Глава 10: «УЗИ для живых»

Аманда не помнила, как добралась до шоссе.

Её тело двигалось на автомате — ноги переставлялись, руки раскачивались в такт ходьбе, глаза смотрели на белую линию разметки, которая тянулась бесконечно, как нить Ариадны, только ведущая не к выходу из лабиринта, а обратно — в его сердце. Она шла около часа, может быть, двух. Время потеряло значение. В пустыне оно текло иначе — медленно, тягуче, как смола, и в этой медлительности была своя пытка.

Когда она увидела дым, сначала подумала, что это мираж. Но дым был настоящим — черным, маслянистым, поднимающимся из-за бархана. Аманда свернула с дороги, перевалила через гребень и замерла.

Перед ней, на дне высохшего русла, лежал автомобиль. Перевернутый, на крыше, с открытыми дверцами и разбитыми окнами. Из-под капота валил пар, смешанный с дымом, и пахло бензином и горелой проводкой.

Аманда подошла ближе.

Это была полицейская машина. Шевроле Тахо, серебристый, с проблесковыми маячками на крыше, которые все еще мигали — слабо, на последних остатках заряда. Переднее колесо было спущено, на боковом стекле — сеть трещин, похожих на паутину.

— Эй! — крикнула Аманда. — Есть кто живой?

Тишина. Только шипение пара и далекий крик птицы — той самой, что не водится в пустыне.

Она заглянула в салон. Водительское сиденье было пусто, но на пассажирском — кто-то был. Человек в форме полицейского, пристегнутый ремнем, с окровавленным лицом и закрытыми глазами.

— Офицер? — Аманда открыла дверцу, нащупала пульс на шее. Слабый, но был. Живой.

Она расстегнула ремень, вытащила полицейского наружу, уложила на песок. Мужчина лет пятидесяти, седой, с глубокими морщинами на лице, которые не были от возраста — были от жизни. Его форма была в пыли, в крови, но значок все еще блестел на солнце.

— Очнись, — сказала Аманда, похлопывая его по щекам. — Очнись, пожалуйста.

Полицейский закашлялся, открыл глаза. Мутные, не фокусирующиеся, но живые.

— Что... что случилось? — прохрипел он.

— Я надеялась, вы мне скажете.

Он попытался сесть, застонал, схватился за бок. Ребра — сломаны или сильно ушиблены.

— Я ехал по шоссе 95, — сказал он, морщась от боли. — Увидел девушку. Она стояла на обочине, голосовала. Я остановился. Она села в машину. И сказала... — он замолчал, сглатывая.

— Что сказала?

— «Вези меня в Рафт-Сити». Я сказал, что Рафт-Сити не существует. Это город-призрак. Она улыбнулась и сказала: «Тогда вези меня туда, где он был». И я... я потерял управление. Будто кто-то вырвал руль из моих рук. Машина перевернулась. А она исчезла.

— Как она выглядела?

— Молодая. Светлые волосы. Камера в руке.

Аманда закрыла глаза. Кэлли.

— Это была не девушка, — сказала она. — Это была... тень. Или воспоминание. Или что-то, что выдает себя за мертвых.

— Что ты несешь? — полицейский посмотрел на неё с недоумением. — Ты из этих? Из сектантов?

— Нет. Я из тех, кто хочет выбраться из этой пустыни живым.

— Мы в миле от шоссе. Я вызову подмогу.

Он потянулся к рации на поясе. Рации не было. Только пустая кобура и разорванные крепления.

— Черт, — выругался он. — Она забрала рацию. И пистолет.

— Кто?

— Девушка. Когда села в машину. Я не заметил. Она была... она была невесомой, что ли. Я не чувствовал её веса. Думал, мне показалось.

— Вам не показалось, — сказала Аманда. — В Рафт-Сити законы физики не работают. Там вообще ничего не работает. Кроме одного.

— Чего?

— Желания Фарбера.

— Фарбер? Это тот псих, который пытал пациентов в психушке?

— Вы знаете о нем?

