Часть 1

Глава 1 

Я люблю ночные смены. В них есть своя честность. Днём клиника доктора Кейта гудит, как разворошенный улей: голоса, шаги, хлопки дверей. А ночью остаётся только тишина. Сегодня я задержалась допоздна. Ничего экстренного — просто разбирала старые истории болезни. Но, если честно, я искала повод остаться. Здесь, в тишине, я чувствую себя как дома. Огромный аквариум с краснобрюхими пираньями тихо светится в углу кабинета, и я вижу, как они медленно кружат за стеклом. Коллеги шутят, что пираньи в кабинете психиатра — это метафора с градусом чёрного юмора. Но я не спорю. Каждая из них — напоминание: внешняя красота часто скрывает острые зубы.

Мой путь к этой клинике, к доктору Джонатану Кейту, был долгим, но очень прямым. Мои родители — Алекс Миллер, нейрохирург с холодными серыми глазами, и Вирджиния Миллер, акушер-гинеколог с мягкой улыбкой и стальным стержнем внутри — пророчили мне блестящее будущее в медицине. Но они ошибались в одном: я никогда не хотела просто лечить. Я хотела — нет, не так, жаждала — понимать. С подросткового возраста меня завораживали механизмы, управляющие человеком. Почему один лжёт, а другой верит в эту ложь? Почему одни поступки мы называем нормой, а другие — безумием? Я копалась в головах друзей и знакомых, и мне это было чертовски интересно. В семнадцать лет я зачитывалась учебниками по когнитивной психологии, а в восемнадцать лет поступила в Медицинскую школу Стэнфордского университета. Я знала: чтобы изучать самые тёмные уголки человеческого разума, нужно иметь право туда заглядывать. Диплом с отличием, четырёхлетняя ординатура, звание лучшей ученицы на потоке — всё это была лишь легализация моего любопытства. Четыре года интернатуры и я получила сертификат и место в клинике доктора Кейта.

Но правда в том, что меня никогда не привлекала романтика безумия, которую так любят раздувать в кино. Мне плевать на эстетику страданий. Мне интересен слом. Грань, за которой «нормальный» мозг начинает видеть то, чего быть не может. Или то, что недоступно другим? Возьмём, к примеру всеми известную шизофрению. Не как диагноз, а как феномен. Достаточно открыть любой свежий журнал по нейробиологии: механизм корреляриантной разрядки у здорового человека работает как шумоподавитель. Это как наушники с активным шумом. Например, когда ты говоришь сам с собой, твой мозг посылает сигнал: «Не пугайся, это мы свои». Он подавляет реакцию на собственный внутренний голос, потому что заранее знает, чего ожидать. Благодаря этому механизму мы отличаем реальность от своего внутреннего шума. У шизофреника эта защита ломается. Двигательные и слуховые центры перестают синхронизироваться. Корреляриантная разрядка даёт сбой. Мозг перестаёт узнавать собственные мысли и начинает воспринимать их как чужие голоса. Именно это наука называет слуховыми галлюцинациями.

Но что, если это не просто «поломка»?

Я всю жизнь считала (и да, я знаю, что это ненаучно), что мозг здорового человека — это тюрьма. «Норма» — это набор фильтров, которые защищают нас от реальности, к которой мы не готовы. А у «психов» эти фильтры дают трещину. Они слышат то, что мы научились не замечать. Они видят мир без купюр, без приглушения цвета и звука. Возможно, их безумие — это просто плата за способность видеть слишком много. Возможно, блокировка этого механизма — не баг, а фича эволюции, оберегающая целостность личности. Мне это интересно до дрожи. Я не просто лечу. Я хочу понять, где заканчивается химия мозга и начинается что-то другое, то, для чего у нас пока нет терминов. Поэтому я здесь. В этой клинике. В этой ночной тишине. Клиника доктора Кейта гремит на всю Калифорнию — частное заведение со своим методом и уникальным подходом. Здесь собираются тяжёлые случаи, которые выплёвывают государственные больницы. И это идеальное место для меня. Я не знаю, что принесёт завтрашний день, какого пациента усадит в кресло напротив. Но я слишком любопытна, чтобы бояться. Если честно, я давно поняла: понятие «нормальности» в этом мире относительное...

Мой кабинет небольшой, слева — рабочий стол из тёмного дуба, заваленный рабочими папками. Каждая подписана, каждая лежит строго на своём месте. За моей спиной — стеллажи с медицинской литературой в кожаных переплётах, купленных на блошиных рынках: они пахнут временем, пылью и мудростью, которую я пока не всю успела впитать. Прямо передо мной, на стене, висит несколько дипломов в строгих чёрных рамках: Медицинская школа Стэнфордского университета, резидентура по психиатрии, сертификат Американской психиатрической ассоциации.

Я подхожу к столику, заваленному папками, и бросаю взгляд на зеркало в углу кабинета — за стеклянной дверцей шкафа. На секунду задерживаюсь на отражении. Длинные пепельные волосы рассыпаны по плечам. Светлые кудри падают на лицо, обрамляя большие бледно-голубые глаза. Фарфорово-бледная кожа с едва заметным румянцем на скулах — словно кто-то аккуратно прошёлся по ней тонкой кистью. Я не крашусь на работе. Не потому что мне это принципиально, а потому что здесь моя внешность — это инструмент. Невинная блондинка с кукольным лицом и голосом, способным убаюкать ядовитую змею. Пациенты часто расслабляются в первые минуты. Меня недооценивают. И это — моя самая сильная позиция. Я провожу ладонью по волосам, откидывая их назад, и отворачиваюсь от зеркала.

Первая папка в моей стопке — Маркус Вейн. Тридцать один год. Диагноз: параноидная шизофрения с эпизодическим течением, острая фаза. Первая встреча с ним была месяц назад.

Я перелистываю свои заметки и снова слышу запах дезинфекции, которым пропахла изоляционная палата. Маркус сидел на койке, поджав под себя ноги, и раскачивался вперёд-назад. От него пахло кислым потом. Его глаза — большие, карие, как у испуганного оленя — смотрели сквозь меня, а не на меня. Типичный соматический компонент: тахикардия, сухость во рту, расширенные зрачки — даже без стимуляторов.

— Маркус, — сказала я тихо, присаживаясь на стул напротив. Никогда не становишься выше пациента. Никогда. — Расскажи, что ты видишь.

Он замер. Раскачивание прекратилось. Его челюсть сжалась, а затем разжалась, и голос, хриплый и надломленный, прошептал:

— Нити. От неба до земли. Белые нити. И кто-то... кто-то их натягивает. Я должен их обрезать, доктор. Иначе они затянутся на моей шее. Почему мне никто не верит? Почему?! Почему?! ПОЧЕМУ?!

Бред воздействия с элементами преследования — классика. Но Маркус описывал это так отчаянно, так убедительно, что на секунду я сама поймала себя на мысли: а что, если они и правда есть? Что, если его мозг, лишённый фильтров, улавливает какие-то электромагнитные поля, невидимые для здорового глаза? Научных подтверждений этому нет, конечно. Но иногда от этого становится только интереснее. Мы начали с арипипразола, 10 мг, с постепенным увеличением до 20. На четвёртой неделе Маркус перестал раскачиваться. Его речь стала более связной. Он больше не говорил о нитях. Хотя, когда я спросила его, видит ли он их сейчас, он надолго замолчал, а затем выдавил:

— Я научился... не смотреть на них.

Следующий пациент — Элеонора Грей. Двадцать восемь лет. Диагноз: тяжёлое биполярное расстройство I типа с психотическими чертами в фазе депрессии. Я встречалась с ней трижды, и каждый раз моё сердце сжималось от какой-то странной, неуместной зависти. Не к её болезни — нет, это было бы извращением. А к той яростной полноте чувств, на которую она была способна в некоторые моменты своей жизни.

Свою первую манию Элеонора описывала так, будто рассказывала о наркотике. Четыре часа сна в сутки, море энергии, желание переделать весь мир, все проекты одновременно — и ни одного завершённого. Она разослала сто двадцать электронных писем за ночь с бизнес-идеями, часть из которых, по её же словам, были «гениальными», а часть — «плодом раздутого эго». Она чувствовала себя богиней. Купила мотоцикл, хотя ни разу не сидела за рулём. Потом продала его через неделю. Влюблялась три раза за месяц. А затем — обрыв. Падение в чёрную яму.

— В депрессии, — сказала она мне на первой сессии, сжимая пальцами подлокотники кресла так, что побелели костяшки, — я не чувствую боли. Я чувствую только отсутствие всего. Эмоции? Их нет. Желание встать с постели? Нет. Даже мысль о смерти кажется слишком энергозатратной.

Она спала по двадцать часов в сутки, но при этом была хронически истощена. Психомоторная заторможенность сменялась редкими всплесками ажитации — она могла внезапно вскочить и начать ходить по комнате кругами, бормоча что-то себе под нос. Её гены не оставили ей выбора. Мать с таким же диагнозом, отец — алкоголик с депрессивным расстройством. Элеонора была обречена на эти качели с рождения. Но она боролась.

— Почему ты не сдаёшься? — спросила я её.

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что в мании я знаю, кто я. Я — пламя. А в депрессии я просто жду, когда смогу снова загореться.

Терапия литием (900 мг с коррекцией по уровню крови), кветиапин для сна по 50 мг. Элеонора ненавидела кветиапин — он делал её «ватной», по её словам. Но без него она не спала и рисковала уйти в очередной виток.

Я закрываю папки и провожу ладонями по лицу. Тишина кабинета давит на уши. И в этой тишине, как всегда, вползает крамольная мысль. Я — врач. Я поставила десятки диагнозов, разработала десятки планов лечения. Я знаю все критерии DSM-5 наизусть. Мой мозг так хорошо выстроил защиту, так плотно закупорил все трещины, через которые не может просочиться что-то иррациональное, что я задыхаюсь в этой стерильности.

Я трясу головой, отгоняя эту мысль. Метафизика. Не моё. Вместо этого я возвращаюсь к рабочим заметкам. Завтра мне предстоит разбирать историю нового пациента — мужчина, доставленный полицией, с возможным диссоциативным расстройством идентичности. Редкий случай. Говорят, у него четыре альтернативные личности, и одна из них, по слухам, совершила что-то очень, очень плохое. 

Глава 2

Утро наступило неожиданно, как всегда в ночные смены. Сначала был полумрак и тишина, а потом за окном вспыхнуло враждебно-яркое, уже почти летнее солнце, и я поняла — пора. Сдала дела, провела заключительный обход.

Клиника доктора Кейта располагалась на окраине Ангелс-Кэмп — небольшого городка в предгорьях Сьерра-Невады, километрах в семидесяти к юго-востоку от Сакраменто. Сама клиника была красивым, строгим зданием из серого камня и стекла — когда-то его построил отец доктора Кейта, а сын превратил частную лечебницу для богатых в одно из лучших психиатрических учреждений Калифорнии. За массивными дубовыми дверями скрывался мир безумия. Клиника стояла на возвышении, окружённая соснами и огороженная кованой чёрной решёткой с колючей проволокой — я всегда считала это забавным. Охранять безумцев от внешнего мира или внешний мир от безумцев?

