она только всхлипывала, закрывая лицо руками, и эта её покорность бесила Сашу еще больше. Ей хотелось, чтобы Камила призналась, чтобы она закричала в ответ свою правду, чтобы она перестала играть эту чертову роль святоши.

— Я тебя уничтожу... — прошипела Саша, пытаясь вытащить Камилу на середину комнаты за волосы. — Я из тебя всю душу вытрясу, ты больше никогда на лед не встанешь!

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояли Этери Тутберидзе и Даниил Глейхенгауз. Увиденная картина заставила их замереть на долю секунды. Камила, маленькая, хрупкая, «избиваемая», лежала на полу, забившись под стол, а над ней возвышалась Саша — растрепанная, с дикими глазами, похожая на фурию.

— ТРУСОВА! ПРЕКРАТИТЬ! — голос Этери ударил, как хлыст.

Она подскочила к Саше и с силой схватила её за шиворот куртки, оттаскивая назад. Глейхенгауз тут же бросился к Камиле.
— Камилочка, ты как? Боже мой... — Даниил поднял девочку с пола. Камила тут же уткнулась ему в плечо, заходясь в беззвучных рыданиях. Её плечи мелко дрожали, она выглядела как жертва жестокого нападения.

Саша пыталась вырваться из хватки Этери, её лицо пылало.
— Она порезала Ане коньки! Этери Георгиевна, посмотрите на шнурки, посмотрите на ботинки! Это она! Она всё подстроила!

Этери резко развернула Сашу к себе, её глаза были как два ледяных колодца.
— Замолчи. Сейчас же закрой свой рот, Александра.

— Вы не понимаете! В больнице сказали... — Саша задыхалась. — Аня не может ходить! А эта... эта дрянь специально...

— Я сказала: хватит! — Этери почти встряхнула Сашу. — Ты устроила безобразную сцену. Ты напала на члена команды в канун чемпионата. Твои подозрения — это бред ревнивого подростка. Коньки рвутся, шнурки лопаются, это спорт! А то, что я вижу сейчас — это уголовщина, Саша.

Даниил, поглаживая Камилу по голове, посмотрел на Сашу с разочарованием:
— Саша, как ты могла? Она же младше тебя. Она так переживала за Аню...

Саша замерла. Она смотрела на них и понимала: они не хотят слышать правду. Им удобнее верить в «несчастный случай» и «неадекватную Трусову», чем признать, что в их идеальной системе вырос монстр. Камила, почувствовав поддержку, чуть-чуть отстранилась от Даниила и бросила на Сашу один-единственный взгляд из-под опущенных ресниц. В этом взгляде была ледяная насмешка.

— Пошла вон в свой номер, — ледяным тоном приказала Этери. — Чтобы я тебя до завтрашнего утра не видела и не слышала. Иначе ты вылетаешь из Стокгольма ближайшим рейсом, плевать на квоты. Поняла?

Саша сжала кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Она не сказала больше ни слова. Развернувшись, она вылетела из номера, хлопнув дверью так, что в коридоре задрожали лампы.

Этери вздохнула и повернулась к Камиле. Её голос смягчился, но в нем все равно проскальзывал металл.
— Камила, послушай меня. Ситуация критическая. У Анны растяжение связок. Врачи делают всё возможное, но шансов, что она завтра выйдет на лед, почти нет. Ты должна быть готова. Завтра утром, на официальной тренировке, если Аня не сможет прыгать — ты выходишь в короткую программу под своим номером. Ты меня услышала?

Камила подняла заплаканные глаза, в которых светилось притворное смирение.
— Да, Этери Георгиевна. Я буду готова. Мне так жаль Аню... Я не хотела, чтобы всё было так...

— Иди отдыхай. Даниил, проследи, чтобы её больше никто не беспокоил.

***

В это время этажом выше, в номере «люкс», царила гробовая тишина, нарушаемая только тихими всхлипами. Аня Щербакова сидела на кровати, её правая нога была плотно забинтована и покоилась на возвышении из подушек. Рядом на тумбочке лежали обезболивающие, которые почти не помогали — не от физической боли, а от той пустоты, что разрасталась внутри.

Она смотрела в окно на огни ночного Стокгольма. Завтра её мечта должна была осуществиться. Завтра она должна была выйти и доказать, что она — лучшая. А вместо этого она не могла даже дойти до ванной без посторонней помощи.

