9 глава

Поднялся переполох. Шон, поначалу стоявший неподвижно, словно оцепенев, начал судорожно оглядываться. Его рука, держащая пистолет, дрожала. Освальд с ужасом смотрел на друга. Люди, собравшиеся посмотреть на казнь, испугались и помчались прочь, распихивая друг друга, толкаясь и крича. Освальд держал на руках тело Тревора, мертвое тело своего товарища, настоящего друга... Но скорбеть времени не было — нужно было бежать. Уоррен подскочил к Шону, схватил его за рукав и рванул за толпой. В его голове суматошно вертелись мысли.

Он чувствовал, что теперь обязан был вытащить Шона из города, хоть и понимал, что из-за этого его могут обвинить в пособничестве преступнику. Но о возможных последствиях он даже не думал. Идея, моментально пришедшая ему на ум, была чистым самоубийством и все же казалась самым разумным выходом из сложившейся ситуации: бежать прочь вместе с Шоном так далеко, пока тот не будет в безопасности. Сама мысль покинуть старого друга в столь трудный и запутанный для него момент казалась Освальду недопустимой.

Шон еле поспевал за англичанином, неуклюже переставляя трость. Его взгляд был прикован к трупу Тревора. Освальд, стиснув зубы, вместе с другом проталкивался сквозь охваченную паникой толпу, посекундно покрикивая на последнего и подгоняя его. Уоррен, в отличии от Лонгера, смог на короткое время запихнуть всепоглощающую пустоту в самый дальний ящик своего сознания, чтобы появился хоть шанс начать мыслить трезво. В этот миг смерть Тревора Саммерса была для него лишь страшным сном, не более (и была так же нереальна и далека, как самый жуткий ночной кошмар).

Наконец, спустившись с балкона, они оказались на улице позади площади. Освальд громко свистнул, и Барри, пофыркивая, поскакал к хозяину. Шон же будто совсем потерялся в пространстве, впав в прострацию. Уоррену казалось, что он потерял слух, потому что не слышал ничего, кроме предсмертного хрипа Тревора, эхом отдающегося в ушах, перед глазами все плыло. Люди в панике метались туда-сюда в поисках полиции, которая уже забежала в театр.

Освальд потащил Шона к Барри. Конь стучал копытами о мощеную дорогу и, поддавшись настроению толпы, сам нервничал и дергался. Англичанин, надеясь на то, что полиция еще поняла, кто стрелял, запрыгнул в седло. За ним кое-как сел и хромой Шон. На лице Освальда появился злобный оскал, брови насупились, взгляд потяжелел. Он был так непохож на себя.

Как только он натянул поводья, раздался возглас помощника шерифа:

— Вот они! Ловите их!

Освальд запаниковал.

— Давай, Барри, — скрипя зубами, почти кричал он коню. — Давай, быстрее!

Все смешалось в кашу. И так понятно вдруг стало, что смерть Тревора была вовсе не сном. Он, бездыханный, лежал брошенный на балконе, словно забытая кем-то игрушка. Его теперь не вернуть.

Прямо над головой пронеслась пуля и сбила с головы шляпу. Англичанин и Шон пригнулись. Барри испуганно заржал и резко ускорился. Освальд еле удержал поводья. «Похоже, законники решили не церемониться», — подумал он.

Шон вытащил пистолет и выстрелил в сторону преследователей. Освальд обернулся и в тот же миг съежился:

— Всё, пропало!

За ними гналось по меньшей мере пять законников во главе с помощником шерифа. Каждый из них держал наготове оружие и был готов выстрелить, а Шон, пальнув в ответ, лишь подтвердил то, что на балконе стреляли в человека именно они. Теперь полиция имела полное право убить рыжеволосого охотника за головами. Точнее, бывшего охотника за головами. Хотя, скорее, после произошедшего им обоим снесут головы, и не видать им больше ни своей лицензии, ни желтого солнца на небе.

Барри несся очень быстро. Конь англичанина, даже несмотря на двух пассажиров, превосходил по скорости кляч законников. Помощник шерифа, как заметил Освальд, и вовсе отстал от остальных, потому что его лошадь выдохлась. Теперь уже выстрелы сопровождались гневными криками, угрозами и оскорблениями.

Освальд и Шон были уже в двух милях от города. Мимо незримо пролетали очертания деревьев, домов и кустов. В пятидесяти футах от двоицы находился навигационный столб: «Монтэнвиль, Картенфурт, Сен-Валлей». Освальд машинально повернул влево, в сторону Сен-Валлей, чуть не столкнувшись с проезжавшим мимо дилижансом. Англичанин, не ясно как, умудрился встретиться взглядом с недоумевающей пассажиркой, промчавшись мимо. Они пересекли черту города.

Вдалеке прозвучал последний выстрел, и Освальд с облегчением выдохнул. Шон нервно хмыкнул.

— Давай в чащу, — негромко сказал он. — Вот тут, да.

***

Освальд сидел у дерева, прижавшись спиной к его стволу. Он боролся с тоскливым, выжигающим изнутри ощущением безграничной пустоты и бормотал себе под нос одну и ту же фразу: «Нет, не может такого быть». Он уже позабыл, каково это— потерять близкого человека. Смерти матери и отца казались ему лишь отблеском прошлого, смутным воспоминанием, сейчас проявившимися с новой невиданной силой. Он беспомощно провел рукой по напомаженным волосам и с отчаянной надеждой посмотрел на Шона. Тот сидел напротив него, иногда вздрагивая, и смотрел в никуда. На щеке еще блестел след от недавно пролитой слезы. Освальд закрыл глаза и откинул голову. Его мучило ощущение безысходности.

— И что теперь? — обронил он, обращаясь то ли к себе, то ли к Господу. «Может, помолиться?» — пронеслось у него в голове.

— Не знаю, — сглотнув ком, отрешенно ответил Шон. — Вообще без понятия.

Освальд покачал головой.

— Давай вздремнем, — предложил он.

— Если хочешь — спи, — с неестественной для него резкостью ответил Шон. — Я тогда буду на стреме.

Англичанин нахмурился. Шон явно был не в себе. Освальд отрывисто выдохнул и снова закрыл глаза. Ему чертовски хотелось спать, но заснуть он бы все равно не смог. В ушах все еще звучал голос Тревора — голос, который он больше никогда не услышит. «Дружище, старина Тревор!» — С горечью думал Освальд. — «Да он будто бы и не умирал...»

Освальд проснулся через пару часов, так и не поняв, когда и, главное, как он все же смог заснуть. Он огляделся. Он все еще был в лесу, Шон, все так же развалившись, сидел напротив и, видимо, спал, а Тревор оставался мертвым.

***

— Вставай, Робин Гуд, — устало произнес Освальд, держа в руке тушку недавно пойманной белки. — Надо б поесть.

Прошло три дня. Освальд и Шон, оказавшись в непривычной для себя обстановке, решили не опускать руки и начали жить по заветам предков: они охотились на диких зверей без пистолетов и ружей, ибо это могло привлечь нежелательное внимание, сделали два навеса из шкур заколотых ночью оленей и каждое утро, просыпаясь, шли к ручью, пили из него и умывались. Одежда совсем истрепалась, но, если в случае Шона это было едва заметно, то Освальд стал выглядеть как никогда плохо. Он даже выбросил пиджак, потому что тот был безобразно испорчен при охоте на зайца. На лице была заметна неопрятная щетина, которую он так и не успел сбрить после прошедшей вылазки. Освальд с непривычки постоянно почесывал ее, желая поскорее избавиться от неприятной колючести.

Шон изменился так сильно, что Освальд вряд ли узнал бы его, если б не провел с ним наедине три дня. Он стал раздражительным, холодным, немногословным. Найдя себе замену брошенной еще на площади трости — обломанную ветку дерева — постоянно уходил куда-то в лес. Он замкнулся в себе, и Освальд ощущал себя непривычно одиноко.

— О, еда, — коротко сказал Шон. — И да, Освальд... — англичанин удивился: «Неужто он со мной заговорил?». — Нам в любом случае нужно будет свалить из этой дыры, и, раз мы теперь преступники, — Шон нервно усмехнулся. — То...

— Я догадываюсь, к чему ты клонишь, — настороженно ответил Освальд.

— Мы же теперь можем делать все, что захотим! — воскликнул Шон и странно заулыбался.

— Нет, — твердо ответил англичанин. — Надо залечь на дно и...

— Да мы уже на дне, Освальд! Мы уже три дня сидим в лесу и жрем белок с зайцами. Тебе это не надоело? Нас и так просто так не отпустят. Заживем по-новому...

— Шон, так нельзя, — повторил Освальд.

— Боже, не будь таким нудным, — он закатил глаза и махнул рукой.

— Если бы Тревор был тут...

Освальд осекся. Шон громко втянул воздух. Лицо мгновенно перекосилось, губы скривились, он стал похож на одичавшего зверя. Освальд сделал шаг назад.

— Ты не в себе, Шон.

— Ты не понимаешь, — выпалил тот. — Ничерта ты не понимаешь.

— Что мне скажет Бет? — на эмоциях произнес Освальд и замолчал, поняв, что ляпнул.

— Бет? — недоуменно сказал Шон. — А, та девка!

Освальда взбесила та небрежность, с которой Шон говорил об Элизабет.

— Не смей так о ней говорить! — прикрикнул на друга Освальд.

— Да она тебя совсем разнежила! Терпила, черт подери, — Шон подскочил с земли.

— Ты совсем спятил, — качая головой, ответил Освальд.

— Нет, я говорю то, что считаю нужным говорить! Нет пути назад, олух! Ты вообще видел этого парня? Да нас за это повесят! А так хоть повеселимся, насладимся жизнью!

— Тебя-то точно повесят, — сердито сказал Освальд. — Я никого не убивал.

— Ты замешан в этом.

— Но меня не повесят.

— То есть ты считаешь, что лучше отсидеться в сторонке? — злобно произнес Шон.

— Да. Если хочешь — уходи.

В воздухе повисла напряженная тишина. Освальд корил себя за сказанное, но менять что-либо было уже поздно. Шон вздохнул, пытаясь успокоиться, и пошел прочь. Освальд вдруг ощутил желание остановить друга и взять свои слова обратно, но гордость помешала ему. Он стоял на месте, пока его хромой друг брел куда-то в направлении начала леса.

— А я-то тебя спас, неблагодарный, — тихо произнес Освальд, но Шон его не слышал. Тот шел не оборачиваясь.

***

Со временем Освальд начал приходить в себя. Одиночество тяготило его. Сначала он лишился одного друга, а теперь и второго. Он остался один в лесу, полном самых разных животных, один-одинешенек. Вина за те слова и грубости, сказанные в порыве гнева и отчаяния, терзала его. Проблем только прибавилось. Он не понимал, что нужно делать, не знал, куда идти, он был отрезан от остального мира совершенным преступлением.

— Нужно взять себя в руки, — вслух сказал Освальд. — Надо к Бет.

Теперь он уже сам не узнавал собственного голоса. Вся уверенность испарилась, превратилась в пыль и была сдута легким порывом летнего ветерка. Освальд ощутил всю тяжесть свалившегося на его плечи груза ответственности за собственные поступки. «Да, надо к Бет», — твердил англичанин.

Барри стоял в паре футов от Освальда, опустив голову и пощипывая травку. Англичанин причмокнул и ловко запрыгнул в седло. Теперь он чувствовал себя лучше — хотя бы знал, что делать.

***

Когда он уже подъезжал к дому Элизабет, солнце успело спрятаться за горизонтом. Судя по горящему внутри дома свету, девушка была на месте. Освальд спрыгнул с коня и подбежал к двери, готовый постучать, но вдруг замер — кажется, Бет услышала ржание Барри — а потому уже выглядывала в окно, быстро и прерывисто дыша. Освальд опустил руки и с радостным облегчением посмотрел на нее, но та, видимо, не сильно обрадовалась его визиту. Она вдруг отступила. Освальд понял: Элизабет испугалась.

Она открыла дверь. Освальд искренне не понимал, почему она смотрела на него с недоумением, страхом и разочарованием. Англичанин вдруг стал для нее чужим, и это изумило его. Глаза Бет были влажными от слез.

— Это что, правда?.. — Вдруг спросила она.

Освальд недоуменно взглянул на нее.

— В смысле?

У девушки будто отлегло от сердца. Она тоскливо улыбнулась и накинулась на Освальда, заключив его в объятия. Англичанин смутился. «Что правда?» — Думал он.

— Что случилось? — Шепнул он ей. — Что правда?

Элизабет разомкнула объятия, отряхнулась и сказала:

— Ты не читал газет?

— Я три дня просидел в лесу, какие газеты?

— Заходи, — Приказала Элизабет и, как только Освальд переступил порог, сразу скрылась из виду. Вернулась она с сегодняшним выпуском «Городского вестника».

Освальд взял в руки газету и прочитал заголовок на первой полосе: «Двойное убийство в театре!». Англичанин нахмурился.

— Сказано, что Шон убил какого-то Донни Валентайна, а ты — Тревора. Это неправда?

— Я никого не убивал! — возмутился Освальд.

Лицо Элизабет прояснилось, щеки тронул легкий румянец. Он еще раз обняла англичанина, но через пару секунд неожиданно заплакала. Освальд замялся. Он был шокирован наглой ложью самой надежной газеты Монтэнвиля, возмущен тем, что на него повесили убийство старого друга, но при этом скорбел по умершему и был тронут поведением Бет. Девушка очень переживала за него.

— Тебя же повесят, Освальд, — произнесла Элизабет и подняла покрасневшее лицо к англичанину.

— Не повесят, — пообещал ей Освальд и поправил волосы на лбу девушки. — Даю тебе слово.

Он поцеловал Бет в лоб, а она прижалась своей щекой к его щеке. Элизабет всхлипнула. Они прошли к ней в спальню и сели на кровать.

— Донни Валентайн случайно не брат Дилана Валентайна? — спросил Уоррен

— Да, именно он.

— Так он ж самый богатый человек в штате... — задумчиво произнес Освальд. — Стоп.

Он только-только начал осознавать всю тяжесть своего положения.

— На меня взъелся самый богатый человек Нью-Стоуна, получается?

Элизабет взяла его за руку и заглянула в глаза. Она нежно провела ладонью по его щеке и прошептала:

— Все уладится. Тебе нужно поспать.

— Да, — он приложил вторую руку с своему лбу. — Да, надо. Только помыться бы мне не помешало.

***

Освальд открыл глаза. Солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь занавешенные окна дома Бет. Англичанин потянулся и с наслаждением вздохнул. После жесткой земли кровать Элизабет была для него настоящим подарком. Даже его собственная постель в гостинице не могла сравниться с мягкой и не скрипучей периной девушки.

Элизабет все еще спала, лежа сбоку от него. Освальд пригладил ее торчащие в разные стороны волосы. Она дышала размеренно, спокойно. Англичанин прислушался к ее дыханию и замер. Только когда она перевернулась на другой бок, он выдохнул и осторожно встал с кровати. К счастью, пол не скрипел, поэтому Освальду удалось покинуть спальню и не разбудить Бет. Закрывая дверь, он задержал на девушке влюбленный взгляд. Да, она была чертовски красива. Даже тогда, когда спит.

Освальд прошел к умывальнику и умылся холодной водой, протер глаза. В зеркале мужчина увидел худого, обросшего щетиной и с неубранными волосами человека. Взгляд его заметно погрустнел, стал печальным и унылым. На лбу Освальд заметил морщину. Смерть Тревора ударила не только по Шону, но и по нему. В голове пронеслась фраза, произнесенная Тревором у Бо-Триз: «Я вижу дилижанс». Низкорослый метис первым увидел повозку с Элизабет.