— Весь штат знает. Скандал был. Восемьдесят второй год. Закрыли больницу, но Фарбера не посадили — умер своей смертью. Говорят, его дух до сих пор бродит по территории. Местные не подходят близко.

— Я была там, — сказала Аманда. — Сегодня. Или вчера. Я потеряла счет времени.

Полицейский посмотрел на неё с ужасом.

— Ты была в Святой Элоизе?

— Да.

— И выбралась?

— Выбралась. Но не одна. Мои друзья остались там.

— Они уже мертвы.

— Нет. Они живы. Но они там, с Фарбером, с сестрой Милдред, с пациентами. Я должна вернуться.

— Ты с ума сошла? — полицейский попытался встать, но ноги не слушались. — Если ты вернешься, ты не выйдешь второй раз. Никто не выходит из Святой Элоизы дважды.

— Я выйду.

— Как?

— Не знаю. Но я должна попробовать.

Она помогла ему подняться. Полицейский оперся на её плечо, ковыляя к шоссе. Машины на дороге не было — пустыня была пуста, как и всегда.

— Доберешься до города, — сказала Аманда. — Расскажешь, что видел.

— А ты?

— Я остаюсь.

— Не надо, — он схватил её за руку. — Ты молодая. Вся жизнь впереди. Не бросай её из-за тех, кого уже не спасти.

— Я бросаю не жизнь, — ответила Аманда. — Я бросаю страх. Это разные вещи.

Она развернулась и пошла обратно — к разбитой полицейской машине, к барханам, к дороге, которая вела в никуда.

— Постой! — крикнул полицейский. — Как тебя зовут?

— Аманда, — ответила она, не оборачиваясь. — Аманда Браун. Если я не вернусь, скажите моей матери, что я её люблю.

— А где она живет?

— В Лас-Вегасе. Но ей все равно. Она меня не слышит. У нее деменция.

Аманда ускорила шаг.

Полицейский остался на обочине, провожая её взглядом, пока она не скрылась за барханом. Потом сел на асфальт, подтянул колени к груди и заплакал.

Плакал взрослый мужчина, который видел смерть, видел насилие, видел всё, что только можно увидеть на дорогах Невады. Но такой тишины — такой тяжелой, живой, дышащей — он не слышал никогда.

Аманда вернулась к больнице через три часа.

Солнце стояло в зените, и тени от зданий были короткими, почти незаметными. Город Рафт-Сити выглядел иначе при свете дня — не таким страшным. Обычный заброшенный городишко, каких сотни в пустыне. Но Аманда знала, что ночью он меняется. Что стены дышат, а тени ходят.

Она подошла к главному входу. Дверь была открыта — та самая, которую она захлопнула за собой, выбегая. Внутри было темно, но Аманда не включила фонарь. Она хотела привыкнуть к темноте. Хотела стать её частью.

— Я вернулась, — сказала она в пустоту.

Никто не ответил.

— Я знаю, что вы здесь. Я знаю, что вы слышите. Я пришла не бороться. Я пришла договориться.

Тишина.

Аманда прошла в холл, села на одну из коек на колесиках, сложила руки на коленях.

— Я знаю, чего вы хотите. Тысячного пациента. Того, кто займет место Фарбера. Я готова.

— Ты врешь, — раздался голос. Сестра Милдред появилась из тени, бесшумная, безликая, страшная.

— Нет, — ответила Аманда. — Я не вру. Я устала. Устала бояться, устала бежать, устала терять. Если мое место здесь — пусть будет здесь.

— Ты не думаешь, что говоришь. Ты под влиянием момента.

— Может быть. Но другого момента у меня не будет.

— А твои друзья? Ты готова оставить их здесь?

— Вы их отпустите. Если я подпишу контракт.

— Фарбер решает.

— Тогда позовите Фарбера.

Тишина стала плотнее. Воздух сгустился, запахло озоном и чем-то сладким — гниющими цветами. Из темноты шагнул Фарбер. Такой же, как в прошлый раз — лысый, в очках, с улыбкой, которая не затрагивала глаз.

