Отчаяние второе. «Дом моих страхов»

Я не могу назвать этот холодный, отчужденный особняк моим домом. Конечно, помимо общежития сестринства, другого у меня и не было. Но я бы предпочла остаться на улице без крова, чем снова пересечь порог владения Одея Экскархидиса. 

Ты заставляешь меня идти на слишком весомые жертвы, Елена. 

Я думала, что забыла это место, но теперь понимаю, что это была лишь уловка моего сознания. Я отчаянно пыталась стереть эти бесконечные коридоры, огромные панорамные окна и старинные полотна на стенах из своей памяти.

Но они въелись мне под корку. Место моих пыток, моих страданий. 

Темница, где я впервые почувствовала, что такое истинное отчаяние. 

- Кирия Катерина, добро пожаловать. 

Я дергаюсь, появление служанки для меня, погруженной в свои мысли, стало незаметным. Эта девушка молода, кажется, ей явно не более тридцати лет.  И главное, что не уходит от моего внимания – она рыжая, прямо как я. Она походит на мою мать, как копия. Неужели Одей решил завести еще одну любовницу? Да, наши греческие предки говорили, что у уважаемого мужчины должно быть три женщины: жена для продолжения рода, рабыня для плотских утех и гетера для удовольствия. 

Софья была супругой, родившей Одею первую наследницу, которую теперь погребут в родных землях.

Моя мама стала светом в его жалкой серой судьбе, показала, что значит женская нежность в жизни мужчины, и, неожиданно, родила еще и меня. 

Тогда, этой женщине остается лишь покорно ронять одежду на пол перед кирием Экскархидисом по одному лишь его слову.

Остаться жалкой и униженной. 

А потом уйти, когда на смену придет другая. 

- Багаж отнести в вашу спальню? – Интересуется горничная, чересчур наигранно поправляя свои волосы. Ее голос, как гром. Слишком громкий, бьющий по вискам.

 Она выше моей мамы, Анны Швальц, но это словно уродует ее скрюченную фигуру. Ее тон кожи не сравнив с моим, она бледная, как мел, как ты сейчас, сестра. Кукла, которую пытались сделать симпатичной игрушкой, но на витрине ей не досталось места. 

- Оставьте около двери, я сама занесу. – Отвечаю я, когда за моей спиной хлопает дверь и водитель приносит мой чемодан. 

- Как пожелаете, кирия. 

Женщина, чьего имени я так и не узнала кивает мужчине и спешит на кухню, чтобы быть готовой к приезду своего хозяина. Я для нее остаюсь никем, наверняка, она знает мою незначимость в этом доме. Она знает, почему я здесь и надеется, что я исчезну, как и ты, сестра. Тешит себя глупыми надеждами стать здесь хозяйкой. 

А я смотрю на ее ничтожную фигуру, мне сразу понятно – оригинал всегда будет лучше жалкой замены. 

Одей Экскархидис никогда не найдет душевного покоя. 

Он больше никогда не встретит женщину, подобную моей матери.

Он будет вечно мучиться, рядом с женой, которую ждет полное погружение в воды безумия. 

И я знаю, что жестока. Ибо когда тот день придет, я хочу видеть все это своими собственными глазами, который Одей Экскархидис так ненавидит. 

Я иду за водителем, будто не знаю наизусть каждую ступеньку лестницы. И оказываюсь там, где когда-то оставила все. Я заперла всю свою боль, страхи и надежды за этой тяжелой дубовой дверью, чтобы они не последовали за мной. Хотела закрыть их здесь, как и врата в Рай для себя. 

Мне не хватает сил даже коснуться дверной ручки. Кошмары, которые охраняют осколки моих воспоминаний, рычат по другую сторону. Они голодны и преисполнены яростью, томимые ожиданием они желают лишь одного – растерзать каждого, кто посмеет потревожить их покой. 

- Я могу идти, кирия Катерина? 

Чемодан падает рядом со мной, мне кажется, что почти с грохотом небес. Я отмахиваюсь от надоевшего спутника и он уходит. Набираю в застывшие легкие больше воздуха и толкаю дверь вперед.

Я думала, что умру, как только эта клетка откроется. 

Но я все также жива, в отличие от тебя, сестра. 

Ничего не изменилось, в эту комнату никто не заходил, с тех пор, как я поступила в академию имени Нортона Вернера, которая всегда была престижной. Я всегда знала, где я буду продолжать обучение, вместе с тобой, сестра. 

Моя одежда, юбка и майка, последние вещи, которые я носила здесь. В моей памяти, как в немом кино, всплывают кадры, как восемнадцатилетняя Катерина Экскархидис, захлебываясь собственными криками и слезами, остервенело заталкивает вещи в спортивную сумку. А затем бежит, так, будто за ней гонится что-то пострашнее человека. 