Дверь номера открылась. Вошла Саша. Она выглядела так, будто только что вышла из эпицентра шторма: волосы дыбом, щеки багровые, дыхание сбивчивое. Она подошла к Ане и бессильно опустилась на пол у её ног.

— Саш... что случилось? Ты где была? — Аня вытерла слезы.

Саша прижалась лбом к колену Ани, к той ноге, которая не была повреждена.
— Я пыталась их заставить... Я пыталась ей... — Саша замолчала, понимая, что рассказ о драке только еще больше расстроит Аню. — Ань, она это сделала. Я знаю. Я видела разрез на шнурке. Это был нож.

Аня закрыла глаза. Она тоже это подозревала, но её мозг отказывался принимать такую степень жестокости.
— Это уже неважно, Саш. Результат один. Я не могу наступить на ногу. Этери Георгиевна только что прислала сообщение... Камила готовится к завтрашнему дню. Она выиграла.

Саша резко подняла голову. В её глазах снова загорелся тот самый огонь, который делал её «Русской Ракетой».
— Нет. Она не выиграла. Аня, послушай меня. Ты завтра выйдешь на лед.

— Саш, ты бредишь? — Аня горько усмехнулась. — Какое «выйдешь»? Я на прыжке просто упаду и порву связки окончательно. Это конец сезона.

Саша схватила Аню за руки, её пальцы были горячими.
— Слушай меня внимательно, Анна Щербакова. Ты — самая сильная фигуристка, которую я знаю. Не я с моими четверными, а ты. У тебя внутри стержень из титана. Ты выигрывала чемпионаты с температурой сорок, ты каталась, когда в тебя никто не верил. Эта девчонка... она думает, что сломала тебя. Она сидит там сейчас и празднует. Она уже видит себя на пьедестале. Ты хочешь ей подарить эту победу?

— Нет, но...

— Никаких «но»! — Саша почти кричала. — Завтра мы сделаем так: мы затейпируем тебе ногу так сильно, что она будет как в гипсе. Мы вколем тебе всё, что разрешено. Ты не будешь прыгать свои заоблачные каскады на тренировке, побережешь силы. Но в прокате... Ань, ты просто должна продержаться три минуты. Это всего лишь три минуты боли против всей жизни с позором от того, что ты сдалась этой гадине.

Аня смотрела на Сашу, и в её душе что-то начало меняться. Отчаяние начало сменяться холодной, острой злостью. Впервые в жизни добрая и мягкая Аня Щербакова захотела не просто выиграть, а наказать.

— Она думает, что я слабая, — прошептала Аня. — Она думает, что я сломаюсь.

— Она уверена в этом! — подхватила Саша. — Она уже примерила твое платье. Аня, если ты не выйдешь, она поверит в свою безнаказанность. Она поймет, что так можно — резать коньки, ломать судьбы и получать за это медали. Ты должна выйти ради справедливости. Ради меня. Ради себя.

Аня посмотрела на свою забинтованную ногу. Боль была пульсирующей, противной. Но взгляд Саши... Саша верила в неё больше, чем Аня сама в себя. Саша была готова нести её на руках до самого катка.

— Помоги мне встать, — тихо сказала Аня.

Саша тут же подхватила её под локоть. Аня осторожно опустила правую ногу на ковер. Боль прошила всё тело до самого затылка, в глазах на мгновение потемнело. Но она не села обратно. Она закусила губу так, что выступила кровь, и сделала крошечный, неверный шаг.

— Еще один, — подбадривала Саша, её голос дрожал от напряжения. — Давай, Анечка. Еще один. Завтра мы покажем этой «маленькой Камилочке», что такое настоящий лед «Хрустального».

В ту ночь в номере Щербаковой и Трусовой свет не гас до самого рассвета. Саша и Аня вместе пересматривали схему короткой программы, думая, как минимизировать нагрузку на толчковую ногу.

А этажом ниже Камила Валиева засыпала с улыбкой на губах. Она уже видела свой завтрашний триумф. Она не знала, что на лед Стокгольма завтра выйдет не просто травмированная девочка, а раненый феникс, которого поддерживает самая яростная и преданная защитница в истории фигурного катания. И что завтрашний день станет началом конца для её великого плана.

