Глава 8. Снизойти

Фаэрон не чурается недозволенных переписок. Знает, насколько всевидящее око условно. Видит всё — реагирует выборочно. Во всём.

Поэтому — совершенно не важно, выберет ли он зашифрованный канал для связи с Эдемом или, как в прошлый раз, заявится туда на такси. Об их с Аурелем контакте известно. Известно было всегда, а теперь...

— Аурель! Собственной персоной, да ещё и по видеосвязи! Наставник не заругает?

Фаэрон смеется в экран, скрывая растерянность, не скрывая растрепанный вид после бурной ночи. Лиловый бархатный халат с витыми золотыми узорами распахнут на его груди — призван вызвать смущение ангела. На другом конце провода? Кажется, когда-то выражались так.

С той памятной ночи, когда у Кая случился приступ, прошла неделя. Вялые переписки с Аурелем, казалось, не дают ничего. Да и на что можно было рассчитывать? Что дядюшка-ангел раскается и поможет хотя бы с лечением? Что расскажет правду обо всём?..

— Фаэ, — Аурель огрызается, прерывая. — Я не стал бы выходить на связь, если бы не серьезный разговор.

— Куда уж серьезней! Хочешь выяснить чистоту моих демонических намерений? Я пообещал смертельно больному мальчишке ночь с его возлюбленным ангелом. Ангелок вздумал отказать?

Аурель кривится и отворачивается. На нем домашняя одежда из белоснежного материала. Нежнее шелка, мягче бархата. Белые волосы рассыпаются по плечам и растворяются в нем. Только серебристый отблеск шитья, скрываясь под глянцевыми прядями, выдает границу между видами белизны. Искусственной и... ещё более неживой.

— Не хочу ничего слышать об этой бредовой фантазии, — бросает Аур пренебрежительно и непререкаемо. Фаэ знает, от кого он усвоил тон. — Ты говорил о болезни... О скрининге. Я выяснил у Метатрона...

— Что же заявляет непреклонный? — Фаэ не перебивает — подгоняет. Не так уж хочется говорить о нем. Но ничего не поделаешь. — Дай угадаю. Незачем тратить ресурсы Эдема и заботы воспитателей на того, кто не в состоянии будет должное время отыграть роль...

— Нет, — перебивает Аур. — Нет, Метатрон уверяет, что генетическое заболевание дает всего лишь внешние сходства, но у его племянника на самом деле нет задатков сверхсущества.

— Прям так и уверяет? — Фаэ преувеличенно озадачивается, поднося ко рту наманикюренные пальцы. Черный гель-лак блестит в жесте ужаса и неверия. — А не значит ли это, что и он сам...

— Нет.

Пренебрегая отвержением и неприятием истины, Фаэ должен досказать до конца:

— А у мальчишки ещё и сестренку на днях принимают в сонм. Уже вторая удача в генетической лотерее. И только у Кая в этом семействе ложные признаки?

Пока Аурель недовольно пожимает плечами и, растерявшись, молчит, Фаэ вбрасывает последний козырь:

— А как насчет той самой «бредовой фантазии», Аур? Разве она могла взбрести на ум нормальному человеческому существу? Люди не могут желать ангелов. Разве это не постулат Эдема?

Андрогинная и вечно юная природа сверхсуществ ограждает их от того, чтобы стать объектом физиологического влечения. Так считают в Эдеме. И совершенно не берут в расчет второй полюс сверхчеловечности. Демонов, почему-то, простой человек желать может. Из-за облика «падшести»? Феромоны из-за «задатков»? Фаэ знает, что всё это чушь. Суеверия.

Никакой непреодолимой пропасти между ангелами и демонами нет, и, если на то пошло, между простыми людьми и сверхсуществами она тоже довольно условна. Нет гена «избранности». Есть только набор показателей: гормональный статус, когнитивное развитие, эмоциональный спектр. Как, по всеобщему мнению, это всё должно воздействовать на сексуальность? И, однако ж, именно этот аспект стал мерилом.