Ни одно чудовище мира не может быть яростнее и ненавистнее, чем человек. 

Но ни один человек в мире не может быть таким отвратительным уродом, как Одей Экскархидис.

Я захлопываю капкан и валюсь в уличной одежде на кровать, прямо на вещи. Как же, оказывается, я устала. Чтобы не погрязнуть в мыслях, я осматриваюсь. Так странно, здесь абсолютная чистота, словно я и не уезжала. Значит, горничные продолжают убираться и здесь, но зачем? Неужели отец считал, что однажды я все же вернусь? 

А если ждал, то зачем?

У Одея Экскархидиса явно на меня свои планы. 

И мне они неинтересны. 

Я поворачиваюсь набок, в поле моего зрения оказывается кресло. Дубовое тяжелое, совсем не сочетаемое со стенами или другой мебелью. Я никогда на него не садилась, обычно время проводила так ты, сестра. Ты не касалась моей постели, или стула, где сижу я, ты выбрала свою маленькую территорию и таилась там, как хищница, это ты переняла у отца. 

Я помню наш последний разговор, когда ты сидела в этом самом кресле. 

- Отец, должно быть, отпишет бизнес тебе. – Ты хмуришься, поджимаешь под себя ноги, крепко обхватывая руками подушку. 

- Отец ненавидит меня. – Парируя я уже давно приевшуюся фразу, она не от разума – язык сам знает, что я должна говорить.

- Отец знает, что ты справишься лучше меня. 

- Отец знает, кто его любимая дочь. 

Ты заговорчески улыбаешься.

- Отец знает, что окрестив тебя ничтожеством, он не выдернет из подкорки твои качества. – Я узнаю этот тон. Ты так часто говоришь, сестра. 

- Значит, он хочет меня использовать. – Констатирую я, проходясь пальцами по ламинированным страницам большого фотоальбома с древними соборами. 

- Использовать он хочет нас всех. А вот ты – он уже знает, как тобой пользоваться. Ты теперь в его игре. 

Ты улыбалась мне, хотя и была мрачной. 

Ты ненавидела меня в тот момент, Елена.

У меня были ниточки, привязанные к шарнирам, у тебя, несомненно, тоже. Но я была так слаба, что ухватиться можно было лишь за меня. 

Или не в том был итог выбора Одея Экскархидиса?

Почему он смотрел на меня как на преемницу, или это был наглый блеф, чтобы ты не забывала о грузе той ответственности, что однажды ляжет на твои хрупкие бледные плечи?

Ты теперь и сама вся белая, и кости в расслабленном теле ломкие. От мысли, что ты где-то сейчас трясешься в посмертной коробке, у меня кружится голова, я провожу языком по сухим губам – помада отвратительна на вкус, тошнотворный вкус железа наполняет небу. Я будто попробовала твоей крови, не иначе. 

Я лежу еще какой-то неопределенный отрезок времени, не знаю, сколько часов прошло, окон я не открывала, мне освещал комнату только искусственный свет. 

Я одна. Ко мне не пришел ни один из моих кошмаров и страхов, не пришла и ты сестра. 

И мне сейчас искренне жаль, что осталась только пустота. 

Я хотела бы сейчас тонуть в собственных муках и раскаяниях.

Лишь бы не эта терзающая тишина среди грома собственного сознания.

                                                    ***

Софья не просто постарела за эти пару дней, она увяла. Врать самой себе я не люблю, жена моего отца всегда была поистине красива, чистокровная гречанка во всех своих проявлениях, внешности, манерах. Ты была так похожа на нее Елена.

И теперь вы тоже отражения друг друга. 

Золото волос тронули холодные пальца ангела смерти, оно потухло, стало блеклой безынтересной желтизной. Кожа ваша, как у фарфоровых кукол в твоей комнате, Елена. Тебя поразила смерть, а твою мать – ее последствия. 

А глаза.

Зеленые, горевшие искрой. Сейчас во взгляде моей мачехи только боль, и, я уверена, на губах ее привкус. 

Твои синие глаза закрыты, сестра. 

В отличие от глубокой бездны напротив меня. 

Отец проявляет ко мне интерес больше, чем когда мы обе жили в этом доме. 

В день своего приезда мы не проронили ни слова. Мы сидели за общим столом, как обычно: Софья, как супруга, по правую руку от Одея, левый от него стул пустовал, ведь моей мамы с нами  сейчас нет, следом сижу я. А ты сидела напротив меня, рядом со своей матерью, у нас часто происходили немые беседы взглядами. 