Но сейчас я с наслаждением вдыхала утреннюю прохладу, насквозь пропахшую хвоей, и шла к своей машине. Она стояла на парковке, как верный пёс, которому не нужна похвала. Dodge Ram 1500, чёрный, весь отсвечивающий полуночным глянцем и агрессивной мощью. Огромная решётка радиатора, массивные колёса, низкий тяжёлый силуэт — она смотрелась среди ухоженных БМВ и Лексусов как истинная королева помойки. Или как я посреди этого медицинского бомонда. Совершенно не вписывалась, но чертовски хорошо делала своё дело.

Этот пикап я полюбила ещё в детстве, когда отец впервые взял меня в поездку по Техасу. Мы тогда пересекали бесконечные прямые шоссе, и вокруг нас, кажется, не было ничего, кроме пыльных полей и далёких вышек связи. И по этим дорогам катились такие машины — мощные, тяжёлые, словно пришедшие из другого, более дикого времени. Тогда я поняла, что хочу такой же. И когда поступила в ординатуру, откладывая каждую свободную сотню, чтобы купить машину своей мечты. Двигатель взревел, и я вырулила со стоянки, не оглядываясь на клинику.

Дорога домой по извилистым калифорнийским дорогам заняла двадцать минут. Навигатор вежливо подсказывал повороты, хотя я знала их наизусть. Дом появился внезапно — невысокое современное ранчо на окраине посёлка, в окружении таких же неброских, но уютных домов. Я заехала на подъездную дорожку, нажала на пульт — гаражные ворота со скрежетом поднялись. Припарковалась, заглушила двигатель. Тишина ворвалась в салон так, что заложило уши.

Дом был подарком матери пять лет назад. Тогда я только что закончила ординатуру и дико нуждалась в месте, которое можно было бы назвать своим. Дом был небольшим, но достаточно просторным для одного человека. Одна спальня, две гостиные — если считать большую комнату с кухней и отдельную студию, которую я превратила в свой личный книжный склад. Огромные панорамные окна выходили на небольшой дворик, заросший дикой лавандой, и на соседнюю гору, покрытую всегдашней зеленью и туманом. Интерьер был таким — минимум мебели, максимум пространства. Темно-серые стены (я выбрала этот цвет сама, назвав его «полночь»), массивные деревянные балки под потолком, кожаный диван напротив гигантского телевизора, который я почти никогда не включала. Но настоящей гордостью был книжный стеллаж во всю стену — от пола до потолка, забитый медицинской литературой, психологическими исследованиями и несколькими романами, которые я никогда не читала, но держала для вида, чтобы не выглядеть законченным психопатом. «Никогда не перегружай дом рабочими вещами, Энн, — сказал мне как-то один старый психиатр, у которого я проходила интернатуру. — Ты будешь чувствовать себя так, будто никогда не уходишь из клиники». Как будто я хотела оттуда уходить.

Я разулась у порога, сбросила пальто на крючок, прошла на кухню, заварила чёрный кофе — на автомате, даже не помня, как доставала чашку. Отнесла кружку в душ. Вода была горячей — почти обжигающей. Я позволила ей стекать по лицу, по шее, по плечам, смывая с себя запах лекарств, бессонницу и тяжесть ночных разговоров. На секунду прикрыла глаза, упёрлась лбом в прохладную плитку стены и подставила спину под сильную водяную струю. В голове проносились обрывки фраз, диагнозы, цифры, лица пациентов, лица коллег, пожелавших мне доброго утра в коридоре клиники...

Я выбралась из душа, наскоро вытерлась, натянула на себя чистое бельё и большую футболку. Волосы распустились мокрыми светлыми прядями по спине. Кофе остыл, но пить уже не хотелось — хотелось только отключить мозг. Я рухнула на кровать — широкую, с тёмными льняными простынями, пахнущую лёгким лавандовым спреем — и в ту же секунду провалилась в сон. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.

Будильник прозвенел через четыре часа.

Я села на кровати, провела рукой по волосам, уже почти высохшим и торчащим в разные стороны. И тут же сгребла их в пучок на затылке. Татуировка на моём правом предплечье, незамысловатая фраза на латыни: «Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo» — «Если я не могу склонить богов, я сдвину Ахеронт». Классика. Молодость. Но до сих пор мне казалось, что я живу именно с таким девизом.

Новый пациент. Сначала я услышала о нём случайно — обрывок разговора двух медсестёр в коридоре, их приглушённые голоса и нервные смешки.

— ...говорят, не называют по имени даже в полицейских отчётах. Просто «субъект».
— А ты что, реально веришь в эти слухи? Про лабораторию? ..
— А почему бы и нет. Соседний город. Биохимическая лаборатория. Там же чуть ли не полкорпуса положили, пока его повязали...

Они замолчали, заметив меня, и сделали вид, что обсуждают меню в столовой. Но я уже всё слышала. Я конечно же не могла остаться в стороне. В душе поднялась волна негативного любопытства — то самое чувство, от которого у меня пересыхало во рту и ладони становились липкими. Я позвонила доктору Кейту, когда ещё была на работе. Главный врач большой, авторитетный мужчина с басом, который обычно не терпел возражений. Он объяснил, что пациентом занимаются лучшие специалисты клиники, и это дело слишком серьёзное, чтобы доверять его молодым и неопытным врачам. Я слушала и чувствовала, как внутри закипает безрассудное, неконтролируемое упрямство — та самая черта, которая когда-то помогла мне закончить Стэнфорд с отличием, пройти интернатуру самой молодой в своей группе и сейчас толкала меня в самое сердце шторма.

— Доктор Кейт, — сказала я своим самым мягким, самым непробиваемым голосом — тем, который я обычно использовала для особо сложных пациентов с паранойей, — дайте мне шанс. Мне просто нужно поговорить с ним один раз. Просто сеанс. А потом, если я буду некомпетентна, я с радостью переключусь на что-то более простое. Но позвольте мне хотя бы попытаться.

Он вздохнул. Долго, тяжело.

— Анна, вы ведь понимаете, что другие врачи старше вас на двадцать лет, а то и больше? У них опыт, к которому вы пока не приблизились. Чем вы можете там быть полезны, к тому же этот пациент строго засекречен...

— Понимаю, — сказала я. —Но это не повод отступать. Возможно как раз-таки свежий, юный взгляд помог бы пролить свет на многие вещи... Вы же знаете меня доктор Кейт. Как же мне развиваться и набираться опыта, если мне не предоставляется такая возможность? Разве я плохо справляюсь со своими пациентами?

В трубке повисла вязкая тишина. Я почти слышала его мысли, взвешивающие риски и пользу. И знала, что он скажет, прежде чем он откроет рот. Потому что доктор Джонатан Кейт был не только отличным психиатром, но и азартным игроком — он любил рискованные ставки, если они сулили большую выгоду. К тому же он знал о моей страсти к работе и о моих возможностях.

— Хорошо, — сказал он тихо, почти обречённо. — Приходите сегодня к вечеру, я введу вас в курс дела лично. Но предупреждаю — если я пойму, что это не ваше, вы отстраняетесь.

— Договорились, — выдохнула я.

Другие врачи, старше меня двое или трое, будут стоять за моей спиной и осуждать каждое моё слово. А я, вместо того чтобы отступить и сохранить своё эго в целости, ломанусь в самое пекло без парашюта и страховки. Но именно это отличало меня от остальных — я всегда шла на пролом. Как паровоз. Никогда не сдавалась, даже когда разум подсказывал мне это сделать. Даже когда внутренний голос шептал, что это не моя битва. Я включала дурацкую музыку, закусывала губу и просто делала то, что должна была сделать. Я вздохнула, поправила воротник блузки — строгой, чёрной, почти траурной, с длинными рукавами, под которыми пряталась татуировка — и вышла из дома.

Глава 3

Солнце уже клонилось к закату, когда я снова припарковалась у входа в клинику. Дневной свет, который ещё несколько часов назад ослеплял, теперь превратился в болезненно-красное зарево, заливающее серые каменные стены каким-то нездоровым, кровавым отсветом.

Охрана на входе молча кивнула — меня здесь знали все. Эхо моих шагов гулко разносилось по пустому холлу, пока я шла к лифту. Нажала кнопку пятого этажа, где располагался кабинет главного врача, и прислонилась спиной к холодной стене кабины. Сердце колотилось чаще обычного. И это был не только страх провала перед комиссией из старших коллег.

Впервые за долгое время я не знала, чего ожидать.

Дверь в кабинет доктора Кейта была приоткрыта, и я постучала костяшками пальцев, прежде чем войти.

— Анна. Входите и закрывайте дверь. Плотно.

Доктор Джонатан Кейт сидел за своим массивным столом из красного дерева. Ему было под семьдесят, но выглядел он на пятьдесят — высокий, подтянутый, с седой щетиной и глазами цвета старого янтаря, которые видели больше пациентов, чем я прочитала книг. На стене позади него висел диплом Гарвардской медицинской школы, а рядом — портрет его отца, основателя клиники. В этом кабинете пахло дорогим виски и ещё чем-то невыразимо властным.

— Садитесь, — он указал на стул напротив. — Прежде чем я отдам вам эти бумаги, вы должны кое-что подписать.

Он протянул мне тонкую стопку листов, скреплённых сверху. На первой странице крупными буквами было выведено:

СОГЛАШЕНИЕ О НЕРАЗГЛАШЕНИИ
(Уровень доступа: «Эксперт-А»)
Нарушение данного соглашения карается федеральным законодательством США, включая, но не ограничиваясь, статьёй 18 U.S.C. § 793 (Сбор и передача информации национальной обороны) и Актом о национальной безопасности 1947 года. Срок действия соглашения — бессрочно.

Я подняла бровь.

— Уровень «Эксперт-А»? У нас в клинике такие вообще бывают?

— До сегодняшнего дня — нет, — ответил Кейт спокойно, но в его взгляде не было ни капли той обычной отеческой снисходительности, с которой он обычно относился к моим амбициям. Сегодня он смотрел на меня как на равную. И это было страшнее любой похвалы. — Анна, то, что вы сейчас прочитаете, не покинет пределов этой комнаты. Исключений нет. Вы никому — слышите, никому — не рассказываете о том, что узнали. Не вашим коллегам. Не родителям. Не любовникам, если они у вас есть. Не психотерапевту, даже если он поклянется хранить тайну.

— Договорились, — сказала я, беря ручку.

Мысли в моей голове метались словно пули. Страх и любопытство разрывало меня. Я подписала. Каждую страницу. Три экземпляра. Кейт забрал свою копию, запрятал её в сейф за портретом отца, а затем протянул мне толстую серую папку, перевязанную чёрной лентой. На ней не было ни имени, ни номера дела. Только гриф «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ПЕРЕДАЧА ТРЕТЬИМ ЛИЦАМ ЗАПРЕЩЕНА».

— Мистер Х, — тихо сказал Кейт, словно это имя само по себе было заклинанием. — Читайте. Я подожду.

Я развязала ленту дрожащими пальцами — и погрузилась в чужой ужас.

Лаборатория, где всё произошло, располагалась в Лос-Гатосе, соседнем городе, примерно в двух часах езды от нас — в самом сердце Кремниевой долины. Частный исследовательский центр, арендованный небольшой компанией, занимающейся разработкой препаратов для лечения наследственных нейродегенеративных заболеваний. Несколько этажей стерильных лабораторий, чистые комнаты, камеры ПЦР, секвенсоры следующего поколения — всё, что полагается для серьёзной биохимии. Ничего подозрительного. Обычная наука, обычные учёные в белых халатах, ищущие лекарство от неизлечимых болезней.

