Май

I

Все мы в детстве рисовали себе красочные картины, воображая, кем станем, когда вырастем. Искусным футболистом, каждый гол которого будет решающим, или известной актрисой, чтобы завоёвывать сердца фанатов. Кто-то перенимал профессии от родителей, находя в их труде только самое интересное и волшебное. Сколькие из нас представляли себя отважным пожарным? Находчивым доктором?

Мало у кого эти цели сбывались. Мы вырастаем из них, словно из детских ботинок, позволяя похоронить свои мечты в уголках памяти.

Катя хотела стать инженером. Она никогда не сходила с намеченного пути, отучилась в деревенской школе и поступила в Могилёвский строительный техникум. Но, как и многим другим мечтам, которые мы питали в детстве, этой не суждено было сбыться. Момент вручения дипломов отложили впервые в конце июня сорок первого, затем ещё раз, в начале июля.

С большого окна третьего этажа она наблюдала плотный строй красноармейцев, уходящих вдаль. Их серьезные, молодые и причудливо гордые лица. Но и тогда её мысли были заняты лишь своим будущим. Катя раздумывала, в какой же город её распределят, не придавая значимости событиям вокруг. Когда толпы этих же солдат, раненых, истрепанных и еле живых, проходили по той же Большой Садовой улице под её окном, но уже в сопровождении армии Вермахта, юношеский максимализм затих.

Когда в городе перестало хватать еды, и Катя с её тётей воочию наблюдали зверства немецких солдат, когда по улицам, словно куклы, лежали иссиня-черные, желтоватые и опухшие тела, войну стало невозможно игнорировать, как бы того не хотелось. Сначала это рождало панику и страх, не позволяющие сомкнуть глаз. Вид трупов несколько недель вызывал у неё тошноту и ужас. Голод и вовсе погасил мысли о будущем.

Кучками пленных советских солдат загоняли на территорию завода, на котором Катя проходила практику несколько месяцев назад. Она всё ещё помнила его стены и величественность. После проверки документов всех евреев загнали в гетто, оставив им лишь клочек земли. Немцы заставили их убираться на улицах после июньских бомбардировок своей же авиации, собирать трупы и свозить их к безымянным могилам.

Повсеместные изнасилования заставляли девушек использовать любые средства, чтобы защититься. Кто-то сбривал волосы, как Катина тётка. Кто-то, выучив пару немецких выражений, ссылался на стыдные болезни. Катя использовала старые тряпки, пряча талию и пытаясь создать подобие горба. Плотно заматывала волосы платком, рисовала сточенным грифелем карандаша синяки под молодыми глазами, им же выделяла морщины и чернила губы. Немцы боялись болезней и сторонились старости. Кто-то в городе вовсе уродовал себя физически.

Когда продовольственный голод дошёл до того, что тёте пришлось обменять свою шубу на три буханки хлеба у одного из солдат, ими было принято решение сбежать.

Решение было более инстинктивным, чем продуманным. Тётя надумала уйти в Москву, к Катиной матери. Она не верила немцам, которые говорили, что Москва уже почти взята. Этот план казался Кате самоубийственным. Расстояние, линия фронта, зима. Январь сорок второго был крайне морозным, и оттого девушка решила бежать не столь далеко – в свой родной дом.

Деревня Горяны была оккупирована ещё летом сорок первого.

Последние полгода деревню занимали свежие немецкие подразделения. Отношения между местными и солдатами казались приемлимыми, в сравнении с Могилёвом, и Катя ни разу не пожалела о своем решении. Её дом пустовал, поэтому требовалось немало времени, чтобы привести хозяйство в порядок, но в этом деле Катя была не одна. Многие в деревне уже позабыли ту щуплую девчонку, которой она покинула это место, но по-прежнему здесь оставались её друзья.

Внезапно, в начале мая, оккупантов отправили на усиление фронта. Их должны были заменить малочисленные части из-под Курска, чтобы и дальше поддерживать порядок и бороться с растущей партизанской угрозой. Катя считала это своеобразным солдатским отпуском: здесь они могли вдоволь поесть и насладиться красотой советских женщин.

И всё же, уже далекие и почти оставленные надежды не покидали её. Даже сейчас, копаясь в земле под палящим солнцем, её мысли занимали возможности, которые откроются ей после войны. Она вспоминала каждое здание в Могилёве, которое потребуется отреставрировать, красочно представляя себе весь процесс.