Но там я вижу только пустоту. Опять, она преследует меня с того самого момента, как я вошла в обитель своих опасений, которые, как оказалось, просто исчезли из этих стен. Я уехала в сестринство и эти удушающие стены их все-таки убили. 

Время все-таки имеет свою силу. Может, оно притупит мерзкое понимание, что тебя больше нет.

Прошло всего два дня, я разговаривала пару раз с моей Мисой, студенты не выходили из отеля, многие даже ночевали в комнатах по пять человек, хотя у каждого был свой отдельный номер со всеми вытекающими удобствами. Они боялись расставаться, словно за короткую ночь с ними может случиться что-то ужасное, как с тобой, Елена. 

Мама же мне не звонила, а кто-то другой и не осмеливался тревожить мой сомнительный покой. Эти дни я провела в уединенности, если не считать кучу твоих и моих вещей на лакированном полу спальни. Я без конца, до какого-то потерянного безумия, перебираю украшения, платья, фотографии. На них мы не вместе. Наша единственная общая фотография висит в гостиной над камином, но я не могу назвать ее полностью «нашей». В мое понятие «мы» входит узкий круг лиц, самое важное из них – мама. На этом портрете ее нет, Только я, ты, Одей и Софья. 

Жалкая копия семьи. 

Чем занималась в это время мачеха, я не могу представить, ведь провожу время в клетке одной комнаты, до тех пор, пока сюда не явиться Одей Эксархидис, которому пришлось заниматься похоронами самому. Лишь пару раз я видела, как Софья бродила по дому, оглядывалась по сторонам, Открывала двери нараспашку. Она искала свою дочь, тебя, Елена. 

Мы с Софьей не проронили ни слова и до нынешнего момента. Сплотить нас может только Одей, которому ни до одной из нас нет дела. Я не умею читать этого человека, на нем так много замков, что он разрушит меня изнутри быстрее, чем я попытаюсь сломать первую защиту. Но сейчас он смотрит на мой профиль, который закрывают рыжие локоны.    

- Ты должна прилетать сюда чаще. – Кивает мужчина каким-то своим умозаключениям. -   Теперь ты обязана представлять себя в лучшем виде  как моя дочь. 

Не долго было печали жить в его душе.

                                                                                                                                                                                                                                                                           Софья, делавшая вид, что мы пустое место вдруг вскинулась. Она была не готова к этому разговору, как и я. Мы еще не успели закопать гроб в землю, а он все заботится о материальных ценностях. Он не уважает то, что нематериально или не имеет какую-то стоимость в денежном эквивалетнте.

Даже если это твоя жизнь, сестра.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                          

Одей забыл, что ты умерла. 

- О чем ты? – Начинаю я уверенно, но с осторожностью. Жену моего отца так сильно начинает трясти, не то от злости, не то от поглощающей печали. А мне совсем не хочется, чтобы вилка в ее побелевших пальцах оказалась хотя бы в одном участке моего тела. – Моя сестра погибла. Больше для меня нет причины  приезжать сюда, без нее вы мне не рады. 

 Одей хмыкает, а затем как-то устало запускает руку в волосы и откидывает их назад. Темные густые пряди блекли, на корнях их касалась седина. 

Иногда и я забываю, что отец совсем не молод. 

Он всегда выбирал женщин младше, что в любовницах, что в супругах. Внутри у него слишком много тайн, а сам он чересчур груб и жесток. А еще в нем полно ненависти. Ненависти ко мне, без мамы я ему не нужна. Я как живое олицетворение греха, напоминание о том, что он не смог разрушить привычный уклад жизни и отпустил в свободный полет свою возлюбленную, а она оставила ему меня, чтобы Одей этого не забыл. Не смог убедить себя, что снова полюбил Софью. 

Чтобы сходил с ума, каждый раз смотря на меня и думая о ней. 

- У меня больше нет детей, Катерина. – Несвойственно изможденным голосом ответил Одей. Он вдруг посмотрел на Софью, которая уже несколько секунд не отводила взгляда от его фигуры. – Но есть огромная империя, которая не должна исчезнуть, когда я уеду куда-нибудь доживать эту жизнь. Когда мы уедем.

Софья с громким звуком швырнула вилку на стол, так, что столовый прибор почти долетел до меня. Я ожидала увидеть злость в ее глазах, направленную ко мне. Но нет, с этой странной яростью она смотрела на своего супруга. 

- Ты смеешь говорить о бизнесе, пока твою дочь не похоронили? – Осипшим от слез голосом сказала она. – Приди в себя, Одей, нашу единственную дочь завтра похоронят. Побойся Бога, прекрати эти разговоры. Моей Елене было бы обидно, если бы она только могла тебя слышать. 

Я думаю, ты и так все это видишь своими собственными глазами, сестра. 

Тронуло ли это тебя хоть как-то?

- Да, нашу единственную дочь. Но у меня есть еще один ребенок, мой. И я потратил всю свою жизнь, чтобы построить все это. – «Этого», здесь, конечно же не было. «Это» - многочисленные отели, рестораны и еще несколько предприятий. – И я должен позаботиться об этом. Хотите вы обе того или нет, но Катерина обязана перенять семейный бизнес. 

Обязана, другого я от отца и не ожидала. 

Софья с грохотом отодвигает стул, встает и мигом скрывается за дверным проемом. На втором этаже хлопает дверь. Я и не знала, что в ней сейчас может быть столько энергии. 

- Катерина. 

Мы с Одеем смотрим друг другу в глаза. Мне кажется, мы никогда не смотрели так. 

- Ты теперь должна научиться управлению, я научу тебя сам. Возвращайся домой. 

Это приказ или прямое «тебя ждут дома»?

Но там, в академии Нортона Вернера, вся моя жизнь. Ту, которую я построила сама. 

- Я не хочу уезжать сейчас. Мне нравится учиться, я всегда хотела поступить на факультет древних искусств. Я не стану бросать все прямо сейчас. – Он не перебивает меня, слушает, и правда, внимательно, я к такому не привыкла. – Год. Я закончу второй курс, а дальше переведусь на заочное обучение. 

Одей не возражает, что тоже не в его манере. Он лишь задумчиво сверлит взглядом точку в потолке. Я тоже обратила внимание: грязное пятно от масла, над нами ванная комната Софьи, в их с отцом спальне. Как странно, что он не устранил это недоразумение еще давно. 

– Я согласен. 

А у тебя и не было выбора. 

– Со следующей осени жить ты будешь здесь. 

– Софья не позволит. – Я встаю со стула и прохожусь по теплому полу. Поставили его уже после моего отъезда, тебе бы понравилось, сестра. Хотя, ты то уже точно шагала босыми ногами по нему. – И я не хочу здесь жить.

Одей Экскархидис не дурак, и он отлично понимает, что я затеяла с ним свою партию на шахматной доске. Он хмыкает, закидываю ногу на ногу и смотрит на меня с вызовом.

– Где же ты желаешь жить, кирия Катерина?  – Усмехается отец. 

– Недалеко отсюда. В мамином доме.

Мне удалось сбить с него спесь. Одей шумно вдыхает, и, как мне влруг показалось, совсем не дышит. Он расслабляется, больше не показывая мне свою готовность биться. 

И я надеялась на эту маленькую манипуляцию. 

Мои клыки совсем затупились, и против зубов Одея Экскархидиса не устояли бы. 

– Будет по твоему. Но не ожидай, что я стану уступать тебе везде. 

Я киваю. 

Он уходит. 

Одей Эксархидис никогда не перечил Анне Швальц. 

Он слишком ее любит. 

Оставшись в одиночество, посреди огромного дома, я чувствую себя маленькой мышью. Ничтожной и загнанной в угол.

Я иду в свою комнату и на лестничном пролете слышу шипение, словно на меня и правда начала охоту черная гадюк, ядовитая и опасная. Как только я ступаю на рекреацию этажа звуки смолкают. 

Но стоит мне обернуться и за своей спиной, в конце коридора, я вижу дверь в аппартаменты Одея Экскархидиса и его супруги. 

Все-таки, одна змея здесь все же есть. 

В моей комнате беспорядок. Куда бы я не заходила, везде с собой я приношу хаос. Ты всегда была олицетворением собранности и спокойствия, я никогда не походила на тебя. Я другая, безумная, неряшливая, меня убивает рациональность. 

Я просто отшвыриваю от кровати ком из нашей одежды, матрас прогибается под моим весом сильнее, чем следовало бы. 

После твоей смерти Олей Эксархидис вынужден оставить все, чему посвятил свою жизнь мне: дочери возлюбленной, которую клеймили разлучницей. 

Мне неизвестно, хотел ли бы он того и раньше. 

Но ты ведь знаешь, сестра, что я не собиралась вставать на твое место. 

Я никогда не хотела быть тобой. 

Зеркало, висевшее на стене напротив с оглушительным грохотом падает и встречает свой конец от удара. От неожиданности я подскакиваю и бреду через кучу вещей. 

Ногу пронзает боль, я резко убираю ногу назад – я напоролась на большой осколок, который не заметила за пижамными штанами. 

Я наклоняюсь и вижу свое отражение в разбитом стекле. 

Отражение, разрушенное на миллионы осколков.