— Аманда, — сказал он. — Я знал, что ты вернешься.

— Ты знал. Ты всё знаешь. Это твоя больница.

— Моя. Но скоро станет твоей.

— Если я подпишу контракт, ты отпустишь их? Всех? Сайлоса, Оливию, Доджа, Миранду?

— Додж уже не человек. Миранда тоже. Их тела можно спасти, но души... души уже здесь. Они часть коллекции.

— Тогда отпусти тех, кого еще можно спасти.

— Сайлос и Оливия. Двоих.

— Почему двоих?

— Потому что третий — ты. А больше никого не осталось.

Аманда закрыла глаза.

Восемь человек. Двое остались. Сайлос и Оливия. Остальные — тени, камни, пустые тела на столах.

— Согласна, — сказала она.

— Ты не спросила, что будет с тобой.

— А что будет? Я стану новой тобой. Буду резать, мучить, убивать.

— Нет. Ты будешь лечить. Избавлять от боли. Как я.

— Ты не избавлял. Ты создавал новую.

— Боль субъективна. То, что кажется болью одному, для другого — блаженство.

— Ты безумен.

— Я врач.

Фарбер протянул лист бумаги — новый, белый, с идеально ровными строчками. Текст был тем же, что и в прошлый раз, но подпись уже стояла. Её подпись. Её почерк.

— Ты уже подписала, — сказал он. — В прошлый раз. Когда разорвала тот лист, ты скрепила договор своей кровью.

Аманда посмотрела на свои руки. На ладонях все еще были порезы от осколков стекла — те самые, которые она получила, когда разбила очки Мандера. Порезы зажили, но не до конца — из них сочилась тонкая струйка крови, которая не сворачивалась.

— Это ложь, — сказала она.

— Проверь.

Она провела пальцем по подписи. Бумага впитала кровь, и буквы засветились красным — на секунду, не больше. Потом погасли.

— Теперь ты — главный врач палаты №100, — сказал Фарбер. — Добро пожаловать в семью.

Он шагнул назад и растворился в темноте.

Аманда осталась одна в холле, с листом бумаги в руке, с чувством, что она только что подписала себе смертный приговор. И хуже того — не себе. Тем, кто придет после. Тем, кого она будет резать. Лечить. Спасать от боли.

Она вдруг вспомнила Оливию.

Оливия, которая осталась в морге. Оливия, которая, возможно, еще жива.

Она должна найти её.

Аманда встала, сунула лист в карман и пошла по коридору — туда, где лестница вела вниз.

Сайлос ждал её в морге.

Он сидел на стуле, сцепив руки в замок, и смотрел на дверь — туда, откуда она должна была прийти. Его лицо было спокойным, почти счастливым.

— Я знал, что ты вернешься, — сказал он.

— Я подписала контракт, — ответила Аманда. — Я — новый главный врач.

— Я знаю. Я чувствую. В воздухе что-то изменилось. Стало... легче, что ли.

— Это плохо?

— Не знаю. Может, мы все умрем. Может, воскреснем. Может, останемся здесь навсегда. С Фарбером сложно угадать.

— Где Оливия?

— Она в подсобке. Нашла старый монитор. Хочет проверить кое-что.

— Что?

— Не знаю. Она не сказала. Сказала, что сама удивится.

Аманда прошла через морг, лавируя между столами для вскрытий и телами, которые лежали на них — телами её друзей, её бывших попутчиков, её жертв. Она старалась не смотреть на них. Не видеть лиц, застывших в вечном крике или вечном сне.

Подсобка оказалась маленькой комнатой за холодильниками для трупов. Внутри, на старом деревянном столе, стоял прибор — допотопный, с круглым экраном и датчиком на длинном проводе. Фетальный монитор. УЗИ для беременных. 70-е годы, советская модель или американская — не разобрать.

Оливия сидела перед ним, положив руки на стол, и смотрела на экран.