Людям свойственно низменное: размножение, самоистребление, потакание животным страстям. Чтобы скотство не пересекло допустимую грань, в этом их направляют демоны. Ангелы нарочито асексуальны, хотя строгих запретов нет. Считается, что им не нужны запреты. Поэтому и на тот ученический обычай принято было смотреть сквозь пальцы: наиграются и усвоят, что ничего особо увлекательного в физической близости нет. Не сложнее массажа. Не полезнее принятия душа. А доставить себе приятности и позволить разрядку можно и в одиночестве. В Эдеме отлично развита индустрия сексуальных игрушек.

— Фаэ, даже если ты прав... — Размышления прерывает прохладный голос. К чему клонит? К чему склоняется? — Метатрон говорит, что принятие в сонм в таком возрасте невозможно.

Скучно.

— Кто бы сомневался. Проще ведь, если бракованный ангелок рассеется бренным прахом в земной юдоли. Зачем возносить его перед смертью в чертог? Но что если наоборот, Аур?

— Наоборот?

— Лечение. Операция. Или что там ещё возможно? И пусть остается среди людей. Но живет.

Фаэ, к сожалению, слишком хорошо знает бессмысленность и абсурдность предложенного. Люди живут недолго. Люди успешно истребляют себя — даже будучи более чем здоровыми, редко доживают до сорока. Вечная война сама себя не повоюет. Жажду крови может утолить только кровь — своя ли, чужая — не суть. К тому же...

— А про то, что грозит ему за вызов демона, ты подумал? — звучит ответ на неозвученные мысли. — Метатрон не станет помогать обходить закон.

— Не сомневаюсь! — усмехается Фаэ. — Твой непревзойденный имеет обыкновение нарушать законы только в свою пользу. Зачем бы ему помогать? Демонический аспект пусть тебя не заботит. Разберемся. В твоих силах только...

Повисает молчание. Не то чтобы намекающее. Фаэ уверен — в светлых глазах не добавилось глумливого блеска. Но и краткую паузу Аурель не выдерживает.

— Что? — поторапливает нетерпеливо.

— А зачем ты звонил? Какой важный разговор хотел говорить? Что предлагаешь? — ворох вопросов вызывает сконфуженное молчание. Фаэрон добивает: — Что ты можешь, Аур?

***

«Фаэрон не разозлился, что тогда всё так вышло. Да, честно говоря, я и не ожидал. Но не ожидал и того, что он станет навещать. Просто так, без всяких уроков. Возится теперь со мной как с больным. Хотя это был самый обычный обморок! Ну да, в самой неподходящей ситуации... Фаэ сказал, что это нормально — от нервов. И от возбуждения.

Но это не значит, что я неспособен к соитию! Ничего подобного. Легкие физические нагрузки в моем состоянии даже полезны. Просто... Наложилось.

И он не торопится повторять.

Зато теперь мы много разговариваем, на самые разные темы. Я, например, и так знал, что демоны — это падшие ангелы. Но Фаэ уверяет, что сущностно вы настолько одно и то же, что поначалу даже обучаетесь вместе. И он говорит, что падение — не понижение. Издевается, наверное. Ну, то есть, подшучивает. Верю, что он не врет специально — просто считает, что многого я не смогу понять.

И это раздражает! И это понятно. В конце концов, что я для него? Очередной человеческий детеныш. Очередной грешник, разменявший посмертную славу на мирской успех.

Но он говорит, что тоже изучал мир по книгам. Что и между нами, если постараться, можно найти сходства. А отличия... Отличия, якобы, несущественны.

Разница в возрасте в пять лет его смешит. Он считает того, у кого работает мужской орган, половозрелым. А насчет разницы в опыте — говорит, надо наверстывать. Говорит, ничего невозможного нет. Ну... это он о своем, бордельном.