В ночь происшествия никто не видел ничего необычного ровно до того момента, пока из окон третьего этажа не ударило странное зеленоватое свечение. Люди, жившие по соседству с лабораторией, заметившие свечение и доносившиеся из лаборатории отчаянные крики, вызвали 911. Оператор отработал по протоколу — оценил угрозу как критическую и направил на место ближайший патруль. Прибывшие патрульные первым делом приняли LCAN-доклад: локация (лаборатория на пересечении Вилла-стрит и Винчестер-бульвара), условия (свечение из окон, крики), действия (окружение периметра, ожидание подкрепления), потребности (EMS, пожарные).

Но ждать долго не пришлось. Пока они разворачивались, один из сотрудников лаборатории выпрыгнул в окно с третьего этажа. Падение с такой высоты неизбежно ломает кости — у него была открытая травма левой ноги, кость торчала наружу. Состояние, при котором нормальный человек кричит от боли. Но он, по словам полицейских, даже не закричал. Он вскочил — на сломанной ноге, поцарапанный, окровавленный — и побежал. Бежал он не к патрульным, спасаясь, а от них. Его, конечно, догнали. Но то, что они обнаружили внутри, заставило даже видавших калифорнийских копов побледнеть. Все сотрудники лаборатории — около тридцати человек, включая уборщицу и охрану — были мертвы.

Некоторые тела лежали там, где их настигла смерть. Другие — у дверей, с выбитыми окнами, царапинами на дверных ручках: они пытались выйти, но не успели. Причина смерти? Не огнестрел, не нож, не удушение. Судмедэксперты развели руками: шок, остановка сердца, в крови — неидентифицированное вещество. В общем, биохимия, в которой предстоит разбираться месяцами.

А внутри, посреди всего этого хаоса, стоял мужчина.

Он был высоким — около шести футов трёх дюймов, спортивного телосложения. Широкие плечи, прямая спина, голова чуть наклонена вперёд, как у скульптуры, которую забыли поставить на постамент. На вид — лет двадцать пять, не больше. Белые, как лунный свет, волосы падали на неестественно бледное лицо — такое бледное, будто в его венах никогда не текла кровь. А на этом лице застыла улыбка. Спокойная. Безмятежная. Даже радостная.

Полицейские, вошедшие внутрь, потом рассказывали, что от этой улыбки им стало хуже, чем от трупов.

Арестовать его не составило труда. Он не сопротивлялся. Не пытался бежать. Не сказал ни слова.

Ни слова. Даже когда его привезли в участок и попытались допросить. Даже когда его осматривали врачи, брали анализы, снимали отпечатки пальцев. Отпечатков в базе не оказалось. Вообще никаких. Словно этого человека никогда не существовало.

Ни документов. Ни телефона. Никаких зацепок.

Федералы подключились быстро. И один из них — специальный агент, старый друг доктора Кейта — предложил отправить этого человека сюда, в закрытую клинику. Лучше, чем в тюрьму, где он всё равно не заговорит. Здесь, в тишине и психотропных препаратах, может быть, кто-нибудь сможет открыть его рот.

— И теперь он здесь, — сказал Кейт, когда я подняла глаза от папки. — Три дня в подвале. Молчит. Никакой реакции на персонал. Никакой реакции на уколы — седативные работают, но он их практически не замечает. Как будто он не чувствует боли, как тот парень, что выпрыгнул из окна.

Я не могла отвести взгляд от фотографии, приколотой к последней странице дела.

Сделанный с невысокого разрешения камеры полицейского, снимок был мутным, но даже сквозь пиксели меня пронзили глаза этого человека. Ярко-синие, неестественно яркие, словно светящиеся изнутри. В них не было ни страха, ни агрессии, ни безумия. Не было вообще ничего.

— Доктор Кейт, — спросила я тихо, — почему вы даёте мне этот шанс?

Он откинулся в кресле, долго молчал, вертя в пальцах золотую ручку.

— Потому что лучшие психиатры клиники, которые работают на двадцать и тридцать лет дольше вас, уже пробовали. И ничего не добились. Они используют стандартные протоколы. Разговаривают с ним, как с обычным пациентом. А он не обычный. — Кейт посмотрел на меня пристально. — Вы же, Анна, никогда не следовали стандартным протоколам. Вы слишком любопытны. Возможно, именно любопытство — единственное, что может пробить его броню.

Он встал из-за стола и подошёл к окну, за которым уже почти стемнело.

— Но я должен вас предупредить, — добавил он, не оборачиваясь. — Это не игра. Не эксперимент, который закончится, если вам надоест. Вы будете работать с человеком, который, возможно, убил тридцать человек. И мы не знаем, почему. Мы не знаем, как. Мы не знаем, способен ли он на это снова.

Я тоже встала.

— Вы боитесь, что он опасен.

— Я боюсь, — Кейт повернулся ко мне, и я впервые увидела на лице этого старого волка нечто, похожее на усталость, — что вы не справитесь, а я дал вам добро из-за собственного любопытства. И тогда это будет на моей совести.

— Я справлюсь, — сказала я. — Или я не Миллер.

Он усмехнулся. Горько.

— Ваш отец тоже так говорил. Перед каждой операцией.

— И ни одного пациента не потерял.

— Пока. — Кейт подошёл к столу и нажал кнопку интеркома. — Марта, проводите доктора Миллер в подвальный этаж. И предупредите охрану — у неё доступ уровня «Эксперт-А».

— Есть, сэр, — ответил динамик голосом дежурной медсестры.

Кейт долго смотрел на меня, а потом протянул руку.

— Просто будьте осторожны. И помните: если поймёте, что не справляетесь... если он начнёт влиять на вас, если вы почувствуете, что теряете себя — вы выходите. Сразу. Вызываете охрану и выходите. Не геройствуйте. Ваше любопытство не стоит вашей жизни.

Я пожала его руку. Ладонь была сухой и твёрдой, как камень.

— Договорились.

— Я надеюсь, — сказал он мне в спину, когда я уже открывала дверь, — что я не пожалею об этом решении.

В коридоре меня ждала Марта — худощавая женщина лет пятидесяти с лицом, которое не умело выражать эмоции. Мы молча дошли до служебного лифта, и она приложила ключ-карту к считывателю рядом с кнопкой, которую я раньше никогда не замечала.

Подвал. Лифт поехал вниз. Ещё ниже, чем обычно спускалась сервисная служба. Через десять секунд двери открылись, и я ступила в коридор, который больше походил на бункер, чем на медицинское учреждение. Голый бетонный пол, стены, выкрашенные в унылый серый цвет. Лампы дневного света мерцали с едва уловимым жужжанием, создавая ощущение, что ты внутри огромного улья. Каждый шаг гулко отдавался эхом. За толстыми стальными дверями с глазками, расположенными через каждые пять метров, чувствовалось тихое присутствие — пациенты, слишком опасные для обычных палат.

Охрана в подвале была нешуточной. Двое мужчин в бронежилетах сидели за пуленепробиваемым стеклом, как в банке. Они кивнули Марте и пропустили нас через третью дверь.

— Палата 13, — сказала Марта, останавливаясь перед массивной стальной дверью с маленьким зарешеченным окошком. — Ваш пациент. Час на знакомство. Потом я вернусь. Удачи.

Она похлопала меня по плечу — жест неожиданно тёплый для этой холодной женщины — и ушла. Я осталась одна перед дверью.

Я взялась за холодную стальную ручку и потянула дверь на себя.

— Ну что ж, мистер Х, — прошептала я, — покажи мне, кто ты такой.

Глава 4

Я ожидала бетонной клетки, решёток, тусклого света и запаха антисептика — стандартного арсенала любой психушки. Вместо этого меня встретила тишина, приглушённая и ватная, словно мир за порогом этой комнаты больше не существовал.

Комната Мистера Х — палата тринадцать изолятора — была обставлена так, чтобы лишить пациента любой возможности покончить с собой или причинить вред другим. Всё здесь подчинялось строжайшим техническим требованиям безопасности для судебных психиатрических учреждений: никаких открытых труб, никаких проводов, никаких острых углов. Стены и пол были обтянуты мягкой светлой тканью — пастельная бежевая обивка на многослойной подложке, призванная превратить стены в огромные подушки. Взгляд скользил по ним, не находя за что зацепиться. Текстура ткани была приятной на ощупь — далёкое эхо домашнего уюта, превращённого в тюрьму.

Кровать — низкая, встроенная в пол, без острых углов и съёмных деталей, словно приклеенная к мягкому полу, одним целым с этой стерильной, выхолощенной комнатой. Свет — рассеянный, без теней, льющийся откуда-то сверху и не дававший укрытия. И только небольшое, укреплённое пуленепробиваемым стеклом окно под потолком напоминало о том, что снаружи ещё существует какой-то мир. Здесь всё кричало о безопасности. Но мне сейчас было небезопасно как никогда в жизни. Он сидел на кровати.

Не лежал, не стоял, не метался по камере, не сжимался в комок. Сидел. Спина прямая, одна нога вытянута вдоль матраса, другая согнута в колене, рука небрежно лежит на бедре. Расслабленная, властная поза человека, которому принадлежит не только эта комната, но, возможно, и весь мир за её пределами. Он не выглядел как пациент. Он выглядел как король, который со скукой наблюдает за тем, как к его трону подводят очередную жертву. Мистер Х. Существо без имени, без прошлого, без отпечатков пальцев. Человек, которого не существует — по крайней мере, на бумаге. А на деле он был самым настоящим воплощением первобытного ужаса, смешанного с нечеловеческой красотой, которая пробирала меня до самых костей. Я внимательно рассмотрела его. Высокий — даже сидя, он казался массивным. Широкие плечи, рельефные мышцы, обтянутые тканью больничной пижамы — чёрной. Он был спортивным, но не перекачанным — скорее изящным, как дикая кошка, застывшая перед прыжком. Тело убийцы, скрытое под маской олимпийского бога. Но лицо... Лицо было самым страшным.

Белоснежные волосы падали на лоб лёгкими прядями, обрамляя идеально бледное лицо с чёткими, почти выточенными скулами. Кожа была неестественно бледной — не болезненной, как у пациента, который не видел солнца, а какой-то фарфоровой, словно он никогда не подчинялся законам физиологии. Пухлые, чувственные губы, прямой нос, тяжёлая челюсть — его черты были почти классическими, как у героев итальянского Возрождения, если бы не глаза. Ярко-синие, горящие изнутри неестественным светом — как два сапфира, в которых отражалось пламя. В них не было пустоты, которую я ожидала увидеть. В них горел живой, осознанный, а главное — опасный ум. Он смотрел на меня, и этот взгляд был тяжёлым, физически ощутимым, словно он гладил меня по лицу бархатной перчаткой, под которой скрывались лезвия. И он улыбался. Спокойной, слегка насмешливой улыбкой — как кот, который дорвался до сметаны и теперь с удовольствием наблюдает, как хозяйка пытается отобрать у него банку.

Никогда в жизни я не боялась своих пациентов. Я сидела напротив параноиков с бредом преследования, убийц с полной утратой эмпатии, маньяков, гревших руки на собственных фантазиях о расчленении, и ни один из них — ни один! — не вызывал во мне того леденящего, животного ужаса, который сковал меня сейчас. Этот страх был примитивным, доисторическим. Он полз по моей спине, щипал кожу тысячами иголок, пробирался под черепную коробку и бился там в агонии, пытаясь заставить меня развернуться и выбежать вон. Но я — Анна Миллер. Я никогда не сдаюсь. И я переступила через свою панику усилием воли, которое оставило дрожь в коленях и липкий пот на ладонях.

