Глава одиннадцатая: Вырванная страница

Дневник Да Винчи Джон не открывал с января.

Не потому что забыл — забыть о нём было невозможно так же, как невозможно забыть о незакрытой двери в собственном доме. Он просто лежал на полке под куском ткани и ждал, пока у хозяина дойдут руки. Руки доходили до всего остального: до военного контракта, который в итоге подписали в начале мая после трёх встреч и одной переделанной спецификации; до двух кристаллов, которые теперь стояли рядом и давали при совместном замере эффект заметно сильнее, чем по отдельности — Альберт фиксировал расхождение уже в сорок процентов субъективного времени; до Элис, до Манчестера, до кузнечного цеха, где Вернер доделывал последние прокладки по новому проекту.

До дневника руки дошли в середине мая, в воскресенье, когда за окном шёл дождь и никуда идти не нужно было.

Джон снял ткань, достал кожаный чехол, открыл.

Запах старой бумаги — особый, сухой и чуть сладковатый, как у вещей, которые пережили несколько человеческих жизней и знают об этом. Листы были всё те же — жёлтые, хрупкие по краям, с зеркальным текстом и рисунками, которые четыреста лет назад казались фантастикой, а теперь выглядели как чертежи, опередившие инструменты.

Он листал медленно. Дошёл до знакомого листа с башней — той самой, с которой начался литейный цех и большая рука. Посмотрел на него с тем чувством, с которым смотрят на старого знакомого: узнавание без удивления. L'aria porta tutto. Воздух несёт всё. Работает.

Перелистнул дальше.

И остановился.

Между страницей с башней и следующей — той, где шли расчёты по подъёмной силе — было место, которого раньше не было. Вернее, оно было всегда, но Джон раньше не обращал на него внимания, потому что смотрел на содержание, а не на физику переплёта. Теперь увидел.

Корешок был надорван. Не сам лист — именно корешок, то место, где страница крепилась к блоку. Аккуратно, острым инструментом, как режут бумагу не для того, чтобы уничтожить, а для того, чтобы забрать. Кто-то вырвал лист — один, возможно два — именно здесь, между башней и расчётами.

Джон смотрел на разрыв долго.

Потом взял лупу — она лежала рядом, он часто работал с дневником под лупой, мелкий почерк Да Винчи этого требовал — и осмотрел корешок вплотную. Разрыв был старым. Бумага по краю пожелтела равномерно с остальным блоком — значит, лист забрали давно, не вчера и не год назад. Десятилетия. Может быть, ещё при жизни владельцев, через чьи руки прошёл дневник до Джона.

Но главным было не это. Главным был след на следующей странице.

Бумага такой плотности и такого возраста при соседстве с другим листом впитывает чернила — слабо, едва, но если смотреть под острым углом к источнику света, то можно увидеть. Джон поднёс страницу к окну, наклонил.

Зеркальные буквы. Не полные слова — только фрагменты, те, что попали на эту сторону листа при контакте с соседним. Несколько строк, обрывки. И один рисунок — почти полный силуэт чего-то круглого, похожего на циферблат, но не совсем. Без стрелок — вместо них что-то вроде концентрических колец. И сбоку — маленький символ, который Джон видел раньше в другом месте дневника.

Он перелистнул назад, нашёл тот лист. Символ там был в пометке на полях — рядом с расчётом по тепловому расширению металла. Да Винчи использовал его как сокращение, как обозначение чего-то конкретного. Раньше Джон думал — просто декоративный знак. Теперь думал иначе.

Он сел, взял чистый лист, начал копировать всё, что было видно через бумагу. Медленно, аккуратно, с лупой. Работа заняла около часа. В итоге на его листе появилось: несколько слов по-итальянски — «quando il calore torna», что-то про «quando il tempo», неразборчивые фрагменты расчётов — цифры, знаки, неполные дроби — и этот силуэт с концентрическими кольцами.

Quando il calore torna. Когда тепло возвращается.

Не «когда тепло уходит». Не «когда тепло распределяется». Возвращается.

Джон отложил лупу.

За окном дождь усилился, забарабанил по стеклу ровнее и громче. Кто-то прошёл по улице под зонтом, быстро. Дирижабль в такую погоду не летел — небо было закрыто.

Он смотрел на силуэт с кольцами.

Карманные часы — это первое, что приходило в голову. Но у карманных часов другая механика, другие пропорции, другой принцип. Это было не часами — это было чем-то, что измеряло что-то другое. Или делало что-то другое с тем, что измеряло.

Quando il calore torna.

Когда тепло возвращается — что происходит со временем?

Он взял тетрадь с замерами по этхэриуму. Открыл на последней записи. Два кристалла рядом, сорок процентов расхождения субъективного времени. При нагреве — ещё не проверяли достаточно высоко, осторожничали. Пряников говорил про сны. Говорил «дышит».

Если Да Винчи четыреста лет назад знал об этом — или о чём-то похожем — и построил устройство с концентрическими кольцами, которое работало с теплом и временем...

Джон взял карандаш и написал под копией силуэта: Не измеритель. Регулятор.

Потом подчеркнул.

Потом закрыл тетрадь, потому что некоторые мысли лучше не торопить.

Две недели между серединой мая и началом июня прошли по ритму, который установился сам, без договорённостей — так иногда бывает, когда два расписания начинают совпадать без специальных усилий.

Элис бывала в мастерской дважды в неделю — по вторникам и пятницам, после двух. Это было не договорено вслух, просто так получалось: она приходила, потому что работала над новой статьёй и у неё были вопросы по химии волокна, он был на месте, потому что работал над схемой нагрева кристаллов, и оба делали своё дело, иногда пересекаясь, иногда нет.

Альберт в эти дни демонстрировал выдающееся умение быть в комнате и одновременно не создавать впечатления присутствия.

Постепенно — без объявления, без момента, который можно было бы назвать точно — распределение пространства изменилось. Его рабочий стол был у окна. Её место — второй стул с принесённой доской под бумаги, у левой стены, ближе к полке с инструментами. Кофе стало две кружки. Когда он уходил в цех или к Сильверхэнду, она иногда оставалась — работала, пока не заканчивала, потом закрывала дверь ключом, который он оставил, не объяснив, а она взяла, не спросив.

Разговоры в эти две недели были разными.

Иногда — рабочими: она объясняла, как меняется коэффициент усадки шерсти при разной влажности воздуха до нагрева, он слушал и иногда говорил что-нибудь про термодинамику смешанных систем, она делала пометки. Иногда он объяснял устройство термометрического блока или схему нагрева кристаллов, она задавала вопросы — конкретные, без лишнего, именно те, которые вскрывали слабые места.

Однажды — в пятницу, когда дождь снова лупил по окнам и в мастерской было особенно тесно — она спросила про мать.

Не напрямую. Сказала: «В первой главе вашего дирижабельного патента написано — "проект начат по мотивам детского наблюдения за подъёмной силой". Что это значит?»

Он ответил не сразу.

— Я ждал мать у дома, — сказал он наконец. — Она сказала — пять минут. Пока ждал, смотрел на воздушный шар над рынком. Думал про то, как что-то лёгкое держит что-то тяжёлое. — Пауза. — Она не вернулась. Шар держался.

Элис не ответила. Не стала говорить «мне жаль» или «это тяжело» — она вообще была человеком, который не произносил слова как заполнители тишины. Она просто сделала пометку в своей тетради и, помолчав, сказала:

— Мой отец был часовщиком. Он говорил, что хороший механизм — это когда все детали знают своё место. — Пауза. — Он умер, когда мне было четырнадцать. Мастерскую пришлось продать. — Она посмотрела на свои расчёты. — После этого я стала считать всё, что можно посчитать. Мне казалось, это надёжнее.

— Это надёжнее, — согласился Джон.

— Не всегда.

— Нет. Не всегда. — Он помолчал. — Но это лучше, чем не считать вообще.

Она посмотрела на него. Потом кивнула — коротко, как кивают, когда человек сказал что-то точное и добавлять нечего.

Это был, пожалуй, самый длинный разговор не по делу за всё время.

Альберт в тот вечер ушёл раньше обычного. Сослался на дела, которых, судя по всему, не было. Джон оценил деликатность и ничего не сказал.

В конце второй недели они вместе шли через рыночный квартал — она по своему маршруту, он по своему, первые два квартала совпадали — и она сказала, глядя на прилавок с книгами:

— Я читала про точку Кюри. Которую вы упоминали.

— И?

— И мне интересно, есть ли у этхэриума аналог. Точка, после которой его свойства меняются скачком.

Джон смотрел на неё.

— Я думаю об этом с февраля, — сказал он.

— Я знаю. Я читала ваши заметки.

— Вы читали мои заметки?

— Они лежат открытые на столе. — Она не извинилась — это не было её стилем. — Вы не закрываете тетради, когда уходите в цех.

— Это... наблюдательно с вашей стороны.

— Двести восемнадцать замеров, — сказала она. — Я привыкла замечать детали.

Джон некоторое время шёл молча.

— Если вам интересно, — сказал он наконец, — следующий нагревной эксперимент будет в четверг.

— В котором часу?

— В одиннадцать.

— Я буду, — сказала она. И свернула на свою улицу.

Сильверхэнд прислал записку в первый день июня.

Не через посыльного — лично, что само по себе было редкостью и означало что-то определённое. Записка была короткой: «Саттер. Есть разговор. Сегодня вечером. С.»

Джон пришёл в половину восьмого. Честер жевал спичку. Подвал под рыбным складом пах так же, как всегда. Сильверхэнд сидел за столом и смотрел на Джона живым карим глазом с тем выражением, в котором уважение и расчёт существовали в пропорциях, которые Джон давно перестал пытаться вычислить точно.

— Садись, — сказал он.

Джон сел.

— Долг, — сказал Сильверхэнд. — Остаток.

— Я знаю остаток.

— Я тоже. — Тот сложил руки на столе — железная поверх живой, живая поверх железной, привычка, которую Джон заметил ещё при первой встрече. — Я хочу его закрыть.

— Чем?

— Работой.

Джон смотрел на него.

— Объясни.

Сильверхэнд кивнул — скорее себе, чем Джону — и достал из ящика стола свёрнутый лист. Развернул, положил перед Джоном.

Это был схематичный чертёж дирижабля — не технический, больше похожий на набросок, сделанный человеком, который понимает, чего хочет, но не умеет это рисовать. Гондола удлинена. По бокам оболочки — что-то вроде крепёжных точек, от руки обозначенных крестиками. На носу — выступ, который мог быть чем угодно.

— Это мой, — сказал Сильверхэнд. — Грузовой, малый. Хожу на нём раз в месяц — маршруты разные, сам понимаешь.

— Понимаю.

— Последние полгода маршруты стали хуже. — Он не объяснил, что это означало, и не собирался. — Мне нужен дирижабль, который может за себя постоять.

— Вооружение.

— И защита. — Железная рука коснулась чертежа — аккуратно, почти деликатно, как трогают вещь, в которую вложены деньги. — Крепления для двух лёгких орудий, бортовых. Усиленная гондола — чтобы держала попадание из штуцера, минимум. Маневровые двигатели — быстрый отклик, я сейчас жду секунды три при смене курса, это много.

Джон смотрел на чертёж. Потом на Сильверхэнда.

— Ты понимаешь, что это незаконно.

— Ты понимаешь, что у тебя украденный образец из Петербурга? — Живой глаз смотрел ровно. — Мы оба живём в интересной зоне, Саттер.

Это было справедливо. Джон взял чертёж, посмотрел внимательнее.

Крепления для орудий — это шарнирный кронштейн с амортизацией отдачи. Без амортизации выстрел собьёт дирижабль с курса, что в воздухе означает несколько неприятных секунд в лучшем случае. Гондола из усиленного чугуна — слишком тяжело, нужна слоёная конструкция: снаружи листовая броня, внутри деревянный каркас с воздушным зазором, он гасит энергию пули лучше монолита. Маневровые двигатели — здесь проще, нужно переработать распределение тяги между основными и маневровыми соплами, добавить клапан быстрого сброса на рулевые поверхности.

Работа на два месяца, если всё идёт без задержек. Три, если с задержками.

— Сколько остаток долга? — спросил он.

— Восемьсот двадцать.

— Работа стоит дороже.

— Знаю. — Сильверхэнд не двинулся. — Поэтому долг плюс семьсот сверху.

— Восемьсот.

— Семьсот пятьдесят.

— Договорились. — Джон сложил чертёж. — Мне нужно посмотреть на дирижабль живьём. Обмеры, состояние корпуса, тип двигателей — без этого я не могу дать точные сроки.

— Завтра с утра. Восточный причал, третий ангар.

— Буду в девять.

— В девять. — Сильверхэнд убрал со стола руки — обе, железную и живую. — Саттер.

— Что.

— Ты хорошая работа. — Это прозвучало странно — не «ты делаешь хорошую работу», а именно так, как сказал, словно Джон был механизмом, который оценивают по точности хода. — Не каждый изобретатель взялся бы за это.

— Не каждому изобретателю нужно закрыть восемьсот двадцать фунтов долга.

— Это тоже правда, — согласился Сильверхэнд. И, кажется, едва заметно усмехнулся — тем краем лица, где оставалась мимика.

Джон встал, убрал чертёж в карман пальто, надел шляпу.

— Честер, — кивнул он у двери.

Честер перестал жевать спичку и кивнул в ответ. Это было максимумом светской беседы, на который тот был способен, и Джон давно это принял.

Альберт узнал на следующий день.

Реакция была предсказуемой — в том смысле, что Джон её предвидел, но это не делало её менее выразительной.

— Нет, — сказал Альберт.

— Альберт.

— Нет. Вооружённый дирижабль для человека, который занимается незаконными перевозками. Нет.

— Контракт закрывает долг и даёт семьсот пятьдесят сверху. С учётом государственного контракта по броне мы...

— Джон. Я слышу цифры. Цифры хорошие. Но ты описываешь мне военную модернизацию контрабандного судна, и я хочу, чтобы ты это слово произнёс вслух.

Джон посмотрел на него.

— Контрабандного, — сказал он.

— Спасибо.

— Альберт. Сильверхэнд — человек, который мог выбить из меня долг любым способом и выбрал ждать. Это определённого рода порядочность по его меркам.

— По его меркам, — выделил Альберт.

— По каким же ещё меркам нам жить, если не по тем, что есть?

Альберт смотрел на него долго. Потом взял свою кружку, отпил кофе, поставил.

— Ты уже решил, — сказал он.

— Да.

— Когда идёшь смотреть?

— Завтра в девять.

— Я иду с тобой.

— Не нужно.

— Иду с тобой, — повторил Альберт тоном, которым он говорил вещи, не предполагающие обсуждения. Таких вещей у него было немного, но они были. — Хотя бы один человек должен знать реальное состояние этого дирижабля помимо тебя. Иначе ты влезешь, увидишь интересную техническую задачу и забудешь посчитать риски.

— Я не забываю считать риски.

— Ты забываешь считать риски, когда видишь интересную техническую задачу.

Это было, к сожалению, точным наблюдением.

— Хорошо, — сказал Джон. — В девять.

Дирижабль назывался «Клеа» — буквы были написаны на борту гондолы чёрной краской, немного облупившейся у края. Малый грузовой, длиной около тридцати метров, с жёсткой внутренней рамой и мягкой внешней оболочкой из прорезиненного хлопка. Двигатели — два основных кормовых и один маневровый носовой, паровые, с угольной топкой в гондоле. Гондола деревянная, обшитая снаружи листовым железом — тонким, явно не для защиты, а для погоды.

Джон ходил вокруг него двадцать минут. Стучал по обшивке, слушал, щупал швы на оболочке, залезал снизу смотреть на крепление двигателей. Альберт ходил рядом и делал пометки в блокноте.

— Рама в порядке, — сказал Джон наконец. — Оболочка — три заплатки на левом борту, одна свежая, две старые. Швы держат. — Он обошёл нос. — Носовой двигатель стоит неправильно — смещён на два градуса от оси. Это объясняет задержку отклика. Не сломан, просто неправильно установлен.

— Это можно исправить? — спросил Альберт.

— За час. — Джон посмотрел на борт, где по его эскизу должны были встать крепления орудий. — Основная работа — гондола. Нужно снять обшивку, поставить новый каркас — сталь и дерево в два слоя с воздушным зазором — потом вернуть обшивку, уже усиленную. Крепления орудий — после этого, когда каркас готов.

— Сроки?

— Если металл придёт вовремя — восемь недель. Если нет — десять.

Альберт писал. Потом поднял взгляд.

— Это технически интересно?

— Очень.

— Я так и думал, — сказал Альберт без интонации.

Наблюдатель от Сильверхэнда — молодой, рыжий парень, который всё время молчал и только смотрел — записал что-то в свою книжку и кивнул, как будто это всё, что ему было нужно.

Вечером Джон вернулся в мастерскую, открыл дневник Да Винчи и снова посмотрел на копию следов с вырванной страницы.

Quando il calore torna.

Регулятор, думал он. Не измеритель — регулятор. Устройство, которое не измеряет время, а управляет им через тепло. Через тепло, которое не уходит, а возвращается.

Этхэриум не отдаёт тепло — он держит. При нагреве время вокруг него меняется. Если это не случайность, а механизм — значит, должна быть точка, после которой механизм меняет режим. Когда тепло возвращается — не в смысле «остывает», а в смысле «идёт обратно».

Обратно — куда?

Он нарисовал схему: кристалл в центре, стрелки тепла — наружу и... внутрь? Нет, не совсем. Внутрь во времени. Если тепло — это энергия, и энергия при определённых условиях движется не от горячего к холодному, а в обратном направлении...

Он остановился.

Это нарушало второй закон термодинамики.

Он смотрел на схему.

Потом написал рядом: Нарушает? Или обходит, как прежде?

Поставил вопросительный знак.

Налил себе кофе — давно остывший, Альберт ушёл час назад — выпил не думая и снова посмотрел на силуэт с концентрическими кольцами.

Часовщик, думал он — и вспомнил вдруг, что Элис сказала про отца. Отец был часовщиком. «Хороший механизм — это когда все детали знают своё место».

Он посмотрел на силуэт ещё раз.

Кольца. Концентрические кольца — как в часах, но без стрелок. Стрелки показывают, куда идёт время. Кольца без стрелок — показывают что? Скорость? Направление? Разницу между тем, что внутри, и тем, что снаружи?

Джон взял карандаш и нарисовал рядом с силуэтом собственную версию: два кристалла в центре, вокруг них — кольца разного радиуса, и на каждом кольце — своё значение субъективного времени из его замеров. Ближайшее кольцо — время замедленное. Дальнее — ускоренное. А в самом центре, там, где кристаллы...

Он остановился.

В самом центре он не знал, что. Ни один замер не проводился вплотную к образцу. Всегда — расстояние. Потому что было неудобно, потому что мешало работать с прибором.

Потому что, если честно, было немного не по себе.

Он записал на полях: Замер вплотную. Один образец. Нагрев до ста градусов. Осторожно.

Последнее слово подчеркнул.

Встал, прошёлся по мастерской. Посмотрел на оба кристалла под колпаками. Они лежали рядом и в темноте за окном, куда не доставал свет лампы, давали слабое бордовое свечение — сквозь стекло, едва заметное, но определённо более яркое, чем когда образец был один.

Два дышат вместе, подумал он. Как будто знают друг о друге.

Он погасил лампу.

В темноте бордовый свет стал виден отчётливее — тихий, ровный, без пульсации. Или с пульсацией, настолько медленной, что глаз едва улавливал.

Джон стоял и смотрел на них несколько секунд.

Потом зажёг лампу обратно, потому что работать в темноте неудобно.

Сел. Взял дневник.

На вырванной странице, четыреста лет назад, старый итальянец с зеркальным почерком записал что-то про устройство с кольцами и тепло, которое возвращается. Почему страницу вырвали — неизвестно. Кто — неизвестно. Где она теперь — неизвестно.

Но силуэт остался на следующем листе. Отпечатался через бумагу, как след ноги в мягкой земле.

И этого было достаточно, чтобы начать.

Джон открыл чистый лист, взял карандаш.

Написал сверху: Устройство. Этхэриум + тепло + время.

Провёл под этим горизонтальную линию.

Ниже — первый вопрос: При каком значении нагрева эффект меняет знак?

Второй вопрос: Что происходит в точке, где тепло «возвращается»?

Третий — и этот он написал немного медленнее, потому что слова были тяжёлые: Если время обратимо в присутствии этхэриума — на сколько? Какой предел?

Поставил точку.

За окном Бристоль спал — или делал вид. Порт не спал никогда, и оттуда иногда доносился звон — колокол, сигнал, чей-то голос. Далёкий дирижабль шёл с огнями через ночное небо, медленно, куда-то на север.

Джон смотрел на три вопроса.

Пока что только вопросы.

Но это было ровно то место, с которого всегда начиналось что-нибудь настоящее.