Забавно, Фаэ многое мог бы поведать — о вышнем мире, и о демоническом стане — но ничего толком не знает про мир людей. Кроме того, что входит в круг его интересов. Его служебной ответственности. Он рассуждает об этом без всякого пиетета. Судя по нему, можно было бы сделать вывод, что демоны не ненавидят людей. Презирают, возможно. Но тогда со мной он держится удивительно деликатно. Хотя я без понятия, насколько он такой же, как все. Фаэрон — единственный знакомый мне демон.

Я — не единственный знакомый ему человек. Хотя иногда так кажется. Его удивляет всё!

И необходимость священной войны, и гладиаторские бои пленных. И даже ежегодная лотерея на сожжение грешников — хотя, казалось бы, кто как не демон должен быть в курсе. Нет, он, конечно, в курсе самих фактов, но вечно делает вид, что не понимает смысл. Всегда намекает, что люди сами себе придумали... Что никакие Законы и Заповеди этого не требуют. Точнее, что Законы и Заповеди как раз сочинили люди. А в Эдеме — просто утвердили и дали зеленый свет.

Эдем дает людям пищу — плотскую и духовную. Взамен люди отдают свою кровь. Казалось бы, что может быть очевиднее и справедливее. Но почему-то, когда я говорю это Фаэ, он смеется до истерических слез. И мне самому будто бы становится не так ясно... Наверное, плоховато объясняю. Смешно. Перед кем стараюсь? Фаэ — демон. Попрание святынь — его стезя.

Делать вид, что не понимаешь причин священной войны — ему, якобы, невдомек, чем их способ почитания ангелов хуже нашего. Не испытывать трепета перед высшим миром — болтает, что может слетать туда на такси. Он и про такие вещи рассказывал.

Магические повозки, магические экраны, подземные железные змии — всё это он называет достижениями технологии, а не сакральным укладом горних сил. Простым смертным он недоступен. А если становится доступен, они используют его во зло — как вот я.

Людям незачем перемещаться далеко и быстро. Враги у границ. Людям незачем связываться друг с другом бестелесно. Любой человеческий контакт должен вести либо к пролитию священной крови, либо к зарождению новой жизни. Либо — к тому, что наилучшим образом подготовит к одному из двух. Тренировки, смотрины — для всего необходимо личное знакомство. И необходимо приложить усилия, чтобы контакт состоялся, а не так... как у нас с Фаэ.

Нет, я не считаю, что необдуманно вызвал демона. Проблема в том, что в последнее время я забываю о его истинной сущности. Чувствую себя так, будто обрел кого-то вроде... друга.

Знаю, так можно назвать только, например, боевого товарища. Или приятеля, разделявшего детские игры. Мы с Фаэ разделяли нечто гораздо более неприглядное, и странно, что язык поворачивается называть его так...

Но а с другой стороны, я же не посещал бордели! Хотя, конечно, не думаю, что доблестные воины общаются с тамошними девицами хоть на десятую долю так же непринужденно и мягко, как Фаэ со мной.

Тогда, может, это он ведет себя как девица? Он — инкуб. Да еще и, как он говорит, андрогин. В его мужскую природу подмешано немало женственных черт. Возможно, отчасти меня тянет к нему, как тянуло бы... к бордельной девке? К доброй невесте? К заботливой нянюшке?.. Бр! Да уж, вот до каких сравнений могут довести почти еженощные бдения у постели почти здорового юнца. Не подкрепленные уроками...

Фаэрон плохо на меня влияет. Мне начинает нравиться его юмор. Я начинаю его понимать.

Но также я понимаю, Аурель, что — что бы он ни говорил, как ни очаровывал бы — мое стремление к тебе не угасает. Разгорается с каждым днем.

После приступа кажется особенно ясным, что час близок. И что дар должен быть принесен — пока есть что преподносить».

***

— Что ты можешь, Аур? — спрашивает Фаэ, и витые узоры похабного одеяния разбегаются синхронно с бегучим блеском пронзительных глаз.

Заведующий борделем ответил на видеовызов во всем своем вызывающе-неприглядном великолепии.