Глава 10. Стальная фея
Утро в Стокгольме началось для Камилы Валиевой с ощущения абсолютного, почти божественного триумфа. Она проснулась раньше будильника, и солнечный луч, пробившийся сквозь плотные шведские шторы, показался ей золотой короной, опустившейся на её голову. Она потянулась, чувствуя во всем теле необыкновенную легкость. «Сегодня, — подумала она, прикрыв глаза от удовольствия. — Сегодня мир увидит не запасную. Сегодня мир увидит новую королеву».

Она уже не вспоминала о ночной драке с Сашей. Синяки на плечах, скрытые под одеждой, были для неё лишь мелкой ценой за грандиозную победу. Камила была уверена: Аня Щербакова сейчас не может даже встать с кровати, не то что выйти на лед. А значит, у Этери Георгиевны не останется выбора. Федерация уже, должно быть, подписывает бумаги о замене.

Камила оделась с особой тщательностью. Она выбрала свой лучший тренировочный костюм, идеально уложила волосы. В зеркале на неё смотрела уверенная, сияющая девушка. Она вышла из номера и направилась к холлу, где обычно завтракал тренерский штаб. Ей не терпелось услышать заветные слова.

Этери Тутберидзе сидела за угловым столиком, изучая какие-то графики в планшете. Рядом Даниил Глейхенгауз неспешно пил кофе. Камила подошла, стараясь придать лицу выражение серьезной готовности.

— Этери Георгиевна, — мягко позвала она. — Доброе утро. Я готова к официальной тренировке. Когда мне нужно быть в раздевалке для подготовки к короткой программе? Во сколько переодеваемся в соревновательное?

Этери подняла голову. К удивлению Камилы, на лице «Снежной Королевы» не было ни тени тревоги или суеты. Напротив, в её взгляде светилось какое-то странное, почти торжествующее спокойствие. На губах Тутберидзе играла едва заметная, но совершенно отчетливая улыбка.

— Доброе утро, Камила, — спокойно ответила Этери. — Тренируйся в обычном режиме, как запасная. Сегодня ты на лед не выходишь.

Камила почувствовала, как пол под её ногами качнулся. Сердце пропустило удар, а затем забилось часто и болезненно.
— Как... не выхожу? Но Аня... её нога... мне сказали, там серьезное растяжение...

— Аня выходит на лед, — отрезала Этери, и в её голосе зазвучала гордость, которую она редко проявляла так открыто. Она отложила планшет и посмотрела куда-то вдаль, словно видя то, чего не видела Камила. — Знаешь, я много лет в этом спорте. Я видела сотни падений. Но то, что я увидела сегодня утром в медкабинете... Аня встала на лед на раскатке в шесть утра. Она стиснула зубы так, что, казалось, они раскрошатся, но она прыгнула все тройные. Без единой ошибки.

Этери коротко усмехнулась, и эта улыбка была адресована не Камиле, а самой себе, своему внутреннему триумфу.
— Она сильная. Она невероятно сильная. Она справится, я верю в неё как ни в кого другого. У этой девочки внутри сталь, Камила. Настоящая сталь, а не хрусталь. Иди, разминайся.

Камила стояла неподвижно, чувствуя, как внутри неё разливается ледяная, обжигающая ярость. Каждое слово Этери было как пощечина. «Она сильная», «Я верю в неё»... А как же план? Как же нож, как же порезанные шнурки?! Неужели Аня настолько безумна, что выйдет на лед с такой травмой?

В бешенстве Камила развернулась и почти бегом бросилась прочь. Она заперлась в туалете ледового дворца и в кровь искусала губы, чтобы не закричать. Вся её интрига, всё её коварство разбилось о простое, тупое упрямство Щербаковой. «Ну хорошо, — шипела Камила, глядя на свое отражение. — Выходи. Падай. Посмотрим, как ты запоешь, когда твоя связка лопнет прямо на глазах у всего мира!»

***

За кулисами арены Глобен-Арена царил полумрак и запах льда. До выхода Ани оставалось пятнадцать минут. Она сидела на скамейке, бледная, с темными кругами под глазами. Правая нога была затейпирована так плотно, что казалась чужой, неживой частью тела. Обезболивающие туманили сознание, но острая вспышка боли пробивалась сквозь них при каждом движении.