Я не подошла к нему близко. Я взяла стул, стоявший в углу — антивандальный, лёгкий, без острых углов — и поставила его на безопасном расстоянии от кровати. В двух с половиной метрах, если судить на глаз. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать себя загнанной в угол. Но достаточно близко, чтобы он мог видеть моё лицо.

— Мистер Х, — произнесла я, голос прозвучал ровно — спасибо годам тренировок. — Меня зовут доктор Анна Миллер. Я буду вашим лечащим врачом. Здесь безопасно, и я здесь, чтобы помочь вам.

Он молчал. Улыбка не сходила с его лица. Я представилась, коротко описала процедуру, объяснила, что мы будем делать. Назвала своё имя. Спросила, как к нему обращаться. Сделала паузу, давая ему возможность ответить. Затем, следуя протоколу взаимодействия с резистентными пациентами, перешла к открытым вопросам. Спросила, понимает ли он, где находится. Знает ли, почему он здесь. Помнит ли, что произошло. Ни звука. Я перешла к прямым вопросам. Прошлое, детство, семья. Молчание. Я использовала приёмы, которые выучила ещё в резидентуре. Технику «безопасных пауз», которую рекомендует Американская психиатрическая ассоциация. Перефразировала. Задавала уточняющие вопросы. Использовала невербальные сигналы — сохраняла открытую позу, не скрещивала руки, поддерживала зрительный контакт. Он просто сидел и улыбался. Иногда его взгляд скользил по палате — но не как у затравленного зверя, ищущего выход, а с ленивым любопытством, будто он рассматривал товар на витрине. Несколько раз моргнул, вот и вся реакция.

Внутри меня закипала злость. Не профессиональная, не холодная — нет, самая настоящая, почти детская обида. Я прекрасно понимала, что он не обязан со мной разговаривать. Что сопротивление — это нормальная защитная реакция в стрессовой ситуации. Что опытные врачи уже пробовали на нём все возможные техники — от «активного слушания» до провокативных вопросов, и никто ничего не добился. И если уж профессора с тридцатилетним стажем не смогли его пробить, то у меня, двадцатишестилетней выскочки, шансов нет вовсе. Это был холодный, циничный расчёт, который я прокручивала в голове, ещё когда подписывала то чёртово соглашение о неразглашении.

Но рациональные аргументы не имели значения перед лицом моего идиотского, безрассудного эго. Потому что я — Анна Миллер — пришла сюда не затем, чтобы провалиться. Я пришла сюда, чтобы доказать, что я чего-то стою. Не только как дочь Алекса и Вирджинии Миллер, которые протащили меня в эту клинику через своих знакомых. А как врач. Как психопатолог. Как чёртов гений, который уже в студенчестве щёлкал диссоциативные расстройства как орешки. Но факты оставались фактами. Мистер Х молчал. А я сидела перед ним, чувствуя себя последней дурой, которая возомнила о себе слишком много. Значит, пришло время делать то, что я умею лучше всего — нарушать правила. Я сделала глубокий вдох, собираясь сменить стратегию. Заговорить не как врач, а как человек. Сбросить эту маску профессионализма, которой я так гордилась, и попытаться до него достучаться. Может, если он увидит во мне не очередной белый халат, а живого человека, он клюнет.

Но прежде чем я успела открыть рот, он сделал это первый. Радости моей не было предела, а гордость ликовала. Его улыбка стала шире — наглая, почти издевательская. Он наклонил голову набок, и прядь белых волос упала на лоб, делая его похожим на падшего ангела с глянцевой обложки дешёвого романа.

— Вы закончили? А то мне уже стало это надоедать... — произнёс он.

Голос был низким, бархатным, обволакивающим. Бас, от которого в груди возникла вибрация — лёгкая, пугающая, непрошеная. Казалось, он говорил не ртом, а прямо у меня в голове, и этот голос звучал так, будто знал меня уже тысячу лет.

— Доктор Анна Миллер, — продолжил он, лениво растягивая буквы. — Молодая. Красивая. С кукольным личиком и большими голубыми глазами. — Его взгляд медленно скользнул вниз по моему телу и вернулся к лицу. — И такая невинная. Неужели они решили, что для того, чтобы разговорить меня, нужно прислать живое развлечение?

Ярость вспыхнула во мне мгновенно. Обида смешалась с унижением, и я едва сдержалась, чтобы не вскочить со стула.

— Рада, что вы наконец решили заговорить, — процедила я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но вы ошибаетесь. Я здесь не для того, чтобы вас развлекать. Я здесь, чтобы понять, почему тридцать человек мертвы, а вы сидите в этой палате и улыбаетесь.

Он рассмеялся. Тихий, бархатный смех, от которого по коже побежали мурашки.

— Тридцать человек мертвы, доктор Миллер, потому что я так захотел. Понимаете, когда вы — единственный, кто видит реальность без розовых очков, остальные... просто становятся не нужны.

Он встал. Одним плавным, хищным движением. Словно не человек, а зверь, который решил, что достаточно поиграл. Его фигура возвышалась надо мной, и даже через разделявшие нас два с половиной метра я чувствовала исходящую от него ауру власти. Нет, не власти. Доминирования. Он был существом, для которого понятие «опасность» не существовало, потому что он сам был опасностью.

Я вскочила со стула, отступая к двери. Я хорошо понимала, что должна сейчас сделать: нажать тревожную кнопку, вызвать охрану, закончить сеанс. Но я не могла оторвать от него взгляд. Это было похоже на гипноз.

Он сделал шаг ко мне. Плавный, неторопливый, будто у него было всё время мира.

— Вам не нужно бояться меня доктор, — сказал он. — Я не причиню вам вреда. По крайней мере, пока.

Ещё шаг. Я прижалась спиной к стене. Чёртова мягкая обивка не давала опоры. Он остановился в полуметре от меня, нависая, загораживая собой свет. Запах. От него пахло озоном и грозой. Почему от убийцы пахнет грозой?

— Я просто хочу понять, — прошептала я, ненавидя себя за дрожь в голосе, — почему вы это сделали?

Он улыбнулся — тёмной, почти нежной улыбкой.

— У каждого из нас есть свои причины, доктор Анна. Вопрос лишь в том, хотите ли вы узнать настоящие.

Я смотрела в его сияющие синие глаза и понимала, что стою на краю пропасти. Ещё шаг — и я упаду. Но отступать было уже поздно.

Глава 5

Вернувшись в свой кабинет после того, как охрана скрутила его и уложила лицом в пол — а я сбежала, даже не оглянувшись, — я закрыла дверь и просто стояла, прислонившись спиной к холодному дереву. Сердце колотилось так, что я слышала его гул в ушах. Перед глазами всё ещё стояла картина: его фигура, нависающая надо мной, его запах — озон и гроза, его голос, бархатный и низкий, сказавший:

— По крайней мере, пока.

Я прогнала эти мысли, заставила себя написать рапорт, сухо и по-деловому: «Пациент проявил вербальную активность. Темы: отрицание ответственности, намёки на избранность. Рекомендовано продолжить наблюдение».

Но сейчас, когда я сижу в своём кабинете — день спустя, — я понимаю, что рапорт был самообманом. В моей голове не укладывалось, как специалист я перебирала в уме возможные объяснения, словно накручивая нить на катушку. Ну хорошо, он психопат? Нет, не подходит. Психопаты манипулируют, но у них нет этой... харизмы, которая душит тебя, даже когда они просто сидят. Шизофреник? Но его мышление — не разорвано, не паралогично. Он слишком связен, слишком осознан. Он сказал: «Тридцать человек мертвы, потому что я так захотел». Это не бред. Это утверждение. Контроль.

Я села за стол, открыла ноутбук и начала искать. Профессиональная привычка: когда не понимаешь пациента — ищи теорию. Первое — новости. Лос-Гатос, массовое убийство в лаборатории. Федералы прикрыли тему так плотно, что даже в сети остались только обрывки. Одна короткая заметка в местной газете: «Инцидент в частном исследовательском центре. Несколько погибших. Подозреваемый задержан. Личности жертв не разглашаются до уведомления родственников». Всё. Никаких фото, никаких имён, никаких свидетелей. Я попробовала поискать по названию лаборатории — но даже его не было в открытом доступе. Доктор Кейт говорил, что федералы работают по протоколу повышенной секретности, но чтобы настолько...

Второе — научные статьи. Шизофрения, диссоциативные расстройства, расстройства личности. Я перерыла PubMed, прочитала несколько свежих исследований о так называемых «безмолвных пациентах» — кататониках, мутизме, резистентности к терапии. Мистер Х не был кататоником. Он не застывал в одной позе, он двигался свободно, его мимика работала. У него не было апатии или абулии — он выглядел живым, даже слишком живым. Его молчание было выбором, а не симптомом.

Я достала с полки свою любимую книгу по судебной психиатрии — «Психология зла». Тома, которые я штудировала ещё в интернатуре. Открыла главу о массовых убийцах. Обычно они делятся на несколько типов: параноидные психотики — действуют под влиянием бреда. Им кажется, что их преследуют, хотят отравить, похитить. Они убивают, защищаясь. Но Мистер Х не выглядел напуганным. Он стоял посреди трупов и улыбался. Аффективно-насыщенные психопаты — убивают в порыве ярости, ревности, отчаяния. Но он действовал хладнокровно. По крайней мере, так говорили в отчётах. Манипулятивные психопаты (социопаты) — убивают ради выгоды, удовольствия или из чувства превосходства. Им нравится контроль. Они могут долго молчать, играть с психиатрами, наслаждаться властью. Это больше похоже на него.

Я снова взяла в руки распечатку дела. Там был протокол первого осмотра — полицейские, которые его задержали, описывали его как «спокойного, улыбающегося, без агрессии». Никаких признаков наркотического или алкогольного опьянения. Токсикология чистая. Анализ крови показал лишь незначительно повышенный уровень кортизола — стресс. Но не больше.

Я закрыла папку и положила голову на руки. Аквариум с пираньями тихо журчал в углу. Рыбы плавали кругами, и это гипнотическое движение успокаивало. «Тридцать человек мертвы, потому что я так захотел». Он взял на себя ответственность. Это не бред, не галлюцинация, не заблуждение. Он утверждает, что совершил убийство осознанно и добровольно. Но зачем? Какая цель? Почему лаборатория? Почему именно эти люди? И — самый главный вопрос — была ли в этом какая-то система? Или это была случайная вспышка насилия?

Я была одна со своей загадкой. И от этого становилось одновременно страшно и... сладко. Именно это чувство — когда перед тобой задача, над которой бились маститые профессионалы и сломали зубы — заставляло моё сердце биться чаще. Я не хотела «победить» его. Я хотела его понять.

В дверь постучали, и я вздрогнула.

— Войдите, — сказала я, поправляя волосы.

Доктор Кейт вошёл без обычной своей улыбки. Он был серьёзен, даже суров. Закрыл за собой дверь и сел напротив, на стул для посетителей.

— Анна, — начал он, — мне нужно знать. Что вчера произошло? Я прочитал твой рапорт, но там только сухие факты. Расскажи мне всё. Как есть.