А Аурель ещё подгадывал момент, когда его лучше застать. С утра, как он думал, демон будет совсем невыспавшимся. Ночью — занят. После обеда у Ауреля с Метатроном дела.

Для неодобряемого контакта удалось выкроить время после ужина. Заведующему, очевидно, скоро заступать на смену... А выглядит он всё равно так, будто только что встал!

Выглядит, будто ничуть не удивлен. И расслаблен. Потягивает кальян, изящно отставляя мундштук, подпирая голову другой рукой. Насмехается. Аурелю кажется, что беззлобно. Однако брошенная вопросительная фраза повисает в воздухе как камертонный звон.

Что он может? Зачем на самом деле звонит?

Не может больше оставаться в одиночестве. Привык разделять с кем-нибудь то, о чем теперь нельзя рассказать Метатрону. И не может переварить сам — то, что Метатрон сегодня рассказал ему.

— Эдем гарантирует людям безбедное существование, — говорил он, когда они переместились на балкон после обеда. Десерт обычно подавался туда, чтобы можно было объединить насыщение плотское и созерцание духовное. А что может быть духовнее бесчисленных — открывающихся взору с высоты двадцатого этажа — куполов, циклопических колоннад, парящих вечно пустых монорельс?.. Эдем завораживает искусственностью. — Человеческий социум больше не обусловлен экономикой. Того, что раньше называлось эксплуатацией, больше нет.

Аурелю непросто было добиться информации по интересующим его вопросам, так что начинать приходилось издалека. Показалось, будто мелькнула нить...

— То есть, из-за того что продукты питания теперь производятся на роботизированных латифундиях, продолжительность жизни отдельного человека потеряла приоритет?

Метатрон улыбнулся прохладно, но даже не перевел на Ауреля взгляд — так и смотрел на золоченые отблески куполов.

— О, не думаю, что связь настолько прямая. Люди устроили себе быструю жизнь не потому, что скучают без трудов.

— Устроили? Сами? Разве ангельский сонм не направляет?..

— Направляет! — Белые пряди засеребрились от энергичных кивков. Чистота взгляда, наконец устремленного на Ауреля, составила конкуренцию пронзительной небесной синеве. — Ограждает и ограничивает. Но — не препятствует.

Пока Аурель хмурился, соображая, стоит ли выдавать, насколько он не интересовался социальной наукой в школьные годы, выражение лица Метатрона приобрело совсем уж снисходительный, почти умиленный вид.

— Аурель, друг мой, если тебе так чужды их дрязги, то к чему этот праздный интерес? Ты ведь представляешь примерно, из-за чего простолюдины живут недолго?

Вопрос почти унизительный. Спасибо, не спросил дважды два!

— Из-за священной войны. В основном. А ещё... они придумали какие-то показательные казни для тех, кто имеет сношения с демонами...

Аурель не стал бы говорить об этом, если бы Метатрон не спровоцировал. А не надо было обращаться как с маленьким! Аурелю не дают договорить:

— Ежегодная квота. Один грешник в год на весь город. — Метатрон дернул плечом будто бы пренебрежительно. Будто не заметил намека... — Поверь, их гораздо больше.

— А зачем она нужна?

— Аурель! — упрек прозвучал мягко, слова цепко: — Что я только что говорил? Эдем ограничивает, но не препятствует. Изначально заявленная потребность в выплеске праведного гнева была выше. Грешник в месяц. И то — власть имущие долго не понимали, почему нельзя устраивать аутодафе сразу же, как только доказан контакт. Но даже они сообразили, что системы наблюдения слишком совершенны, а в грешниках ходят... если не каждый десятый, то близко к тому.

— Вот как... — Аурель растерялся. Не знал, стоит ли говорить, что, стало быть...

— Да-да, менеджеры греха, подобные твоему Фаэ, не даром едят свой хлеб.

Прицельная насмешка — побочный эффект слияния разумов. Метатрон видит насквозь. Аурель думает его мыслями. Скрытность возникает непроизвольно — автоматика противодействия. Искренность и скользкость тем помогают отвести глаза.

— Но если человеческое общество настолько подчинено возвышенной идее, что ради неё идет на смерть, почему нарушителей так много? — спрашивал Аурель, зная, что вопрос резонерский. Или схоластический? Он и в философии не силен... Важнее другое: — И почему мудрое управление Эдема не приближает среднего человека к истинной гуманности?

Метатрон не задумывался ни секунды:

— Потому что он средний человек? Нельзя подходить к простым людям с нашими мерками. Вершина гуманности для них — заменить четвертование сожжением. Сократить количество празднеств, но тогда уж усугубить торжественность! Убивать и умирать — не просто так — а потому что кто-то сверху так повелел.

— Они этого хотят? Сами?..

— Жаждут! Эдем не имеет права препятствовать естественному течению жизни. — Метатрон улыбнулся мягче: — Но не спеши считать нас циниками. Конкретные успехи по смягчению нравов есть. К примеру, нам удалось полностью ликвидировать жестокое обращение с животными.

— Потому что скотобойни больше не нужны из-за биофабрик?

— Не только! Они ведь не только ради еды убивали. Корриды, петушиные бои, травли медведей и прочая охота — знаешь, сколько среди власть имущих было защитников подобных традиционных культурных практик?

— А теперь только гладиаторские бои...

— Ну да, — Метатрон удовлетворенно кивнул, и серебро прядей скользнуло по мраморному узору домашних шелков. — Ты уловил суть. Невозможно истребить присущую людскому роду жестокость. Возможно только изменить точку приложения сил.

Сердце забилось чаще, вопрос из сдавленного горла вырвался почти непроизвольно, тихо:

— И это не цинизм?

— Нет. Ох, Аурель, друг мой, ты всё же не силен в философии! — смешок в ответ на смятение звучал контрапунктом. Пытался обезвредить суть: — Не могу винить тебя за это. Мы с тобой всецело преданы другому духовному искусству. Музыке. Скажем так, в твои рассуждения прокралась фальшь. Цинизмом было бы отворачиваться от доказанных истин и влачить неприспособленную натуру к несбыточному. Антропологи веками изучали людскую природу. Никогда она не скупилась на подтверждения. Всё что мы можем — минимизировать ущерб и подсказывать направление. Как в давней народной мудрости: «Не можешь победить — возглавь».

Споры с Метатроном — изматывающие и опасные. Аурелю до крайности очевидно, что в них он не победит. Скорее, запутается сам. Узнает безразлично пропущенное. Вспомнит... Что было до вознесения?

Человеческие детеныши до семи лет толком и не видят людской мир. Безликая гурьба детей. Воспитательницы. Медсестры. Раз в неделю приезжает неопрятная толстая женщина, забирает с собой. «Домой». Там тоже куча детей, но поменьше. Большого, страшного и сильного — доводилось увидеть редко. Тот, кто звался «отцом», чаще бывал в священном походе. Маленькие не знают таких слов — до семи лет, до скрининга — им не принято промывать мозги.

Видимо, детей удалось оградить от общечеловеческой жестокости. Аурель ничего такого не помнит. Не видел ни зрелищ, ни казней, и, кажется, даже драк. До крови только в играх расшибались. Значит, это возможно. По крайней мере для маленьких. Под надзором. В искусственном окружении. Ясли, как филиал Эдема?..

Сложно вообразить, что он мог бы там застрять. Остаться. И поближе познакомиться с миром людей, породивших его. Пугающим и чуждым.

Раньше Аурель об этом не думал. Сейчас — Аурелю необходимо об этом поговорить.

— Что я могу?.. А что ты предлагаешь, Фаэ? Серьезно. Понятно, что у Кая нелегкая жизнь. Не повезло, да... Но что мы можем сделать?

— Мы? Я часто хожу к нему в гости. Болтаем о том о сем. И ещё кое-что... — Мундштук скользит по развратной ухмылке. Невидимая молния сероглазо бьет током: — А ты? Готов снизойти?