— Что ты делаешь? — спросила Аманда.

— Проверяю теорию, — ответила Оливия, не оборачиваясь. — Фарбер говорил, что душа живет в тканях. Что если сохранить ткани — сохранится и душа. Я хочу проверить, правда ли это.

— Как?

— УЗИ видит не только органы. Оно видит движение. Любое движение. Даже тех, кто не дышит.

Она взяла датчик, приложила к стене.

На экране появилось изображение — серое, зернистое, но различимое. Стена была не просто бетоном. Внутри неё, в глубине, пульсировали сосуды — или то, что было их аналогом. В них текла не кровь. Тела. Маленькие, свернутые в клубок тела, которые двигались в такт сердцебиению — чьему-то древнему, огромному сердцу, которое билось где-то под землей.

— Это пациенты, — сказала Оливия. — Они не просто лежат на столах. Они — часть здания. Их тела вросли в стены, в пол, в потолок. Они спят, но их кровь течет по трубам, их дыхание — это ветер в коридорах.

— Как они сюда попали?

— Фарбер. Он не убивал их. Он вживлял их в структуру больницы. Хотел создать организм — живой, дышащий, который будет существовать вечно.

— Зачем?

— Чтобы обмануть смерть. Он думал, что если стать частью здания, здание будет защищать тебя от времени.

— И что, сработало?

— Посмотри сама.

Оливия передвинула датчик. На экране появилось новое изображение — человек. Силуэт, похожий на Фарбера. Он стоял в центре какого-то помещения — возможно, операционной — и улыбался. Его сердце не билось. У него не было сердца. Вместо него — пустота. Темная, зияющая дыра.

— Он умер, — сказала Оливия. — Давно. Но его тело все еще здесь. Как и его воля.

— Можешь найти Сайлоса? — спросила Аманда. — Или меня?

— Могу.

Оливия приложила датчик к руке Аманды.

На экране появилось сердце — её сердце, бившееся ровно, спокойно. Но вокруг сердца была тьма. Такая же, как у Фарбера. Маленькая, но растущая.

— Что это? — спросила Аманда.

— Контракт, — ответила Оливия. — Он уже внутри тебя. Растет. Заполняет тебя. Скоро ты станешь такой же, как Фарбер.

— Сколько у меня времени?

— Не знаю. Часы. Дни. Но ты должна успеть.

— Успеть что?

— Отменить контракт. Освободить себя. И нас.

— Как?

Оливия покачала головой.

— Я не знаю. Но ты должна найти способ. Пока тьма не поглотила тебя целиком.

Аманда смотрела на экран, на свое сердце, на тьму, которая росла, пульсировала, жила своей жизнью. И вдруг поняла.

— Фарбер, — сказала она. — Единственный, кто может отменить контракт — это Фарбер. Потому что он его составил.

— Но Фарбер мертв.

— Дух не умирает. Только тело.

Она вышла из подсобки, прошла через морг, поднялась по лестнице на второй этаж. Кабинет Фарбера был открыт — дверь, которую она не закрыла, когда выбегала отсюда в прошлый раз. Внутри было темно, но Аманда знала, где стоит стол, где — сейф, где — кресло, в котором он сидел, когда писал свои дневники.

Она села в кресло.

— Фарбер, — позвала она. — Фарбер, я знаю, что ты здесь. Выходи.

Тишина.

— Я не боюсь тебя. Я уже твоя. Ты подписал меня, как подписывал других. Но я хочу договориться.

— О чем? — Голос раздался из-за спины.

Аманда не обернулась.

— Ты хочешь, чтобы я стала новой тобой. Но я не стану. Я скорее убью себя, чем подчинюсь твоим правилам.

— Ты не можешь убить себя. Ты уже подписала контракт.

— Могу. Если уничтожу здание.

Фарбер засмеялся. Смех был сухим, безжизненным, как шорох бумаги.

— Ты не сможешь уничтожить Святую Элоизу. Это не здание. Это организм. Ты не можешь убить то, что уже мертво.