Саша Трусова была рядом. Она ни на шаг не отходила от подруги, отгоняя всех — журналистов, волонтеров и даже любопытных коллег по сборной. Саша была похожа на верного цербера. Она сама зашнуровывала Ане коньки, проверяя каждый миллиметр новых шнурков, которые они вчера вечером выпросили у сервисмена.

— Ань, посмотри на меня, — Саша взяла лицо подруги в свои ладони. — Ты сейчас выйдешь туда и забудешь про ногу. Её нет. Есть только музыка и лед. Ты — чемпионка мира. Ты уже победила, просто встав с этой скамейки.

— Саш... мне страшно, — прошептала Аня. — Страшно, что нога подведет на каскаде.

— Не подведет. Я за тебя буду дышать, пока ты катаешь. Весь мир будет смотреть на тебя, а я буду стоять у борта и держать твою энергию. Помни, ради чего всё это. Помни лицо той, что хотела тебя сломать. Покажи ей, что нас не сломать.

Этери Георгиевна подошла к ним за пять минут до выхода. Она не говорила лишних слов. Она просто положила руку Ане на плечо и коротко кивнула. В этом жесте было всё: и признание подвига, и требование безупречности.

Объявили: «Anna Shcherbakova. Russia».

Аня поднялась. Боль на мгновение ослепила её, но она сделала глубокий вдох и выехала на лед. Пустые трибуны (из-за пандемии) не пугали её — она чувствовала присутствие Саши у бортика, её яростную, защищающую ауру.

Зазвучали первые аккорды. Аня начала движение. В короткой программе не было четверных, но каждый прыжок на раненой ноге был сродни прыжку в бездну. Первый двойной аксель — чисто. Приземление отозвалось в мозгу электрическим разрядом, но Аня даже не повела бровью. Тройной флип — идеально. Она скользила, как призрак, как само воплощение музыки, хрупкая снаружи и несокрушимая внутри.

Самый сложный момент — каскад лутц-риттбергер во второй половине программы. Весь тренерский штаб замер. Саша Трусова впилась пальцами в бортик так, что дерево затрещало. Аня зашла на лутц... Мощный толчок, три оборота, и тут же, без паузы, сложнейший риттбергер. Она приземлила его! Чисто, в докрут, на ту самую больную ногу.

Когда музыка стихла, Аня замерла в финальной позе. Секундная тишина — и Этери Георгиевна первой начала аплодировать, что было почти невероятно для её холодного стиля. Аня доехала до выхода со льда, и как только она пересекла черту, её силы кончились. Она буквально рухнула на руки подбежавшей Саше.

— Ты сделала это! Ты сделала это, Анька! — Саша смеялась и плакала одновременно, обнимая подругу. — Ты лучшая!

Аня только тяжело дышала, уткнувшись в плечо Саши. Она не видела, как в углу, за ширмой, Камила Валиева в ярости ударила кулаком по стене. Весь мир только что увидел величие Щербаковой, и никакие интриги не могли этого затмить.

Спустя полчаса на лед вышла Саша Трусова.
Если Аня была воплощением стойкости, то Саша сегодня была воплощением возмездия. Она знала, что её короткая программа должна быть не просто хорошей — она должна быть сокрушительной. Чтобы у судей, у Этери и особенно у Камилы не осталось сомнений в том, кто здесь главная сила.

Саша летала по льду. Её короткая программа под «Appassionata» была наполнена такой первобытной энергией, что казалось, лед под её лезвиями плавится. Она исполнила тройной аксель — прыжок, который не всегда давался ей стабильно, но сегодня она приземлила его так уверенно, будто это был простой одинарный. Все каскады, все вращения — всё на четвертый уровень, всё на максимальные плюсы.

Она каталась не за медали. Она каталась за Аню. За ту справедливость, которую она вчера пыталась выбить кулаками, а сегодня выбивала своим мастерством. Когда Саша закончила программу, она не смотрела на судей. Она посмотрела прямо в ту зону, где стояли запасные. Прямо в глаза Камиле Валиевой. Это был взгляд победителя, который знает правду.