Единственной преградой теплым лучам служили берёзовые ветви, игриво постукивающие по крыше. Девушка злилась, когда стебельки неокрепших помидор ломались в её неумелых руках. Из дюжины кустиков до посадки дожили только восемь.

- Катя, - звонкий голос раздался где-то сзади, девушка обернулась, спешно вытерла запачканные ладони о юбку и подошла к забору.

Майское солнце слепило глаза, и ей пришлось прищуриться.

- Держи, - Слава протягивал две пачки сигарет через деревянные колышки.

Катя поблагодарила и резво забежала в дом. Обычно платой за столь важный для табак служило что-нибудь съестное.

В деревне сигареты были большой редкостью. Их можно было достать только в двух случаях: своровать, когда немцы привозили припасы, или если местные полицаи выменивали их у своего же начальства, а затем раздавали местным. Слава был мужем её подруги и тоже носил белую повязку на руке.

– Эти уж подъезжают. Скоро встречать, – облокотившись на забор, парень указал в сторону холма, за ним слегка виднелась поднимающаяся от дороги пыль.

– Мне стало даже как-то привычно с этими. Не в своё не лезут. А от новых чего ждать? – тихо процедила она, выглядывая из-за забора.

– Дураку понятно, наши-то зеленые. После Польши как в санатории тут. Да пускай уезжают. Я и сам, правда, попривык... Только их имена запомнил, – парень сделал паузу и присмотрелся к поднимающимся столбам пыли в противоположном конце деревни. – Ну, Катюх, надо, так надо. Немец есть немец, раз с этими ужились, так и новые не отличатся. Всё одно, форма та же, шпрехают одинакого.

– Надеюсь, – девушка уставилась вперед и поджала губы, протягивая завернутую бумагу с вяленой рыбой. – Спасибо. Ты иди, встречай. Ксюше от меня привет.

Катя старалась не думать о новых оккупантах, продолжая заниматься огородом, однако интерес и любопытство брали своё, и она полнилась догадками. Отдалённо она уже слышала звуки двигателей.

Успев застать немцев в Могилёве, единственным желанием было не встретить тех же людей вновь. Здесь с начала войны люди не боятся выходить из дома, в Горянах нет общей истерии, и никто не переживает за соседство с оккупантами. Катя даже задумывалась перестать рисовать свой грим при выходе из дома. Но, когда карандаши почти закончились, она осторожничая начала использовать в качестве своей новой косметики сигаретный пепел. На удивление, он чернил не хуже грифеля.

Она мигом обернулась, когда за спиной раздалась неприятная слуху немецкая речь:

- Frau, wie viele Schlafplätze gibt es in Ihrem Haus?

Приглянувшись, она сразу заметила, как мужчины хмурятся. Это уже стало привычной реакцией на её вид, но по-прежнему укалывало гордость. Видя их скорченные лица, в груди что-то неосознанно сжималось от обиды.

- Я вас не расслышала, - громко сказала она на немецком, стараясь чётче выговаривать каждое слово.

Легкая тревога забилась в груди. Она с опаской разглядывала серую форму солдат, любой контакт с чужаками вызывал бурю эмоций, которая с каждым сказанным словом сковывала её, словно испуганную девчонку, застывшую перед зверем.

- Сколько спальных мест в вашем доме? – повторил немец, склонив голову и медленно доставая карандаш из маленького кармана кителя.

Катя задумалась. По телу пробежала мелкая дрожь.

- Два.

Девушка с горечью осознавала, к чему бы вопрос. Она не могла лгать, но и не желала иметь честь впускать в свой дом свору немцев.

В доме было три спальни: родителей, её собственная, а также старшей сестры.

Прежде чем внести запись в пошарпанный журнал, солдат ещё раз глянул на девушку и замешкался.

- Вы больны?

Как и многие в Горянах, она неплохо знала немецкий язык, но быстро воспринимать чужую речь ей не удавалось. Если бы только у неё было больше времени сосредоточиться...

Когда до девушки дошла суть вопроса, она уже было попыталась ответить, но замялась. Если немцы решат, что она больна, то могут прикончить, но если поймут, что здорова...