Я глубоко вздохнула и начала пересказывать. Каждую деталь. Как вошла, как села, как он молчал. Как я применяла стандартные техники — активное слушание, открытые вопросы, паузы. Ничего. Как я разозлилась, признала своё поражение и собралась уходить, но он заговорил.

— А потом он встал, — продолжила я. — Приблизился. Сказал, что не причинит мне вреда — по крайней мере, пока. И я нажала тревожную кнопку.

Кейт молча слушал, не перебивая. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула и долго смотрел в потолок.

— Значит, он заговорил именно с тобой, — сказал он наконец. — Из всех врачей, которые к нему заходили, он выбрал тебя. Как ты думаешь, почему?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Может быть, моя провокативная фраза сработала. Я предполагала даже, что он немой. Это его задело.

— Или, — Кейт посмотрел на меня в упор, — ему просто понравилась твоя внешность.

Я усмехнулась.

— Доктор Кейт, вы серьёзно? Я психиатр, а не модель.

— Это не шутка, Анна. — Он подался вперёд, опираясь локтями на колени. — У некоторых пациентов с нарциссическими чертами есть особенность: они ожидают от врача не компетентности, а восхищения. Им нужно, чтобы их «доктор» был красивым, молодым, приятным глазу. Это подпитывает их чувство собственной важности. Остальные врачи — пожилые, заслуженные профессора — не вызывали у него интереса. А ты — вызвала.

— Вы хотите сказать, что он заговорил со мной, потому что я ему приглянулась? — В моём голосе прозвучало раздражение. — Это звучит не как медицинское заключение, а как сюжет дешёвого любовного романа.

— Возможно. Но в работе с личностными расстройствами иногда самые нелепые объяснения оказываются верными. — Кейт вздохнул. — Ладно, оставим это. Важно другое: он начал говорить. Федералы в восторге. Давление с их стороны огромное. Пресса пытается пробить информацию, и если мы не дадим им хоть что-то в ближайшее время, они начнут копать сами. А это угрожает репутации клиники.

— И что вы предлагаете? — спросила я.

— Продолжай с ним работать. Но с условиями.

Он перечислил: охрана всегда под дверью, отчёты после каждой сессии, немедленное прекращение при малейших признаках неадекватного поведения с его стороны.

— И ещё одно, Анна. — Кейт встал и посмотрел на меня сверху вниз. — Если ты поймёшь, что он влечёт тебя — не как врач, а как женщина — ты скажешь мне сразу. Без колебаний. И я тебя отстраню.

— Вы шутите что ли? — спросила я с насмешкой.

— Я знаю, что такое возможно. — Он направился к двери. — Он молод. Он необычайно красив. Он загадочен и опасен. Всё это — классический коктейль для того, чтобы у женщины сработали патологические защитные механизмы. Но ты — психиатр. Ты знаешь, как это называется.

— Травматическая связь, — тихо сказала я.

— Вот именно. Не дай себя обмануть.

Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна и долго смотрела в окно, где солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. В голове крутилось: «Он заговорил, потому что я ему приглянулась». Смешно. Нелепо. Но, возможно, в этом была доля правды — не в романтическом смысле, а в тактическом. Он выбрал меня, потому что я — самый слабый, самый неопытный, самый уязвимый член команды. Потому что надо мной легче доминировать.

Я взяла ручку и начала делать заметки. Гипотезы. Вопросы. План следующей сессии.

Глава 6

Лабораторный комплекс «Эмброн» располагался в промышленной зоне, скрытой от посторонних глаз густым эвкалиптовым лесом, на самой границе округов. От жилых районов его отделяло почти три километра по извилистой дороге, на которой было лишь пару жилых домов в далеке.

Внутри всё дышало холодной стерильностью высоких технологий, которые работают только на грани допустимого. Коридоры были выложены матовой керамической плиткой — без единой трещины, без единого пятнышка. Светодиодные панели на потолке заливали пространство ровным белым светом без теней и затемнений, создавая иллюзию бесконечного, лишённого укрытий дня. Слева от главного входа, за пуленепробиваемым стеклом, располагалась стойка охраны: два монитора с видеокамерами, турникет с биометрическим сканером, датчик отпечатков пальцев — идентичный тем, что используются в аэропортах.

Сотрудники проходили здесь по дважды в день — утром и вечером. Никто из них не должен был знать, чем именно занимаются соседи по лабораторному блоку. Секретность была настолько высокой, что даже внутри этой закрытой системы существовали свои закрытые системы — подразделения, которые никогда не пересекались с другими, проекты, о которых знали лишь двое.

Доктор Майкл Хил - высокий мужчина шестидесяти одного года, с жилистым телом, которое он, несмотря на возраст, поддерживал в форме благодаря двадцатиминутной пробежке каждое утро, он производил впечатление человека, который в молодости мог быть либо военным, либо космонавтом. Густые седые волосы были зачёсаны назад и зафиксированы гелем так плотно, что не шевелились даже на ветру. Острые голубые глаза без намёка на дружелюбие смотрели на мир с недоверием. Крупный, чуть мясистый нос и тонкая полоска губ, которые редко растягивались в улыбку, придавали ему выражение постоянной, неослабевающей сосредоточенности — как у хирурга, который держит скальпель над открытой грудной клеткой пациента.

Доктор Хил был неврологом. Но не простым. Его специализацией были нейродегенеративные заболевания — те самые, от которых современная медицина отмахивалась, как от приговора. Болезнь Хантингтона. Наследственное проклятие, которое передаётся из поколения в поколение, убивая нервные клетки медленно, но неумолимо. Начинается всё с неуклюжих движений — лёгкое подёргивание пальцев, которое можно принять за усталость. Затем — спазмы, потеря координации, спутанность речи. В финале — полная деградация личности и мучительная смерть. Ни одно лекарство не могло остановить этот процесс. Ни одно, кроме того, над которым Хил работал последние семь лет.

Его проект имел кодовое обозначение «Аркадия». Финансирование шло через четыре подставных фонда.В последние три месяца Хил работал почти без выходных. Вместе со своим ассистентом, доктором Рональдом Брейнсом, они проводили помногу часов в лабораторном блоке BSL-3 — третьем уровне биологической безопасности, где воздух проходил через тройную систему фильтрации, вытяжные шкафы поддерживали отрицательное давление, а любой выход за пределы защитного периметра грозил федеральным расследованием и потерей лицензии.

Доктор Рональд Брейнс был младше своего коллеги почти на тридцать лет — ему едва исполнилось тридцать три. Низкорослый, щуплый, с бледной кожей и вечно взъерошенными тёмными волосами, которые он то и дело нервно взлохмачивал пятернёй, он походил скорее на аспиранта-переростка, чем на ведущего специалиста по генной инженерии. Но за этим невзрачным фасадом скрывался ум, способный удерживать в голове сразу четыре десятка молекулярных формул и десяток вариантов редактирования генома. Круглые очки в тонкой металлической оправе увеличивали и без того большие карие глаза, придавая Брейнсу сходство с удивлённым филином. Он был неуклюж, рассеян и склонен к длинным, ни к кому не обращённым монологам.

— Посмотрите на это, — сказал Брейнс, поднимая пробирку к свету. Внутри плавала мутноватая жидкость бледно-фиолетового оттенка. — Экспрессия белка в тандемных повторах снижена на сорок процентов. Если нам удастся удержать эту цифру в условиях дальнейшего стабильного размножения...

— Если, Рональд, — перебил Хил, не поднимая головы от микроскопа. — Переход к стадии доклинических испытаний требует уверенности, а не догадок.

— Но смотрите, какая плотность! — Брейнс почти подпрыгивал от возбуждения. Он поставил пробирку в штатив и жестикулировал так энергично, что едва не задел соседнюю полку с реактивами. — Мы создали вирус, который не инфицирует здоровые нейроны. Он нацелен исключительно на мутантный ген HTT. Точечное воздействие. Как программируемая пуля. Хотя, знаете, пуля — не очень точное сравнение. Скорее как... как наноробот, который знает адрес только одной квартиры в многомиллионном доме. И проникает только туда.

— А побочные эффекты? — спросил Хил, выпрямляясь.

Брейнс замялся.

— Ничего, что выходило бы за пределы ожидаемого. Стандартный воспалительный ответ в месте инъекции. Лёгкая лихорадка у тридцати процентов тестовых мышей. Но мы говорим о генной терапии, доктор Хил. Это не аспирин. Организм всегда сопротивляется тому, что он считает инородным.

Хил усмехнулся — сухо, без малейшего следа веселья.

— Сопротивляется только то, что не умеет подчиняться.

Он снял лабораторные очки и протёр их краем белого халата, пахнущего озоном и дезинфектором. За стеклом, в зоне строгого режима, тихо гудели холодильные камеры, в которых хранились десятки замороженных образцов — векторы, плазмиды, клеточные линии, выращенные специально для этого проекта. На стенах висели таблицы с графиками экспрессии белков и старые чёрно-белые фотографии исследователей, посвятивших себя поиску лекарства от неизлечимых болезней. Многие из них уже умерли. От болезней, которые пытались победить.

Работа над вирусом продолжалась. Хил вводил данные в компьютер, его сухие, жилистые пальцы порхали по клавиатуре с неожиданной лёгкостью. Брейнс готовил следующий образец, бормоча себе под нос расчёты и прикидывая варианты дозировки. За стенами лаборатории шла обычная жизнь — ночная смена персонала, бесшумные коридоры, дежурный охранник, который уже третий час подряд пил кофе, разглядывая записи с камер видеонаблюдения. Ничто не предвещало катастрофы.

Это длилось до 2:17 ночи.

Брейнс аккуратно вскрыл очередную ампулу и перенёс её содержимое в биореактор — устройство, напоминающее небольшой аквариум из закалённого стекла, внутри которого поддерживалась строго определённая температура и кислотность среды. Процесс был отработан до автоматизма: шприц, фильтр, резиновая пробка, мягкий щелчок зажима, фиксация в журнале. Семь лет такой работы. Семь лет без единого инцидента. Но на этот раз, когда жидкость из шприца коснулась поверхности питательной среды, по лаборатории пробежала едва уловимая вибрация — словно кто-то невидимый провёл смычком по гигантской струне где-то за пределами слышимого диапазона. Брейнс замер, прислушиваясь. Хил поднял голову.

— Вы это слышали?

— Не уверен, — ответил Брейнс, но в его голосе уже прорезалась нотка тревоги, которой он сам испугался.

А потом из пробирки пошёл дым. Сначала тонкой, почти незаметной струйкой — прозрачной, бесцветной, похожей на горячий воздух над асфальтом в летний полдень. Брейнс отшатнулся, ударившись спиной о край лабораторного стола и сбросил на пол стопку планшетов. Хил вскочил, опрокинув стул.

— Рональд! Вентиляция!

Брейнс метнулся к пульту управления, но его пальцы — обычно такие уверенные — теперь дрожали и промахивались мимо нужных кнопок. Дым становился гуще. Темнее. Из прозрачного он превратился в серый, затем в почти чёрный, и этот цвет был неестественным — не как у обычного пожара, с его охристо-жёлтым оттенком и запахом гари. Цвет был глубоким, иссиня-чёрным, как чернила каракатицы, выпущенные в чистую воду аквариума, и этот чёрный туман начал медленно, но неумолимо расползаться по лаборатории, обволакивая столы, стулья, штативы с пробирками, микроскопы и людей.

— Герметизация! — закричал Хил, кашляя и зажимая рот рукавом халата. — Блокируй всё!

Брейнс, наконец, ударил кулаком по аварийной кнопке — выпуклой, красной, вмонтированной в стену рядом с пультом, именно для таких случаев. По всему зданию взвыли сирены, и одновременно с этим сработал протокол автоматической блокировки. Болты толщиной с палец вдвинулись в гнёзда, перекрывая дверные проёмы. Ставни опустились на стёкла смотровых окон с глухим металлическим стуком. Внутренняя циркуляция воздуха прекратилась, и лабораторные боксы оказались изолированы друг от друга и от внешнего мира — в точном соответствии с правилами безопасности для зон BSL-3 и выше.

Но чёрный туман уже не слушался правил. Он просачивался сквозь щели, которые никогда не существовали — между панелями обшивки, сквозь микропоры в уплотнителях дверей, через систему вентиляции, несмотря на замкнутую систему воздухообмена, которую проектировали лучшие инженеры. Он полз по коридорам со скоростью пешехода, оставляя за собой разводы на стенах — жирные, влажные, похожие на следы гигантской улитки.

— Зачем вы это сделали? — прохрипел Хил, обращаясь к Брейнсу, но в его голосе уже не было обвинения. Только ужас.

— Я не знаю, — пролепетал Брейнс, пятясь к стене. — Я делал всё так же, как всегда. Тот же протокол. Та же дозировка. Тот же... — Он запнулся, осознавая, что его оправдания ничего не значат перед лицом ползущей тьмы.

Туман коснулся Хила первым. Только краем, тонким, почти ласковым прикосновением к щеке. Но даже этого оказалось достаточно. Доктор Хил замер. Его глаза расширились. Из его горла вырвался звук — не крик, не стон, не плач. Что-то среднее между смехом и рыданием, вырвавшееся наружу с такой силой, что порвались голосовые связки.

— Они здесь, — прошептал он, глядя перед собой невидящими глазами. — Везде. Их так много. Вы их видите, Рональд?

Брейнс, отодвинувшись к двери, попытался набрать код разблокировки. Его пальцы, всё ещё дрожащие, вводили комбинацию за комбинацией — 0451, 0917, 1225 — но замок не реагировал. Электромагнитные фиксаторы держали дверь мёртвой хваткой, и аварийная система, предназначенная для локализации опасности, теперь сама стала ловушкой.

— Впустите нас! — закричал Брейнс, стуча кулаком по бронированному стеклу смотрового окна. — Кто-нибудь! Откройте!

Но никто не отвечал. Потому что в других секторах лаборатории творилось то же самое. Чёрный туман заполнил здание. Он обволакивал учёных, лаборантов, уборщиц, охранников — каждого, кто оказался в этот час внутри. И каждый, вдохнув эту смолистую, сладковатую мглу, начинал видеть то же, что и доктор Хил.

На третьем этаже, в химической лаборатории, молодой аспирант Марк Ридли — тот самый, который потом выбросится из окна — услышал звук. Сначала ему показалось, что это какой-то прибор подаёт сигнал тревоги: может быть, газоанализатор зафиксировал превышение концентрации, или детектор утечки прореагировал на дым. Но когда он повернул голову, чтобы проверить показания датчиков, то увидел, что все приборы показывают норму.

— Странно, — пробормотал он, поворачиваясь обратно к своему рабочему месту.

И в этот момент чёрный туман коснулся его затылка — через воротник лабораторного халата, в щель между хлопком и кожей.

Через минуту Ридли уже стоял у окна, распахнутого настежь, и смотрел вниз на асфальт, освещённый прожекторами охранного периметра. Он не выбирал это окно. Он не думал о нём. Его ноги сами принесли его сюда, его руки сами распахнули створки, и теперь его тело вибрировало на грани, балансируя между тем, чтобы остаться внутри, и тем, чтобы шагнуть в пустоту.

— Простите, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. И прыгнул.

Сломанная нога, открытый перелом, кость торчит наружу — боль должна быть невыносимой. Но Ридли не почувствовал ничего. Адреналин, эндорфины, шок — возможно, любая из этих причин. А может быть, то, что уже проникло в его кровь, просто отключило болевые рецепторы насовсем, заменив боль чем-то другим — восторгом? Освобождением? Или безумием?

Он побежал. Прочь от лаборатории. Прочь от патрульных. Прочь от спасателей, которые только что подъехали. Прочь от всего мира, в котором он жил последние двадцать три года. Патрульные догнали его у выезда на трассу — грязного, окровавленного, с безумными глазами и белыми губами, сквозь которые он повторял одно и то же:

— Он среди нас. Он всегда был среди нас. Мы не должны были открывать дверь.

Они скрутили его и усадили в машину, а сами пошли внутрь.

В подобных учреждениях действуют строгие протоколы безопасности, включающие цветовую индикацию уровней тревоги: зелёный свет означает отсутствие угрозы для аварийных служб, жёлтый сигнализирует о потенциальной опасности. В ту ночь в лаборатории «Эмбрион» горел именно зелёный — цвет, означающий, что ситуация под контролем. Но контролировать ничего уже было нельзя. Внутри пахло озоном, металлом и сладковатой гнилью — запахом, которого никто из полицейских не мог описать, но который каждый из них запомнил до конца жизни. Тела лежали там, где их настигла смерть. У дверей — с выбитыми пальцами, с кровавыми полосами на стенах, со следами ногтей на дверных ручках. У столов — с застывшими в руках пробирками, с открытыми на страницах журналами, с чашками остывшего кофе, оставленными на подставках. В углах — скорчившись, с закрытыми глазами, в позах сна, от которого никто уже не проснётся.

Судмедэксперты потом разведут руками: причина смерти — остановка сердца на фоне нейротоксического воздействия неизвестного вещества. Что за вещество — неизвестно. Откуда оно взялось — неизвестно. Почему оно убило всех, кроме одного, — неизвестно.

А внутри, посреди всего этого хаоса, стоял он. Среди груд тел и разбитых стёкол, в лаборатории, где воздух ещё не рассеял чёрный туман и каждый вдох был смертельной лотереей, стоял высокий парень с белыми волосами, падающими на лоб мягкими, почти ангельскими прядями.

Глава 7

Две сессии. Две долгих, изматывающих сессии, и ни одного слова.

Он сидел напротив меня, улыбался, смотрел своими синими глазищами — и молчал. Я пробовала всё. Меняла тон — от мягкого терапевтического до жёсткого директивного. Меняла тему — от погоды до смысла жизни. Я давила, я ждала, я провоцировала, я молчала вместе с ним, надеясь, что тишина станет невыносимой для него раньше, чем для меня. Не стало. Он просто наслаждался. Я видела это по его расслабленной позе, по лёгкому изгибу губ, по тому, как он слегка наклонял голову, когда я начинала злиться. Моё раздражение было для него развлечением. Моя профессиональная маска трещала по швам, и это, чёрт возьми, только подогревало его интерес.

— Вы невыносимы, — процедила я сквозь зубы в конце второй сессии, уже собирая свои бумаги и понимая, что сегодня я снова ухожу с пустыми руками.

— Доктор, — пропел он — именно пропел, растягивая гласные, как мартовский кот.— Как вы темпераментны. Мне это нравится.

Я замерла.

— Что вам нравится? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё встрепенулось.

Он улыбнулся своей жуткой, безумной улыбкой.

— Ваше упрямство. Это... освежает.

— Если вам так нравится, может быть, мы наконец поговорим по существу?

— Может быть, — он лениво потянулся, откидываясь на кровати. И вдруг его взгляд стал серьёзным — настолько, что у меня мурашки побежали по спине. — Принесите мне теннисный мяч, доктор. Жёлтый. Упругий. Тогда, возможно, наш разговор станет... более содержательным.

Я уставилась на него, пытаясь понять — шутка? Провокация? Или какой-то дурацкий тест?

— Теннисный мяч?

— Вы хорошо слышите, доктор. Я не буду повторять. — Он закрыл глаза и отвернулся к стене, давая понять, что аудиенция окончена.

На следующую сессию я пришла с мячом. Жёлтым, упругим, самым обычным теннисным мячом, который одобрил доктор Кейт, чувствуя себя полной идиоткой. Когда охрана открыла дверь палаты, я увидела его на кровати. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Я вошла, села на свой привычный стул — на безопасном расстоянии.

Я положила мяч на стол — маленький ярко-жёлтый кружок на фоне серой стерильности. Он даже не повернул головы.

— Я принесла, — сказала я. — Ваш мяч. Как договаривались.

Он не ответил.

Я ждала. Секунда. Десять. Минута.

— Мы договаривались. — Голос начал предательски дрожать от сдерживаемого раздражения. — Я выполнила свою часть уговора. Теперь ваша очередь.

Тишина. Он медленно сел на кровати, взял мяч, подбросил его в воздух, поймал. Подбросил — поймал. Туда-сюда. Жёлтый кружок мелькал в его длинных, тонких пальцах, и это гипнотическое движение начинало меня бесить.

— Вы знаете, доктор, — произнёс он наконец, глядя на мяч, а не на меня, — я люблю теннис. Не играть — нет, мне лень бегать за мячом. Но смотреть. Там есть ритм. Удар — отскок — удар. Как сердцебиение. Как дыхание. Как... допрос

Он улыбнулся и бросил мяч в потолок, тот глухо ударился о мягкую обивку, отскочил и упал на кровать. Он поймал его, не глядя.

— Вы сердитесь, доктор. Я чувствую.

— Я не сержусь. Я... — я сделала глубокий вдох, сосредоточилась на своём дыхании, как учили на курсах по управлению гневом. — Я пытаюсь помочь вам.

— Помочь? — он рассмеялся, откидываясь на подушки. — О, доктор, какая же вы наивная. Вы хотите разгадать эту психологическую загадку. Чтобы доказать остальным, что вы чего-то стоите в столь юном возрасте... Хотя, вы прекрасно знаете, что это не так...

Я промолчала. Потому что он был прав. Мяч снова полетел в потолок. И снова вернулся в его руку.

— Как интересно вы попытались меня считать, — сказал я рассмеявшись, решив сменить тактику. — Быть может вы в прошлом мой коллега? Давайте начнём с самого простого. Как вас зовут? Ваше настоящее имя.

Он замер. Мяч застыл в его пальцах.

— Моё имя, доктор, — произнёс он медленно, смакуя каждое слово, — совершенно не важно. Это этикетка. Ярлык, который другие люди клеят на тебя, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но безопасность — это иллюзия. Вы же психиатр, вы должны знать.

— Тем не менее, мне нужно как-то к вам обращаться.

— Обращайтесь как хотите. — Он снова подбросил мяч. — «Пациент». «Подозреваемый». «Убийца». «Мистер Х». Мне все-равно.

- Послушайте, мне все же удобнее будет называть вас по имени, для вашего же комфорта... - сказала я, готовясь к его очередной саркастической аттаке.

- Оу... Доктор, для моего комфорта ? – он рассмеялся. – Если моему доктору так будет комфортнее, вы можете называть меня...

Пауза.

— ...Виктор.

Виктор. Просто имя. Ни фамилии. Ни отчества. Ничего. Но я с трудом подавила улыбку, которая рвалась наружу. Имя. У него есть имя. Или он его только что придумал. Но это — прогресс. Чёрт возьми, это прогресс.

— Хорошо, Виктор, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и профессионально. — Виктор, расскажите мне, что произошло в лаборатории.

Он закатил глаза — театрально, почти по-детски.

— Доктор, вы такая скучная. Всё о работе и о работе. — Он сел, скрестив ноги, и положил мяч на колено. — А давайте поговорим о вас? Как прошёл ваш день? Что вы ели на завтрак? Снились ли вам прошлой ночью мои синие глаза?

— Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне, — отрезала я.

— Ах, доктор, — он вздохнул — протяжно, сладко, с намёком на разочарование, — но именно это делает вашу работу такой... пикантной. Вы хотите залезть ко мне в голову, но не пускаете меня в свою. Это нечестно. Я обижен.

Он изобразил надутые губы — и в этот момент я поняла, что он надо мной откровенно издевается.

— Виктор, — повторила я, беря себя в руки. — В лаборатории погибли тридцать человек. Вы были там. Они умерли от сердечного приступа, все разом. Что произошло?

Мяч снова полетел в потолок. Отскок. Ловля.

— Люди иногда умирают, доктор. Это свойство людей — умирать. Как свойство воды — быть мокрой, как свойство огня — обжигать. Я здесь при чём?

— Вы стояли посреди трупов и улыбались, — сказала я холодно.

— А вы не улыбались бы? — его глаза вспыхнули. — Представьте: вокруг вас — столько тишины. Столько покоя. Разве это не повод для улыбки?

Меня передёрнуло. Но я не отвела взгляд.

— Вы их убили.

— Я? — он прижал руку к груди, изображая оскорблённую невинность. — Доктор, вы меня обижаете. У меня даже оружия не было. Посмотрите в деле. Ни ножа, ни пистолета, ни верёвки. Чистые руки. И не только снаружи. Тем более, вы знаете, что они все умерли от сердечного приступа... Как я мог?

Он встал. Я напряглась, но не двинулась с места. Охрана за дверью. Тревожная кнопка на поясе. Он знает. Он не приблизится.

— Если это не вы, то почему не можете рассказать о том, что случилось? Почему скрываете свое происхождение?

— Знаете, доктор, — сказал он тихо, почти ласково, — вы мне нравитесь. Из всех белых халатов, которые приходили сюда с умными лицами и протоколами допросов, вы — единственная, кто смотрит на меня, как на человека. А не как на экспонат.

— Я смотрю на вас как на пациента, — поправила я.

— Как скажете, доктор. — Он повернулся ко мне, и в его улыбке было что-то тёмное, влекущее, запретное. — Но пациенты не заставляют врачей краснеть.

— Я не краснею.

— Нет, — согласился он, делая шаг ко мне — один, маленький, почти незаметный. — Вы слишком профессиональны для этого. Но ваши зрачки расширены, доктор. Это симпатическая нервная система. Реакция на... возбуждение.

— Реакция на угрозу, — поправила я, хотя внутри всё кипело. — Вы стоите слишком близко.

— А вы не отодвигаетесь. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Почему?

Я стиснула край стула.

— Потому что я не боюсь вас, Виктор.

— Лжёте, — прошептал он, и его голос был бархатным, как ночь, и таким же опасным. — Вы боитесь. Но не меня. Вы боитесь того, что я заставляю вас чувствовать. А это, доктор, самое интересное.

Он отступил. Сел обратно на кровать. Взял мяч и снова начал подбрасывать — словно ничего не произошло.

— Итак, — сказал он другим тоном — легкомысленным, почти скучающим. — Вы хотите знать, кто я. Откуда я. Почему я не умер там, где умерли другие. Но я задам вам встречный вопрос, доктор Анна. — Он подбросил мяч. Поймал. — Что вы готовы отдать, чтобы получить эти ответы?

— Что вы имеете в виду?

— Всё, — он посмотрел на меня поверх мяча. — Время. Покой. Репутацию. Сон. Может быть, даже... часть себя. Потому что если вы залезете слишком глубоко в мою голову, доктор, вы рискуете не найти дорогу обратно. Я — не ваш обычный пациент с биполяркой и суицидальными мыслями.

Я молчала, прокручивая его слова. Манипуляция. Чистая манипуляция. Запугать меня, заставить усомниться в себе, заставить отступить — чтобы он мог сохранить свои секреты.

— Я готова рискнуть, — сказала я.

Он засмеялся — громко, искренне, как ребёнок, которому подарили щенка.

— О, доктор. Вы даже не представляете, на что подписываетесь.

Мяч в последний раз ударился о потолок, упал, покатился по полу и остановился у моих ног.

Я подняла его.

— Играем по моим правилам, Виктор. Или я ухожу и больше не приду.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я выдержала. Не отвела глаз. Не сжалась.

— Договорились, — сказал он наконец. — Но и вы соблюдайте мои правила, доктор. Никаких стандартных опросников. Никаких «расскажите о вашем детстве».

Я кивнула.

— Тогда, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то детское и одновременно древнее, как мир, — расскажите мне, доктор Анна. Почему вы выбрали психиатрию? Что заставило красивую, умную, успешную женщину добровольно запереться в палате с такими, как я?

Я не ответила. Потому что не была готова говорить о себе.

— В другой раз, Виктор, — сказала я, поднимаясь. — Сессия окончена.

— Как скажете, доктор. — Он лёг обратно, закинув руки за голову. — До завтра. Я буду ждать.

Я вышла из палаты, прислонилась спиной к холодной бетонной стене коридора и выдохнула. Внутри всё пылало. Страх. Злость. Любопытство. И ещё что-то — то, что я отказывалась называть даже про себя.

Глава 8

Вода падает сверху. Горячая. Почти обжигающая. Я стою под душем уже десять минут, но никак не могу согреться. Или, наоборот, остыть. Я уже не понимаю. Пар заволок зеркальную дверь душевой кабины, и я рада этому — не хочу смотреть на своё отражение. Не хочу видеть эти глаза, которые, кажется, всё ещё смотрят на него. Эти расширенные зрачки, которые он заметил. Которыми я выдала себя с потрохами.

Виктор. Имя, которое он, вероятно, выдумал на ходу, просто чтобы дать мне кость, чтобы я не ушла с пустыми руками. И я, дура, обрадовалась. Как собака, которая принесла хозяину тапку и виляет хвостом. «Спасибо, Виктор, вы такой щедрый, вы подарили мне своё вымышленное имя». Я провожу руками по лицу, смывая накопившуюся горечь. Почему он так действует на меня? Я психиатр, чёрт возьми. Я должна понимать механизмы собственного поведения. Должна уметь отделять профессиональный интерес от... чего-то другого. Но с ним всё идёт не по учебникам.

Эффект Флоренс Найтингейл — так в психологии называют склонность влюбляться в своих пациентов. Терапевтическая эротика, перенос, контрперенос — у этого явления много названий, и все они описывают одно: врач перестаёт быть врачом и превращается в человека, который слишком много чувствует. Контрперенос, когда собственные неосознанные чувства терапевта проецируются на пациента. Это классика. Этому учат на втором курсе резидентуры.

Я знаю теорию. Я читала Зигмунда Фрейда и Карла Роджерса. Я могу назвать десяток научных статей о том, почему молодые, амбициозные психиатры часто теряют голову при работе с харизматичными психопатами. Это примитивный, животный отклик. Опасность + новизна + табу = возбуждение. Серотонин, дофамин, адреналин — классический коктейль, который заставляет сердце биться чаще, расширяет зрачки, сушит во рту. Мой организм реагирует на него как на угрозу, но мозг интерпретирует эту реакцию как... интерес. Как влечение. Проклятая эволюция. Проклятые гормоны.

Я открываю глаза и смотрю на струи воды, разбивающиеся о кафель. В голове всплывает его улыбка — та самая, хищная, полуночная. И глаза. Синие. Яркие.

— Прекрати, — говорю я вслух. Голос тонет в шуме воды.

Это не влечение. Это профессиональное любопытство. Мне просто интересно, как устроен его мозг. Почему он не чувствует вины. Почему он не боится. Почему он стоит посреди трупов и улыбается, а потом, через две недели молчания, вдруг просит теннисный мяч и называет вымышленное имя. Это вызов. И я всегда любила вызовы.

Я резко выкручиваю кран на холодную. Ледяная вода обжигает плечи, и я вздрагиваю, прогоняя наваждение. Хватит.

Я — доктор Анна Миллер. Я работаю в одной из лучших клиник Калифорнии. Я лечу тяжёлых пациентов, а не флиртую с убийцами. И если я позволю этому... этому существу пробраться ко мне в голову, я потеряю всё. Карьеру. Репутацию. Самоуважение.

Я выключаю воду и выхожу из душа, натягивая халат на мокрое тело. В ванной пахнет лавандой и ещё чем-то горьким —может быть, моими собственными мыслями.

В спальне, на тумбочке, вибрирует телефон. Я подхожу, вытираю руки о халат и беру его в руки. На экране всплывает уведомление.

Эрика Фостер (Ковальски): «Привет, солнце! Я прилетаю через два дня.;) Встретимся? Скучаю ужасно!»

Я улыбаюсь — впервые за долгое время. Эрика. Моя единственная настоящая подруга за всю жизнь. Мы познакомились в средней школе, когда я была замкнутой зубрилкой с синдромом отличницы, а она — королевой выпускного, которая носила яркие кольца на всех пальцах и мечтала стать адвокатом по бракоразводным процессам. Как мы подружились — загадка до сих пор. Но нас тянуло друг к другу, как противоположные заряды.

После школы наши пути разошлись. Она уехала в Нью-Йорк, поступила на юридический, выскочила замуж за успешного адвоката — Маркуса Фостера, имя которого гремит в восточных штатах. Родила двойняшек — Эмму и Ричарда. Белокурые ангелочки с бантиками и галстуками-бабочками. Идеальная семья. Идеальная жизнь. Она иногда присылает мне фото: Эмма в балетной пачке, Ричард с конструктором, они вместе на фоне ёлки в их доме в Коннектикуте.

А я... у меня такого нет. Да и когда бы мне было? Моя карьерная лихорадка началась ещё в колледже и не прекращалась ни на день. Резидентура, интернатура, бесконечные дежурства, пациенты, диагнозы, терапия. Двадцать шесть лет — и я даже не помню, когда в последний раз была на свидании. Наверное, ещё во время учёбы на психиатра.

Джек — на год старше, байкер, заядлый гонщик, с татуировкой дракона на предплечье и вечной усмешкой на губах. Мы встретились на втором курсе резидентуры. Мы встречались несколько месяцев. Он приглашал меня на свои заезды — ночные гонки по пустынным шоссе, где воздух горит, а адреналин заменяет кислород. Я сидела на пассажирском сиденье его старого «Харлея» и чувствовала себя живой. Но он часто пропускал лекции. Потом — экзамены. Потом — вообще перестал появляться. Его отчислили за неуспеваемость. А через полгода я узнала, что он подсел на тяжёлые вещества. Опиоиды. Сначала баловство, потом — образ жизни, потом — смерть. Передозировка в дешёвом мотеле на окраине Окленда.

Поиск острых ощущений — склонность к риску, новизне и интенсивным переживаниям, которая часто коррелирует с расстройствами личности и зависимостями. Джек был классическим примером. Он не мог быть счастлив в тишине. Ему нужен был шум, скорость, опасность. И со мной ему было... слишком скучно. Я была слишком правильной. Мы расстались за месяц до его отчисления. Я сама поставила точку — не драматично, без слёз и битья посуды. Просто сказала: «Мне это не нужно». И он не спорил.

Пары месяцев страсти и лёгкой влюблённости — этого нельзя было назвать большой любовью, о которой пишут в романах и снимают фильмы. Для меня это было... развлечением. Экспериментом. Возможностью понять, каково это — быть с плохим парнем. Я поняла. И мне не понравилось. Вернее, понравилось — но ровно настолько, чтобы не жалеть о расставании. Джек был предсказуем. Сильный, красивый, опасный — но в нём не было глубины. Не было той... пропасти, в которую хочется заглядывать снова и снова. В отличие от Виктора.

Я зажмуриваюсь и трясу головой, прогоняя это сравнение. Не сравнивай. Не смей. Я беру телефон и пишу Эрике ответ:

«Конечно, встретимся. Кину адрес. Буду ждать. »*

Отправляю. И тут же чувствую, как в груди разливается тепло. Единственная подруга, которая осталась у меня за все эти годы. Единственный человек, которому я могу рассказать почти всё. Почти. Потому что о Викторе я не могу рассказать никому.

Я ложусь в кровать, укрываюсь одеялом с головой и смотрю в потолок, на котором играют тени от уличных фонарей. Мысли возвращаются к нему — как будто у них есть свой разум, своя воля, свой магнит, притягивающий их к этой палате номер тринадцать. «Но вам же нравится, доктор. Вам же чертовски нравится».

— Заткнись, — шепчу я в пустоту. — Заткни свой сраный интерес, Анна.

Я засыпаю только под утро, когда за окном начинает светать. И мне снится теннисный мяч, который подбрасывают в бесконечный чёрный потолок — удар, отскок, удар. И чей-то голос напевает моё имя, как колыбельную.

Ан-на... Ан-на...

Глава 9

Лагерь «Вервольф». Окрестности Винницы, оккупированная территория СССР. Июль 1942 года.

Лес под Винницей был густым, темным и совершенно безмолвным. Сосны стояли плотными рядами, словно немые часовые, их кроны смыкались над головами, превращая дневной свет в сумеречный полумрак, который стелился по земле липкими, нерассеивающимися тенями. Даже птицы, казалось, избегали этого места. Главная ставка Гитлера на Восточном фронте, получившая кодовое имя «Вервольф» , раскинулась на двенадцати гектарах соснового леса, в двенадцати километрах к северу от Винницы. Это был не просто военный лагерь — это был замаскированный под лесной массив городок из стали и бетона, самый восточный пункт, который фюрер когда-либо использовал лично.

В июле 1942 года Гитлер прибыл сюда, чтобы лично руководить летним наступлением на Сталинград и Кавказ. Солнце стояло высоко, испепеляя всё вокруг, но в штабном бункере всегда царили холод и полумрак. Здание не выглядело военным — обычный деревянный дом, каких много в этой глуши. Но за его стенами скрывался бетонный бункер высшего класса защиты: мощные перекрытия, тройная система вентиляции, всё, что требовалось для выживания даже в случае прямого попадания. Двадцать деревянных строений, три средних бункера, домик для чаепитий, баня, сауна, кинозал и бассейн — все это было скрыто от посторонних глаз. И под всем этим — огромная сеть подземных коммуникаций. Адольф Гитлер сидел во главе длинного дубового стола в самом сердце «Вервольфа». На столе не было карт — сегодня эти люди собрались здесь не для обсуждения передвижения танковых дивизий и не для анализа сводок с фронта.

Сегодня речь шла о будущем.

Вокруг стола сидели те, кому было позволено войти в это святилище — лучшие умы Третьего рейха. Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель с его вечно застывшим, словно высеченным из гранита лицом, отвечал за реализацию самых смелых идей на поле боя. Альберт Шпеер, рейхсминистр вооружений, чей инженерный гений уже перестраивал Берлин, а теперь был готов перестраивать человеческую природу.

Были здесь и те, кто прятался от света — учёные, чьи имена никогда не появятся в учебниках, чьи открытия будут похоронены под грифом «совершенно секретно» до скончания веков. Нейрофизиологи из недавно созданного Института исследований мозга кайзера Вильгельма в Берлин-Бухе — того самого, который с 1939 года активно участвовали в программе «эвтаназии», получая мозги убитых пациентов для своих исследований. Фармакологи, чьи лаборатории давно превратились в камеры пыток. Военные врачи, чьи руки были по локоть в крови узников концлагерей, которые всё равно должны были умереть, так почему бы не умереть с пользой для науки и расы?

Холодные, хищные лица людей, для которых человеческая жизнь была не более чем расходным материалом для достижения великой цели. Они носили белую форму, но запятнали её так, что никакая стирка не могла смыть следы их экспериментов.

— Тысяча лет Рейха, — Гитлер обвёл собравшихся своим тяжёлым, гипнотизирующим взглядом.. — Тысяча лет господства арийской расы. Но для этого нам нужны не просто солдаты. Нам нужны идеальные солдаты.

Он говорил, и его слова падали на стол как маленькие, тяжёлые камни. О сверхчеловеке. О расе господ. О том дне, когда немецкий солдат будет не просто сильнее, выносливее и лучше обучен — он будет лишён самой человеческой слабости: он не будет знать страха.

— Вы знаете, что я изучал психологию толпы в своей «Майн Кампф»? — продолжал Гитлер, и его усы дёрнулись в почти незаметной улыбке. — Человек — животное, д-р Хоффман. Его поведением управляют низменные инстинкты. Страх, жадность, похоть, голод. Уберите страх — и человек превращается в то, кем он должен быть.

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, сидевший справа от фюрера, склонил голову в знак согласия. Именно его люди поставляли «живой материал» для самых смелых медицинских экспериментов.

Заговорил доктор Эрнст Рюдин, директор Немецкого исследовательского института психиатрии в Мюнхене, нестарый мужчина с пронзительными глазами и тонкими, бескровными губами. Именно его институт в 1940-1941 годах поставил на поток убийства душевнобольных — так называемая программа Т-4, эвтаназия недостойных, унесшая жизни более семидесяти тысяч человек. Даже сейчас, когда программа официально была приостановлена, тифозные бараки работали без остановки.

— Мой фюрер, — его голос был сухим и скрипучим, как полозья саней по мёрзлому снегу. — Наши исследования в области наследственности и расовой гигиены доказали, что страх — это не просто эмоция. Это биологический механизм, закреплённый в мозге тысячелетиями эволюции. Железа, называемая миндалевидным телом. Небольшой участок в височной доле, отвечающий за формирование реакции «бей или беги» и кодирование воспоминаний, связанных со страхом. Вегетативная нервная система, регулирующая частоту сердечных сокращений, потоотделение, расширение зрачков — всё то, что мы называем паникой.

Рюдин нажал кнопку, и за его спиной зажёгся проекционный экран. На чёрно-белых слайдах появились снимки человеческого мозга — поперечные разрезы, круги, заштрихованные участки, химические формулы, для непосвящённого похожие на шифры.

Гитлер нахмурился, но промолчал.

— Мы разработали теорию, — продолжал Рюдин, — согласно которой человеческий мозг снабжён своего рода фильтрами. Естественными ограничителями, которые не позволяют человеку выходить за пределы его биологической программы. Самосохранение. Эмпатия. Мораль. Страх смерти. Всего этого можно лишить организм, если воздействовать на определённые участки мозга — и на химическом уровне.

Гиммлер подался вперёд.

— Каким образом?

— Хирургически, — ответил Рюдин, не моргнув глазом. — Лоботомия. Разрушение связей между префронтальной корой и лимбической системой. После такой операции человек теряет способность к сложным эмоциям. Он не боится, не переживает, не сомневается. Он подчиняется. Идеальный солдат, который не задаёт вопросов и не чувствует угрызений совести.

В аудитории воцарилась тишина.

— Но, — Рюдин повысил голос, — хирургическое вмешательство необратимо и потери среди подопытных неприемлемо высоки. Мы ищем более элегантное решение.

Он сделал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием.

— Фармакологическое.

Лампы проектора погасли, и в наступившем мраке раздался голос другого человека — доктора Курта Бломе, главы лаборатории фармакологии в Дахау.

— Мой фюрер, — начал Бломе, и его голос был мягок, почти ласков, словно он читал лекцию студентам-первокурсникам, а не докладывал о смерти сотен людей. — Последние полгода мы проводили серию экспериментов в концентрационном лагере Заксенхаузен. Цель: создать препарат, который отключает механизмы страха, не уничтожая при этом личность полностью. Мы назвали его D-IX.

Он достал из кармана стеклянный флакон с несколькими крошечными белыми таблетками и поставил его на стол перед Гитлером. Теперь все смотрели на таблетки, словно те могли взорваться.

— Состав: кокаин, первитин — мощнейший психостимулятор на основе метамфетамина, и эвкодал — сильнодействующий анальгетик. В правильной дозировке этот коктейль подавляет активность миндалевидного тела и блокирует передачу болевых сигналов в коре головного мозга. Принимавшие препарат солдаты не чувствуют ни боли, ни страха, могут обходиться без сна и пищи в течение нескольких суток. Солдаты разгромленных нами армий были в шоке от бесстрашных «потомков Зигфрида».

Гитлер взял флакон в руки, поднёс к свету, повертел в пальцах.

— Почему же мы до сих пор не накормили этими таблетками всю армию?

Бломе переглянулся с Рюдином.

— Есть проблемы с дозировкой, мой фюрер, — признал он. — Превышение нормы ведёт к необратимым изменениям в психике — паранойя, агрессия, галлюцинации. А в долгосрочной перспективе — тяжёлые психозы, сердечные приступы, летальный исход.

Рюдин нахмурился, но кивнул:

— Существует второй путь. Гораздо более... экспериментальный. Не просто химия. Воздействие на сам мозг. Новейшие исследования в Институте кайзера Вильгельма показали, что страх — это, по сути, электромагнитный импульс. Сигнал, который может быть нарушен извне. Вмешательство в лимбическую систему — возможно даже дистанционное — способно разрушить эти паттерны навсегда. У нас есть записи экспериментов Юлиуса Галлервордена с рассечением нервных тканей мёртвых тел. Он один провёл вскрытие более пятисот мозгов за одно лето! Но живой мозг... живой мозг сопротивляется. Наши подопытные погибают раньше, чем мы успеваем собрать данные.

— Сколько? — тихо спросил фюрер.

— Семьдесят два, мой фюрер, — не опуская глаз, ответил Рюдин. — Из них шестьдесят девять — в ходе экспериментов по отключению эмоциональных центров. У остальных наступила стойкая вегетативная смерть. У нас также были случаи, когда пациенты теряли контроль над телом во время приступов эпилепсии.

— И ни одного успешного случая? — Голос Гитлера был холоден.

— Ни одного, мой фюрер, — ответил Кейтель за учёных. — Те, кто выжил, превратились в... овощей. Некоторые пытались покончить с собой. Фактически, наши усилия пока не дали результата.

Гитлер откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с флакона, всё ещё лежавшего на столе. Его взгляд вспыхнул, но в голосе звучала сталь:

— Вы хотите сказать, что СС и весь мой научный корпус не в состоянии создать мне простого бесстрашного солдата? Солдата, который не спросит «зачем?» и «почему я?», который не побежит в тот момент, когда это важнее всего?

Он резко поднялся на ноги. Все присутствующие вскочили следом, как по команде.

— Мои солдаты гибнут под Сталинградом, — лицо Гитлера побелело от гнева. — