Глава 1: Утро в конуре

Лили очнулась от первых лучей солнца, что пробивались сквозь щели в гнилых досках её конуры. Она лежала, скорчившись на тонкой подстилке — рваном куске ткани, пропитанном едким запахом сосны и латекса, что едва отделял её от холодной, влажной земли. Чёрный латексный костюм, туго обтягивающий её тело, скрипел при каждом движении, впиваясь в кожу, как живое напоминание о её положении. Руки, стянутые в бесполезные культи, упирались в локти, колени подгибались — ходить она не могла, только ползать, как прибитая собака. На шее болтался ошейник, тяжёлый, с двумя ржавыми бирками: одна гласила "Лили", другая — "Собственность семьи Фудзивара". Собачьи уши на ободке цеплялись за низкий потолок, а хвост — резиновая пробка, глубоко вставленная в её зад, — давил изнутри, посылая тупую боль по позвоночнику. Это была её клетка — конура во дворе эльфийского дома, затерянного в пригороде мегаполиса Нейтрас, где гул высоток и запах выхлопов пробивались сквозь забор, напоминая, что её унижение — лишь песчинка в этом мире.

Она втянула носом воздух. Резкий, приторный аромат духов Аями — сладкий, как прокисший сироп, от которого желудок сворачивался в комок, — ударил в ноздри, перебивая вонь асфальта и эльфийских благовоний, что витали над садами Нейтраса. Хозяйка вернулась. Лили приподняла голову, щурясь через мутную щель в досках. На террасе уже сидел Кацуми, склонившись над столом, заваленным бумагами. Его длинные серебристые волосы, стянутые потрёпанной лентой, блестели в утреннем свете — типичная эльфийская черта, как и его заострённые уши, что слегка подрагивали от шума города за стенами. Пальцы стучали по клавишам старой машинки, а бледно-фиолетовые глаза за стёклами очков изредка поднимались к ней — мягкие, почти добрые, но Лили давно раскусила эту ложь. Слишком часто хозяева смотрели так, прежде чем пустить в ход кулаки или хуже.

Она шевельнулась, и латекс натянулся сильнее, врезаясь в суставы, словно раскалённая проволока. Ночь в тесной конуре сделала костюм ещё удушающим, а хвост сместился, посылая дрожь боли через её нутро. Лили высунула язык, пытаясь смочить пересохшие губы под маской, но наткнулась на вкус вчерашнего корма — сухого, прогорклого, с привкусом тухлятины, как старый хлеб, брошенный в лужу. Желудок сжался, но она сглотнула, подавляя тошноту.

С террасы доносился стук клавиш, рваный ритм смешивался с утренней какофонией — щебетом птиц, редким лаем соседской псины и далёким гудением глайдеров, что сновали над Нейтрасом, разнося эльфийских господ по их делам. Лили медленно выползла из конуры, цепляясь локтями и коленями за землю. Перед ней стояла миска с мутной водой, оставленной вчера — тёплой, с плавающими нитями водорослей и землистым привкусом. Она наклонилась и начала лакать, каждый глоток царапал горло, но выбора не было. Потом поползла к траве, втираясь задом в колючие стебли — жалкая попытка ослабить давление пробки, хоть раз в прошлом Аями сжалилась после такого. Хвост держал её кишки в тисках, не давая облегчиться, и каждый день это было всё мучительнее. Лили заскулила — тихо, сдавленно, надеясь, что звук пробьётся через шум города до ушей хозяев.

Сквозь мутный визор костюма она уловила движение: Кацуми остановился, его взгляд упал на неё. Лицо омрачилось — даже через дымку латекса она видела тень в его глазах. Он смотрел на её отчаянные потуги, но не шевельнулся. Его доброта всегда была половинчатой: жалость без действия, как подачка, брошенная нищему. Солнце поднималось выше, нагревая воздух, и латекс начал плавиться на коже, облепляя её липким потом. Давление внутри стало невыносимым, и Лили не выдержала — из-под маски вырвался сдавленный всхлип, тонкий, как треск ломающейся ветки.

В этот момент тишину разорвал резкий лай. У забора возник соседский пудель — белый, с дурацким пушистым хвостом, что мотался, как метёлка. Он пялился на Лили с тупым любопытством, будто не мог понять, что за хрень перед ним ползает. Дверь дома скрипнула, и голос Аями прорезал утро, как ржавый гвоздь: — Лили! Какого хера ты шумишь, тварь?

Каблуки застучали по ступеням, и вот она явилась во дворе. Платиновый боб подпрыгивал с каждым шагом, изумрудные глаза сверкнули, поймав её взгляд. Духи — сладкие, удушающие, как газовая камера с цветами, — заполнили воздух, заглушая далёкий гул Нейтраса. Лили повернула зад к хозяйке, приподняв его в жалкой мольбе показать, что ей нужно в туалет. Аями подошла неспешно, её шаги — ленивый, театральный танец садистки. Она присела на корточки, и её рука — ухоженная, с длинными ногтями, блестящими, как когти, — скользнула по спине Лили, обтянутой латексом.

— Ох, неужели щеночек хочет поссать? — пропела она, её голос сочился жестокой насмешкой. Пальцы замерли у основания хвоста, чуть надавили, и Лили замерла, чувствуя, как боль пульсирует внизу живота. Аями наслаждалась этим — её дыхание участилось, глаза сузились от удовольствия. — Такой послушный питомец, да? Но ты знаешь правила: срать и ссать — только с моего разрешения.

Аями ненавидела убирать за ней — одна из причин, почему Лили ходила в туалет раз в неделю, если повезёт. Она посмотрела на хозяйку, высунув язык — кляп в костюме держал рот открытым, и она дышала тяжело, как загнанная псина. Лили заскулила, но Аями лишь ухмыльнулась шире, её зубы блеснули, как у хищника.

— Кто у нас хорошая девочка? Хочет в туалетик? — Её тон был слащавым, как яд в сахаре. Она похлопала Лили по голове, будто ребёнка, и выпрямилась, поправляя платье — дизайнерское, дорогое, воняющее её богатством. — Нет, пока не заслужила.

Аями развернулась и пошла к дому, но на полпути обернулась, бросив через плечо: — Развлекай себя сама, зверушка. У мамочки дела поважнее.

Лили осталась на траве, её тело дрожало от напряжения и унижения. Месяц с этой ебаной семьёй превратил её жизнь в сплошной ад. В приюте, откуда её забрали, хоть кормили дерьмом, но нормальным, и туалет был по расписанию. Здесь вода стояла сутками, еда гнила в миске, а облегчиться — это была милость, которой она редко удостаивалась. Этот мир был жестоким и непонятным. Почему её держат, как скотину? Потому что она человек среди эльфов Нейтраса, где её раса — мусор под ногами длинноухих господ? Кацуми избегал её, как чумы, — если она ползла к нему, он пятился, будто она прокажённая. Аями же упивалась её муками, как ребёнок, давящий жука ради потехи.

Лили заскулила громче и поползла обратно в конуру, цепляясь локтями за землю. Она уткнулась лицом в грязную подстилку, пропитанную её потом и страхом, и закрыла глаза. Усталость навалилась, как мокрый мешок, и вскоре она провалилась в тревожный сон — полный кошмаров о бесконечной травле, где свобода была таким же миражом, как чистая вода в её миске. За забором послышался низкий рык — не пуделя, а чего-то крупнее, и тень огромных лап мелькнула в утреннем свете, обещая новый круг ада.