Освальд вытер лицо и вышел из комнаты. Сейчас он сильно жалел, что не брал с собой запасную одежду. У Бет-то вряд ли найдется мужской костюм. Но Освальд не сдавался и, краем глаза заметив шкаф, двинулся к нему. Каково же было его удивление, когда там он обнаружил вполне себе мужскую рубашку и потертые джинсы. Одежда оказалась ему впору.

— Привет, — раздался голос, и Освальд, обернувшись, увидел Элизабет. Она еще толком-то и не проснулась. Она зевнула и подошла ближе с англичанину. Тот не смог сдержать улыбки.

— Доброе утро, — сказал Освальд.

— Ты давно встал? — Спросила она и посмотрела на часы. Часовая стрелка только-только приблизилась к десяти.

— Может, минут пятнадцать назад.

Элизабет покачала головой:

— Не может быть. Я проснулась пятнадцать минут назад, а тебя тогда в кровати не было.

— Ну не мог же я так долго простоять перед зеркалом, — со смешком произнес Освальд. «А если это так?» — Спросил он себя.

— Ладно, — потянувшись, сказала Бет.

Элизабет зашла в умывальную и закрыла за собой дверь. Освальд, хмыкнув, вышел на крыльцо. Барри стоял там же, где Освальд оставил его вчера, и при виде хозяина радостно заржал. Англичанин с улыбкой почесал его за ухом и погладил по шее, проведя рукой по черной гриве.

— Проголодался, Барри? — Спросил он у коня. — Ничего, сейчас поешь.

Он порылся в седельной сумке и достал оттуда овсяное печенье. Барри принялся жадно его есть, облизывая руку мужчины, и через пару секунд в ладони уже ничего не осталось.

— Обжора ты мой, — смеясь, сказал Освальд и отдал Барри еще одно печенье.

Коня нужно было напоить, поэтому англичанин взял Барри за поводья и вместе с ним двинулся к реке Гринлайт. Да, Барри вытаскивал Освальда из лап смерти очень много раз. Этот конь стал ему чуть ли не родным братом. Недаром верного скакуна звали так же, как и брата англичанина, Бартоломью. Освальд очень долго о нем не вспоминал и не говорил о нем. При мысли о брате на душе у мужчины стало тоскливо. Вспоминались и мать с отцом...

Барри наконец напился и поднял голову. На крыльце дома стояла Бет. Она привела волосы в порядок, сонливость как рукой сняло. Края длинной юбки колыхались на ветру. Девушка поправила блузку и босиком ступила с крыльца.

В горле Освальда дыхание сперло от вида Элизабет. Он нисколько не скрывал восхищения. Он любовался чертами ее лица, взглядом, красивыми руками и стройными ножками... Только Освальд не замечал, что и Бет так же любовалась им.

Мимо дома проехал дилижанс. Скоро здесь будет не продохнуть. Освальд торопливо спрятал коня за домом и подбежал к Бет. Та, кажется, понимала причину его беспокойства. Они вместе зашли внутрь, плотно закрыв дверь.

— Знаешь, — нарушила молчание Бет. — Тебе идет такая бородка.

Освальд потер подбородок.

— Разве?

— Тебе подойдут эти усы... — Она задумалась. — Ну, как у гусаров.

— Может, ты права. Давно не экспериментировал со внешностью.

— Попробуй, — повторила Бет, улыбаясь.

Через полчаса они вместе завтракали. Элизабет готовила очень вкусно, даже вкуснее повара в салуне Марко. Но сама девушка не спешила заканчивать с завтраком. Она задумчиво смотрела в тарелку, нахмурившись, пока Освальд рассказывал ей о том, что на самом деле произошло тогда в театре. Когда он закончил, в воздухе повисла тревожная тишина.

— Освальд... — тихо начала Бет. — Ты же теперь преступник...

Англичанин хотел было возразить, но вовремя одернул себя. Да, она права: он преступник. Не по своей натуре, только на бумаге, но преступник. Убийца собственного друга. Сообщник Шона Лонгера Второго. Человек, за чью голову готовы отдать пятьсот долларов.

— Значит, и я теперь тоже преступница, — девушка помрачнела. — Я же тебе помогаю.

— Юридически — да, — пробормотал Освальд и отодвинул тарелку. Аппетит пропал напрочь. — Но об этом же никто не знает. Пока.

— Да, пока, — Элизабет быстро заморгала. — Но если узнают...

«Даже Бет перестала верить, что все уладится. Плохи дела».

— Никто ничего не узнает, — твердо сказал Освальд и тут же усомнился в сказанном. Конечно об этом узнают!

— А если все-таки узнают? — Горько произнесла Бет. — Что ты тут живешь. Тебя же повесят, Освальд. От тебя же просто так не отстанут. А меня в тюрьму отправят. — Голос девушки дрожал. — Что нам делать, Освальд?

Элизабет пробила дрожь. Она прикрыла лицо руками и отвернулась. Освальд встревожился.

— Нужно ждать, — после недолгого молчания произнес он. — Пока все утихнет. Тогда мы...

— Уедем? — Спросила девушка, с надеждой посмотрев на него покрасневшими глазами.

— Да. Уедем. Куда-нибудь во Флориду или...

— Нью-Йорк. Всегда хотела там побывать, — на лице девушки появилась грустная улыбка. — Большой город.

— Или в Вайоминг. Мечтаю туда вернуться.

Девушка искренне улыбнулась:

— Там холодно. И красиво.

— Да. Холодно и красиво, — Освальд засмеялся. Как приятно было вспоминать о тех беззаботных временах, о горах, занесенных снегом, о домишке Уорренов, когда семья была еще едина.

Девушка и Освальд встали из-за стола одновременно. Бет нужно было отправиться в город за едой, а англичанину... Теперь ему уже ничего не нужно было делать. Он лишился лицензии, потерял работу, которой занимался долгие годы. Один его друг погиб, а другой бросил его. При мысли о Шоне Освальда окатила волна непонятной ему ненависти. Что же сделал Шон? Он ушел, не получив поддержки лучшего друга, ушел совершенно один, имея только сумку и револьвер, ушел искать новую жизнь, с которой не был согласен Освальд. Может, Шон был прав? Им обоим уже не было пути назад. Их рано или поздно нашли бы и повесили, и если рыжеволосый шепелявый парень из Сан-Франциско, чей отец лежал в постели при смерти, был виновен в содеянном, хоть и мстил за товарища, то Освальда подставили перед всем городом, всем штатом! Его оклеветали, и теперь каждый считал его гнусным убийцей собственного друга. Это было даже хуже убийства знатного Донни Валентайна.

Голова Освальда пульсировала. Ему нужен был план. Он желал отомстить Дилану Валентайну, а для этого нужно было узнать побольше о нем самом. Зачем ему клеветать на Освальда? Пока неизвестно. Освальд задумался: «Кто наверняка это знает? Знает Марко Бертрандо. Где найти Марко? В салуне». Но в город ему нельзя было соваться. Наверняка плакаты с его лицом висели на каждой улице, а его самого знала каждая собака. Нужно было действовать иначе. Нужно было замаскироваться так, чтобы никто не смог его узнать.

Похоже, идея Бет об усах была не так уж и плоха. Освальду бы они точно не помешали. В другом же он был, в принципе, готов: оружие имелось, новая одежда тоже была, быстрый конь присутствовал.

«Одежда. Точно. Недостаточно рубашки и джинс. Нужно купить пальто, шляпу, куртку... Пора меняться».

Он хотел покончить с Диланом Валентайном.

Невозможно? Он так не считал.

Непохоже на него? Непохоже. Но раз мир вокруг Освальда поменялся, почему бы не поменяться и ему?