В этот вечер две подруги, две «хрустальные» примы, возглавили турнирную таблицу Чемпионата мира. Они сидели в раздевалке, прижавшись друг к другу: Аня с ледяным компрессом на ноге и Саша, всё еще тяжело дышащая после проката.

— Мы им показали, — тихо сказала Саша, поправляя Ане одеяло на коленях.

— Мы им показали, — эхом отозвалась Аня, и на её губах наконец-то появилась настоящая, спокойная улыбка.

Они еще не знали, что впереди произвольная программа, где Камила предпримет свою последнюю, самую отчаянную и опасную попытку вернуть себе «трон». Но сегодня Стокгольм принадлежал им. И никакая ложь, никакие порезанные шнурки не могли изменить того факта, что настоящая сила рождается в боли и верности. Камила Валиева стояла в коридоре, глядя на их закрытую дверь, и в её голове уже зрел новый, гораздо более страшный план. Она поняла, что поодиночке их не сломить. Значит, нужно ударить по обоим сразу. И её следующей целью была уже не только Аня, но и Саша.

Глава 11. Конец.
Воздух Стокгольма в день произвольной программы был пропитан не предвкушением праздника, а тяжелым, липким запахом неизбежной катастрофы. Камила Валиева стояла в тени бетонной колонны, наблюдая за тем, как её «подруги» готовятся к триумфу. В её глазах больше не было слез — там застыла холодная, расчетливая ярость. Она поняла: справедливость не приходит сама, её нужно вырвать зубами, даже если ради этого придется сжечь всё вокруг.

Саша Трусова, верная своей привычке, ушла разминаться в самый дальний угол подтрибунных помещений. Технический отсек за лабиринтом вентиляционных труб был идеальным местом — ни камер, ни лишних глаз. Она неистово прыгала, имитируя свои четверные, её рыжие волосы метались, как языки пламени.

Она не услышала, как за её спиной скользнула тень. Камила двигалась бесшумно, как хищник. Тяжелая металлическая дверь склада захлопнулась с глухим, окончательным лязгом.

— Кто здесь?! — Саша бросилась к двери, дергая за массивную ручку. — Откройте!

— Это конец твоего пути, Саша, — раздался из-за двери ледяной голос Камилы. — Ты так хотела быть первой? Теперь ты будешь первой в списке позора.

— Валиева! Открой немедленно! — Саша била в дверь всем телом. — У меня выход через несколько минут! Ты поплатишься за это!

— Это ты поплатишься, — Камила прислонилась к холодному металлу, наслаждаясь звуками паники за дверью. — Знаешь, что напишут завтра? Что ты, обезумев от зависти, напала на меня перед короткой программой. Я покажу всем свои синяки, Саша. Я расскажу, как ты избила меня в номере. Мир увидит в тебе не «Королеву квадов», а неуравновешенную девчонку, которая не умеет проигрывать. Ты — конченая мразь, Саша. И место твое здесь, в подвале. Сдохни.

Камила провернула ключ в старом замке и, не оборачиваясь на крики, пошла прочь. У неё оставалось мало времени. План был безупречен. Она знала, что федерация в панике: Аня еле ходит, Саша пропала. В такие моменты правила становятся гибкими.

***

В раздевалке Аня Щербакова пыталась натянуть конёк на распухшую ногу. Боль была такой острой, что перед глазами плыли черные пятна. Она искала глазами Сашу. Где она? Почему её нет рядом? Без Сашиной уверенности, без её стального присутствия Аня чувствовала себя маленькой, беззащитной девочкой, брошенной в клетку к львам.

— Где Трусова?! — крик Этери Тутберидзе разрезал воздух. — До её выхода три минуты! Глейхенгауз, ищи её!

Но Саши не было. На льду уже заканчивала выступление японская фигуристка. На табло загорелось имя: «Alexandra Trusova». Прошла минута. Вторая. Тишина на арене становилась удушающей. На третьей минуте судья-информатор бесстрастным голосом объявил:
— Alexandra Trusova is withdrawn from the competition.

Дисквалификация за неявку. Этери Георгиевна побледнела. Это был крах.

В этот момент в коридоре, запыхавшись, появился Марк Кондратюк. Он услышал грохот из технического блока и, выломав замок, выпустил Сашу. Они вбежали в зону «Kiss and Cry» именно в тот момент, когда имя Трусовой исчезло из списков претендентов.

Саша стояла, глядя на экран, и её лицо медленно превращалось в маску ужаса. Она опоздала. Её мечта, её труд, её пять четверных — всё было уничтожено одним поворотом ключа. Она хотела броситься к Этери, хотела закричать, что её заперли, но тут на лед вышла Аня.

Аня была одна. Без поддержки, раздавленная новостью о дисквалификации подруги, она выглядела жалко. Первое же движение на льду отозвалось вспышкой боли. Она зашла на первый прыжок — падение. Тяжелое, некрасивое, со стоном, который уловили микрофоны у борта. Она встала, но её глаза были полны слез. Второй прыжок — снова падение. Она не боролась. Она выглядела как слабачка, которая не смогла справиться с давлением, как «хрустальная» кукла, которая рассыпалась в самый важный момент.

Программа Ани превратилась в пытку. Она ползала по льду, спотыкалась на ровном месте, и весь мир видел её бессилие. Когда музыка стихла, она просто закрыла лицо руками и разрыдалась, не в силах даже доехать до бортика.

Это был полный, абсолютный провал.

***

И тут наступил момент Камилы.

Пока Аня рыдала в раздевалке, а Сашу удерживала охрана, пытавшуюся прорваться к Камиле, руководство Федерации приняло беспрецедентное решение. Чтобы спасти престиж страны после «необъяснимого исчезновения» одной и «физического краха» другой, Камиле Валиевой разрешили выйти на показательный прокат, который судейская коллегия (под мощным давлением закулисных игр) согласилась зачесть как внеконкурсное, но решающее выступление.

Она вышла на лед в гробовой тишине. Камила выглядела как мученица — бледная, с искусанными губами, с синяками и следами пальцев на плечах (которые она сама же и подчеркнула гримом). Она каталась так, как никогда в жизни. Это была не программа, это был акт возмездия. Она прыгала легко, изящно, с какой-то демонической уверенностью. Каждый её прыжок был гвоздем в гроб репутации Саши и Ани.

Весь мир видел разницу. Там — истеричная Трусова, которая якобы в ярости избила Камилу и в итоге струсила выйти на старт. Там — слабая Щербакова, которая опозорила титул чемпионки своими падениями. И здесь — Камила. Чистая, сильная, несправедливо задвинутая на скамейку запасных «святая» жертва амбиций Этери Тутберидзе.

Когда она закончила, зал встал в едином порыве. Камила стояла в центре льда, и по её щеке катилась одна-единственная слеза — идеальный кадр для всех мировых СМИ.

***

Финал был жестоким.

Уже через час интернет взорвался. Хейт на Этери Тутберидзе был беспрецедентным.
«Как можно было отправить эту неуравновешенную Трусову?!»
«Щербакова — позор сборной, она заняла чужое место!»
«Камилу пытали, её избивали в номере, а Этери закрывала на это глаза ради своих любимиц!»

Фотографии Камилы с «синяками» облетели все газеты. Саша Трусова в памяти людей осталась не великой спортсменкой, а агрессивной неудачницей, которая подняла руку на талантливого ребенка. Её карьера была закончена в тот же вечер — дисквалификация, порицание, изгнание из спорта. Аня Щербакова навсегда осталась в тени своего провала, слабачкой, которая «сломалась», когда стране нужно было золото.

Этери Тутберидзе сидела в пустом холле отеля, глядя на экран телефона. Её обвиняли во всем: в жестокости, в плохом выборе кадров, в том, что она едва не загубила «алмаз» фигурного катания — Камилу. Её империя трещала по швам.

А в своем номере Камила Валиева медленно снимала золотую медаль. Она подошла к зеркалу и улыбнулась. Это была не улыбка ребенка, а торжествующая дьявольская улыбка. Она уничтожила их всех. Она стерла их имена из истории, заменив их своими страданиями, которые сама же и придумала.

Саша заперта в своем позоре. Аня раздавлена своей слабостью. Этери распята толпой.

Камила победила. И мир, обливаясь слезами сочувствия к «бедной девочке», даже не догадывался, что за ангельским лицом скрывается самый беспощадный монстр, которого когда-либо видел лед. Месть была подана холодной, как каток в Стокгольме, и сладкой, как кровь поверженных врагов.

Конец.