Глава 3.

Нью-Йорк, логово черепашек (заброшенная подстанция метро). Воскресенье, 15 октября. 6:23 утра.

Вернулись они за час до рассвета. Шли молча — Лео впереди, сжимая окровавленные катаны, Рафаэль придерживал Микеланджело, у которого правая рука обрывалась выше локтя грязной культей. Кровь давно не текла — запеклась черной коркой, смешавшись с пыльцой бабочек, отчего рана казалась не раной, а входом в какую-то иную, темную полость. Донателло замыкал шествие, не отрывая взгляда от анализатора, который фиксировал аномалии — слабые, но стабильные, будто под землей билось второе сердце.

Сплинтер ждал их у входа. Старый мутант-крыса стоял с посохом в руке, его шерсть на загривке стояла дыбом. Он не спал все эти часы — чувствовал, как по канализациям проходят волны чужой магии.

— Мои сыновья, — сказал он, и его голос, обычно спокойный и глубокий, дрожал. — Я чувствовал вашу боль. Каждый раз, когда один из вас кричал, город дрожал.

— Папа, — начал Лео, но Сплаттер поднял лапу.

— Потом. Сначала — раны. Донателло, в лазарет. Микеланджело — на стол. Немедленно.

Микеланджело попытался улыбнуться: «Да ладно, сенсей,это всего лишь рука. У меня их еще три... ну, то есть одна, но зато ног полно». Смех вышел нервным, с икотой. Сплаттер не улыбнулся. Он взял сына за плечи и повел вглубь логова, в комнату, где стоял старый операционный стол, переоборудованный Донни под нужды мутантов.

Пока Донателло обрабатывал культю антисептиками (черепашки, слава богам, имели доступ к человеческой медицине через аптеки, которые грабили у Фута), Лео, Рафаэль и Сплаттер собрались в главном зале. На стене висела карта Нью-Йорка, вся истыканная флажками — места появления акумов за последние сутки. Флажков было больше сотни, и каждый горел красным.

— Они вернутся? — спросил Рафаэль, массируя плечо (его саи были покрыты черной смолой, которая не смывалась ни водой, ни спиртом). — Эти французы сказали, что Бражник мертв. Но мертв ли?

— Бражник мертв, — ответил Лео. — Я сам видел, как его тело превратилось в лужу. Но его бабочки... Донни, покажи.

Донателло появился в дверях, вытирая руки бинтами. Его очки были в трещинах — он разбил их в схватке на мосту и успел склеить суперклеем.

— Я провел спектральный анализ остатков пыльцы, — сказал он, подходя к карте. — У меня плохие новости и ужасные новости. Плохие: бабочки Бражника не уничтожены. Они деактивированы. Их молекулярная структура свернулась в неактивное состояние, как спящая спора. И они разбросаны по всему городу — в вентиляции, в почве, в воде. — Он нажал кнопку на анализаторе, и на карте загорелись зеленые точки. Тысячи. Десятки тысяч. — Ужасные новости: эти споры не просто спят. Они ждут.

— Чего? — спросил Рафаэль.

— Эмоционального триггера. Достаточно одного сильного всплеска негативной энергии — убийства, самоубийства, массовой паники, даже обычной уличной драки — и споры активируются. Одна бабочка превратится в сто. Сто — в десять тысяч. И тогда... тогда у нас будет не один Крысиный Король, а десять. Или сто. Или город превратится в один большой улей.

— Как это остановить? — Сплаттер погладил свой посох, задумавшись.

— Нужно найти источник спор. Не тот, что был в теле Габриэля — он мертв. А тот, что порождает их. Я думал, что это Крысиный Король, но теперь, после анализа, я понял: Крысиный Король был просто ретранслятором. Усилителем сигнала. А настоящий источник — что-то другое. Что-то, что лежит глубоко под городом. На уровне, где даже метро не ходит.

— Подземные туннели времен основания Нью-Йорка? — предположил Лео. — Голландские тоннели семнадцатого века?

— Глубже, — сказал Донателло. — Артефакт, который я обнаружил, имеет энергетическую подпись... нечеловеческую. И не мутантскую. Она похожа на ту, что у нас была, когда мы сражались с Кожей и демонами. Помнишь, Раф? Те черные камни в Аббатстве, которые использовал Шредер, чтобы вызвать Крысиного Короля в первый раз?

— Такие камни мы уничтожили, — ответил Рафаэль. — Все до одного.

— А что, если один остался? — Лео подошел к карте. — Спрятанный. Глубоко. И Бражник наткнулся на него, когда перенес свой портал в Нью-Йорк. Он мог не знать, что активировал артефакт. Просто использовал его как батарейку, чтобы усиливать своих бабочек. А теперь, когда Бражник мертв, артефакт остался. И он продолжает генерировать споры. Медленно. По капле.

— Значит, нам нужно найти этот артефакт и уничтожить его, — сказал Сплаттер. — Но где искать? Под всем Нью-Йорком?

— В центре, — ответил Донателло. — Самый сильный сигнал идет оттуда, где стоит... Эмпайр-стейт-билдинг.

Тишина. Черепашки переглянулись.

— Эмпайр-стейт-билдинг? — переспросил Рафаэль. — Это самое туристическое место в городе. Как артефакт мог оказаться под ним?

— В 1931 году, когда строили небоскреб, рабочие наткнулись на какие-то древние фундаменты, — сказал Донателло, вызывая на своем планшете архивные чертежи. — Строительство остановили на две недели, а потом продолжили как ни в чем не бывало. В архивных записях сказано: «обнаружены каменные плиты с письменами, не поддающимися расшифровке, залиты бетоном». Я думаю, это были те самые черные камни, которые использовал Шредер. Один из них уцелел и сейчас лежит под многотонным фундаментом небоскреба. И его энергия... она не иссякает. Она только растет.

— Тогда идем туда, — Лео взял катаны. — Раф, ты со мной. Мики... он не в форме.

— Я в порядке! — крикнули из лазарета. Микеланджело появился в дверях с культей, перевязанной ярко-оранжевым бинтом (других не было). — Потерял руку, не потерял чувство юмора. И вообще, без меня вы не справитесь. Кто будет шутить про то, как мы откапываем древний артефакт под небоскребом, построенным во времена Великой депрессии? «Эй, парни, а давайте найдем там золото? Или скелет динозавра?»

— Мики, это серьезно, — сказал Лео.

— Я знаю, — Микеланджело вдруг стал серьезным. — Именно поэтому я иду. Потому что если что-то пойдет не так, если этот артефакт начнет влиять на наши головы, вам понадобится тот, кто сможет рассмешить вас даже перед лицом смерти. Я терял руку, я терял братьев (временных), я терял себя. Но я никогда не терял надежды. И вы тоже не теряйте.

Сплаттер молча положил лапу на плечо здоровой руки Микеланджело и кивнул.

— Идите. Но будьте осторожны. Этот артефакт... я чувствую его даже здесь. Он сродни тем силам, что мы встречали в Аббатстве. Он питается не страхом — он питается отчаянием. Желанием сдаться. Не позволяйте ему овладеть вашими сердцами.

Черепашки надели пояса с оружием (Микеланджело пришлось взять нунчаки в одну руку, что было неудобно, но он приспособился), и они вышли через секретный туннель, ведущий прямо к подножию Эмпайр-стейт-билдинг.

Нью-Йорк, центр Манхэттена. Полдень.

На улицах было спокойно. Слишком спокойно. Полиция оцепила район после ночного происшествия на мосту, но официальная версия — «утечка газа, вызвавшая массовые галлюцинации» — работала плохо. Люди стояли у ограждений, смотрели на небоскреб, и в их глазах читался один и тот же вопрос: «Что на самом деле произошло?»

Черепашки пробирались под землей, через туннели метро, которые были закрыты на ремонт (или просто заброшены). Донателло вел их по компасу, встроенному в анализатор, — сигнал становился сильнее с каждым шагом. Воздух в туннелях был спертым, пахло озоном и... чем-то сладким. Тем же сладковатым запахом, что и у бабочек.

— Донни, — позвал Лео. — Ты слышишь это?

— Что именно?

— Шепот.

Все остановились. Шепот был — тихий, неразборчивый, многоголосый. Он шел из стен, из пола, из воздуха. Как будто тысячи людей говорили одновременно, но шепотом, и все они говорили разные вещи, но все про одно: «Боль. Отдай боль. Мы заберем. Мы сделаем тебя сильным.»

— Это артефакт, — сказал Донателло, понизив голос. — Он уже воздействует на нас. Я слышу голос своей матери. Которую никогда не знал. Он говорит мне, что я был ошибкой, что Сплаттер не должен был меня спасать, что я всего лишь генетический эксперимент, которому повезло.

— Раф, что ты слышишь? — спросил Лео.

Рафаэль сжимал сайи так, что костяшки побелели. «Я слышу Шредера. Он говорит, что я слабый. Что я никогда не был настоящим воином. Что моя сила — лишь злость, а злость не защитит братьев. И он прав. Черт возьми, он прав».

— Не слушайте, — приказал Лео, хотя сам слышал голос отца (человеческого, настоящего отца, которого он никогда не знал, потому что был выращен в канализации). — Это иллюзия. Артефакт ищет ваши слабые места. Мики, ты как?

Микеланджело не отвечал. Он стоял, уставившись в одну точку, и его культя дрожала.

— Мики!

— Я слышу... — прошептал он. — Я слышу, как надо мной смеются. Все. Шредер, Кожа, даже вы, братья. Вы думаете, я бесполезен. Потеря руки — это то, что вы всегда хотели. Чтобы я перестал быть обузой.

— Это неправда! — рявкнул Рафаэль, подходя к брату. — Ты никогда не был обузой! Ты... ты наше сердце!

— Тогда докажи, — сказал Микеланджело, и его глаза засветились фиолетовым. — Убей меня.

Он выхватил нунчаки и занес их над головой Рафаэля. Но ударить не успел — Лео сбил его с ног, прижав к земле. Микеланджело бился в конвульсиях, его культя кровоточила, а из раны лезли... бабочки. Маленькие, фиолетовые, размером с ноготь. Они выползали из обрубка руки, расправляли крылья и взлетали, кружась вокруг головы черепашки.

— Он заражен! — закричал Донателло. — Пыльца попала в кровь через его рану! Он превращается в акума!

— Как его остановить? — спросил Лео, удерживая Микеланджело, который внезапно стал невероятно сильным.

— Нужно выжечь пыльцу! Но у нас нет инструментов! — Донни лихорадочно рылся в сумке. — Есть только спирт и зажигалка... это убьет его!

— Так убей! — заорал Микеланджело чужим голосом, полным яда. — Убей, пока я не убил вас всех! Убей, как ты хотел всегда! Я знаю, Лео, ты мечтал, чтобы меня не было! Чтобы ты был единственным лидером! Убей!

Лео посмотрел в глаза брата. В них больше не было Микеланджело — только фиолетовая пустота и ненависть. Но в самой глубине, крошечной искоркой, еще теплился настоящий Мики — напуганный, одинокий мальчик-мутант, который всегда прикрывал боль шутками.

— Я не убью тебя, брат, — тихо сказал Лео. — Я никогда тебя не убью. И я не мечтал, чтобы тебя не было. Ты — моя совесть. Ты — тот, кто напоминает мне, что я еще человек. Без тебя мы — просто солдаты. С тобой — мы семья.

Он прижался лбом ко лбу Микеланджело и зашептал:

— Вспомни, как мы первый раз попробовали пиццу. Ты сказал: «Это божественно, чуваки! Мы должны есть это каждый день!» И Сплаттер тогда рассердился, что ты принес еду из мусорного бака. А ты накормил всех, даже крыс в тоннеле. Вспомни, как мы играли в видеоигры до утра, и ты жульничал, потому что не мог пройти уровень. Вспомни, как ты спас меня от Шредера, когда я был без катаны. Ты прыгнул перед ударом, принял его на себя. Ты всегда рисковал собой за нас. Неужели ты думаешь, что мы хотим тебя потерять?

Микеланджело замер. Бабочки, вылезшие из культи, начали чернеть и опадать, как сухие лепестки. Фиолетовый свет в глазах потух. Он обмяк в руках Лео, прошептал: «Прости... прости... я не хотел...» — и потерял сознание.

— Он жив, — сказал Донни, проверяя пульс. — Но пыльца все еще в крови. Он снова может превратиться в любую секунду. Нам нужно быстрее найти артефакт и уничтожить его — это единственный способ очистить его организм.

— Тогда несите его, — приказал Лео. — Раф, ты берешь его на спину. Донни, ты ведешь. Я прикрываю сзади. Идем.

Они углубились в туннель. Шепот становился громче, голоса — злее. Донателло несколько раз останавливался, зажимая уши, но продолжал идти. Рафаэль рычал, но нес Микеланджело, не обращая внимания на то, что брат стонал и бился в бреду на его спине.

Наконец туннель расширился, и они вышли в огромную подземную пещеру, которой не должно было существовать под Манхэттеном. Своды пещеры уходили вверх на сотню метров, стены были покрыты барельефами — не человеческими, не мутантскими. Существа с телами людей и головами насекомых. Бабочки, мотыльки, стрекозы — все они сплетались в единый узор, который, если смотреть долго, начинал двигаться.

В центре пещеры, на постаменте из черного обсидиана, лежал артефакт. Он был похож на глаз — сферический кристалл с вертикальным зрачком, пульсирующим фиолетовым светом. От кристалла отходили тонкие, как паутина, нити, которые тянулись во всех направлениях — вверх, к поверхности, вниз, в самое ядро земли.

— Это... это не камень Шредера, — прошептал Донателло. — Это что-то гораздо древнее. И гораздо злее.

— Что оно делает? — спросил Рафаэль, опуская Микеланджело на пол.

— Оно производит бабочек. Но не просто бабочек. Оно производит идеи. Мысли. Эмоции. Оно — машина для создания страданий. И оно подключено к каждому человеку в Нью-Йорке. Через вентиляцию, через воду, через воздух. Все эти нити — они идут к людям. К их домам. К их спальням. К их мозгам.

— Как мы его уничтожим? — спросил Лео.

— Катаклизисом, — раздался голос сверху.

Черепашки подняли головы. На карнизе пещеры, в десяти метрах над ними, стояли двое. Леди Баг и Супер-Кот. Но они были не одни — за их спинами висела паутина из фиолетовых нитей, и эти нити тянулись к затылкам обоих героев.

— Они заражены! — закричал Донателло. — Артефакт захватил их!

Леди Баг спрыгнула вниз, приземлившись на йо-йо, которое смягчило удар. Ее движения были плавными, но неправильными — слишком быстрыми, слишком дергаными, как у куклы, которую дергают за нитки. Супер-Кот спустился следом, и его посох был нацелен на черепашек.

— Мы пришли, чтобы помочь, — сказала Леди Баг, и ее голос был чужим, металлическим. — Артефакт сказал нам, что вы хотите его уничтожить. Но он не хочет быть уничтоженным. Он хочет жить. Он хочет дарить боль. Потому что боль — это единственная настоящая эмоция. Радость — иллюзия. Смех — защитный механизм. Только боль реальна.

— Не слушайте ее, — сказал Супер-Кот, но его голос тоже был искажен. — Она права.

— Мики, очнись, — прошептал Рафаэль, тряся брата. — Нам нужен твой смех. Только он может разрушить их контроль.

Микеланджело открыл глаза. Фиолетовый свет в них то вспыхивал, то угасал. Он посмотрел на Леди Баг и Супер-Кота, на их пустые лица, на нити, тянущиеся к их затылкам. И вдруг рассмеялся. Слабо, хрипло, но искренне.

— Вы... вы похожи на марионеток из дешевого кукольного театра, — прохрипел он. — Только нитки у вас фиолетовые. И вообще, леди, у вас костюм божьей коровки, а вы ведете себя как комар. Непорядок.

Леди Баг дернулась. Нить, идущая к ее затылку, на секунду ослабла. Супер-Кот потер виски.

— Еще, Мики! — крикнул Донни. — Заставляй их смеяться!

— Эй, кот! — заорал Микеланджело, приподнимаясь на локте. — Ты, который царапает диваны! Ты знаешь, почему твой Катаклизис не работает на живых существах? Потому что ты сам боишься, что если коснешься кого-то, то он превратится не в прах, а в кучку сожаления! Ты не супергерой, ты — кот, который боится собственной тени!

Супер-Кот замер. Его посох опустился. Из его глаз потекли слезы — не фиолетовые, а обычные, человеческие. «Это правда, — прошептал он. — Я боюсь. Я всегда боялся. Что моя сила уничтожит тех, кого я люблю. Что я однажды коснусь Леди Баг по ошибке, и она рассыплется в пыль».

— Но ты никогда не ошибался, — сказала Леди Баг, и ее голос вдруг стал нормальным. — Ты всегда контролировал себя. Ты — самый дисциплинированный человек, которого я знаю. А я — самая неудачливая. Но вместе мы — команда.

Она повернулась к артефакту и раскрутила йо-йо.

— Лаки Чарм!

Красные божьи коровки вылетели из йо-йо, но не полетели к артефакту — они облепили нити, тянущиеся к затылкам Леди Баг и Супер-Кота, и перегрызли их. Оба героя упали на колени, свободные, кашляющие, но живые.

— Спасибо, — выдохнул Супер-Кот Микеланджело. — Твой смех сломал чары.

— Не благодари, — ответил Мики, снова теряя сознание. — Просто убейте эту хрень.

Супер-Кот поднялся, подошел к артефакту и коснулся его рукой. «Катаклизис», — прошептал он. Артефакт — глаз с вертикальным зрачком — сначала замер, потом начал трескаться. Трещины пошли от центра, расползаясь по сфере, и из них хлынул свет — не фиолетовый, а белый, ослепительный. Свет заполнил пещеру, и черепашки закрыли глаза.

Когда они открыли их, артефакта не было. Только груда черного пепла и горстка расплавленного стекла.

Все нити, тянувшиеся к поверхности, исчезли. Шепот стих. Даже пыльца в крови Микеланджело, которую Донни тут же проверил анализатором, перестала быть активной — она превратилась в безобидный, нейтральный углерод.

— Мы сделали это, — выдохнул Лео. — Мы уничтожили источник.

— Но ценой, — сказала Леди Баг, глядя на Микеланджело. — Ваш брат... он потерял руку навсегда. И магия артефакта оставила след в его крови. Он никогда не сможет быть полностью чистым. Где-то глубоко внутри него останется частица этой тьмы.

— Он справится, — ответил Рафаэль, поднимая брата на руки. — Он всегда справлялся. Потому что Микеланджело — это не рука и не ноги. Это сердце. А сердце у него огромное.

Они направились к выходу из пещеры. Леди Баг и Супер-Кот шли за ними, но на полпути остановились.

— Нам пора, — сказала Леди Баг. — Порталы Бражника окончательно закрываются. Если мы не вернемся в Париж сейчас, мы останемся здесь. И наши семьи останутся без защиты.

— Спасибо вам, — сказал Лео, обернувшись. — За помощь. За то, что не бросили.

— Спасибо вам, — ответил Супер-Кот. — За то, что научили нас, что смех — это сила.

Они шагнули в фиолетовый портал (остатки энергии артефакта, которые Донни смог стабилизировать) и исчезли.

Черепашки остались одни. Микеланджело очнулся на спине у Рафаэля, мутным взглядом уставился на своды туннеля и прошептал: «Чуваки... мне снилось, что я шутил с бабочками и спас мир. Это правда было?»

— Правда, брат, — ответил Лео.

— Круто. — Мики закрыл глаза и улыбнулся. — Тогда я заслужил пиццу. С ананасом. И без.

Рафаэль хмыкнул. «Сегодня можешь даже с ананасом. Ты заслужил».

И они пошли домой, оставляя позади пещеру, где когда-то стоял артефакт, создающий боль. Но в самом дальнем углу пещеры, в трещине пола, уже прорастала крошечная фиолетовая бабочка — размером с муравья, почти невидимая для глаз. Она раскрыла крылья, сделала вдох и выдох — и в воздухе появилось облачко спор, осевших на ржавые трубы.

Никто этого не заметил.