— Я могу сжечь его.

— Бетон не горит.

— Дерево горит. А в этой больнице много дерева. Двери, полы, мебель. Я подожгу, и огонь распространится. Медленно, но верно.

— Ты сгоришь вместе с ним.

— Значит, сгорю.

Фарбер замолчал. Аманда чувствовала его дыхание на своей шее — холодное, влажное, пахнущее формальдегидом.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Отпустить их. Сайлоса, Оливию, остальных, кто еще жив.

— Они не живы.

— Они живут. Пока я верю в это.

— Вера не меняет фактов.

— Меняет. Для меня.

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказал Фарбер. — Я отпущу их. Но ты останешься.

— Я знаю.

— Навсегда.

— Я знаю.

— И ты будешь делать то, что я говорю.

— Нет. Я буду делать то, что считаю нужным.

— Тогда сделки не будет.

Аманда встала, развернулась, посмотрела Фарберу в глаза — в те маленькие, блестящие точки за толстыми стеклами очков.

— Тогда я сожгу это место дотла. И тебя вместе с ним.

— Ты не сможешь.

— Я уже иду за спичками.

Она вышла из кабинета, спустилась на первый этаж, нашла подсобку, где пахло керосином и старой краской. Там стояли канистры — полные, тяжелые, с надписью «ОПАСНО. ЛЕГКОВОСПЛАМЕНЯЮЩАЯСЯ ЖИДКОСТЬ».

Аманда взяла одну канистру, открыла крышку, понюхала. Керосин. Самый настоящий, старый, но все еще горючий.

Она пошла по коридору, разливая керосин за собой — по стенам, по полу, по ступеням лестницы. Вернулась в холл, вылила остатки на стойку регистрации и на старые кресла.

— Последний шанс, — крикнула она в пустоту. — Отпусти их, или мы все сгорим.

Тишина.

Аманда достала зажигалку — ту самую, которую нашла в кармане куртки Рика. Старую, бензиновую, с выбитой на корпусе надписью «СВ. ЭЛОИЗА — ВЫЗДОРАВЛИВАЙ».

Она повертела зажигалку в руках, вспоминая Рика. Его циничную ухмылку, его вечное недоверие ко всему. Как он вел машину, как спорил с навигатором, как сказал ей перед смертью: «Иди».

— Прости, Рик, — прошептала она. — Я не смогла тебя спасти. Но я спасу их.

Она щелкнула зажигалкой.

Пламя вспыхнуло — маленькое, оранжевое, с синим сердечком в центре.

— Стой! — раздался крик. Не Фарбера — другой. Женский, молодой, полный ужаса.

Аманда подняла голову.

Из темноты выбежала Оливия.

— Не надо! — крикнула она. — Я нашла другой способ!

— Какой? — спросила Аманда, не убирая зажигалку.

— УЗИ показало. Есть место в больнице, где стены тоньше. Где можно выйти. Не через дверь, не через окно — через стену. Если мы пробьем её, мы окажемся снаружи.

— Где?

— В морге. За холодильниками.

Аманда посмотрела на зажигалку, на керосин, на Оливию — заплаканную, растрепанную, но живую.

— Ты уверена? — спросила она.

— Нет. Но это шанс.

Аманда убрала зажигалку.

— Веди, — сказала она.

Они побежали в морг. Сайлос ждал их у входа — бледный, но спокойный.

— Что случилось? — спросил он.

— УЗИ показало выход, — ответила Оливия. — За холодильниками.

Они прошли через морг, лавируя между столами и телами. Холодильники для трупов стояли в три ряда — огромные, металлические, с заклепками и ручками-рычагами.

— Здесь, — сказала Оливия, показывая на стену за последним холодильником.

Стена была бетонной, но датчик УЗИ, который Оливия держала в руке, показывал пустоту. За бетоном — воздух. Свобода.

— Как мы пробьем её? — спросил Сайлос.

— Ломом, — ответила Аманда. — Он где-то здесь, в морге. Я видела.

Она нашла лом в углу, рядом с ведром, полным крови. Подняла, размахнулась и ударила по стене.

Бетон треснул. Не глубоко, но трещина побежала по стене, как змея, оставляя за собой тонкие линии.

Еще удар. Еще. Еще.

Из трещин потекла жидкость — прозрачная, тягучая, с металлическим привкусом. Тела на столах зашевелились — не просыпаясь, но реагируя на боль, которую им причиняла Аманда.

— Не останавливайся! — крикнул Сайлос.

Аманда ударила снова. Трещина расширилась, за ней открылась темнота — не та, больничная, а другая, ночная, с запахом пустыни и свободы.

— Я вижу небо! — крикнула Оливия. — Я вижу звезды!

Еще удар. Бетон рухнул, открывая проход — узкий, неровный, но достаточный, чтобы пролезть.

— Иди! — сказала Аманда. — Иди, Оливия!

— А ты?

— Я за Сайлосом.

Оливия полезла в проход. Её плечи застряли на секунду, но она протолкнулась, и Аманда услышала, как она упала на песок снаружи.

— Я снаружи! — крикнула Оливия. — Я на свободе!

— Сайлос, теперь ты.

— Я не могу, — сказал он. — Я часть этого места. Если я выйду, я умру.

— Ты умрешь, если останешься.

— Может быть. Но я умру не один.

Из темноты послышались шаги. Много шагов. Тысячи шагов. Пациенты просыпались. Чувствовали, что дверь открыта.

— Иди, — сказал Сайлос. — Иди, пока они не пришли.

— Я не брошу тебя.

— Ты не бросаешь. Ты спасаешь себя. Это разные вещи.

Он шагнул к проходу, заслоняя его своим телом.

— Прощай, Аманда.

— Сайлос...

— Просто иди.

Аманда полезла в проход. За её спиной Сайлос повернулся к темноте, откуда доносились шаги, и заговорил — тихо, спокойно, как с детьми:

— Тихо, тихо. Я здесь. Я никуда не уйду. Я буду с вами. Навсегда.

Аманда вывалилась на песок.

За её спиной стена сомкнулась — бетон, трещины, все исчезло. Гладкая, серая, без единого изъяна. Как будто никакого прохода никогда не было.

— Сайлос, — прошептала она.

Никто не ответил.

Только ветер гулял по пустыне, поднимая песок и мелкие камешки. И звезды — настоящие, живые, далекие — смотрели на неё с высоты, как глаза тех, кто остался внутри.

Оливия сидела рядом, обхватив колени руками, и плакала.

Аманда села рядом.

И тоже заплакала.

Они плакали долго. Пока не кончились слезы. Пока не наступил рассвет. Пока не взошло солнце, осветив пустыню и разбитый микроавтобус, и город-призрак, который все еще стоял на краю горизонта, черный на фоне розового неба.

— Он остался там, — сказала Оливия. — Сайлос.

— Он выбрал сам, — ответила Аманда. — Мы не можем выбирать за других.

— А Додж? Миранда? Рик? Кэлли? Мандер?

— Они тоже выбрали. Неconsciously, но выбрали.

— Что теперь? — спросила Оливия.

— Теперь мы идем к шоссе. Добираемся до города. Рассказываем правду.

— Кто нам поверит?

— Никто. Но мы попробуем.

Они поднялись, отряхнули песок с одежды и пошли на восток — туда, где шоссе 95 разрезало пустыню, как старый шрам. Аманда не оглядывалась. Не хотела видеть больницу. Не хотела вспоминать то, что осталось внутри.

Но внутри неё самой что-то осталось.

Тьма, которую показал монитор. Контракт, подписанный кровью. Фарбер, который смотрел на неё изнутри, из-за глаз, из-за мыслей, из-за самого сознания.

Она была свободна. Но не совсем.

Больница отпустила её тело.

Но душу — нет.

Они шли молча.

Впереди — пустыня.

Позади — смерть.

А где-то далеко, за горизонтом, ждала жизнь.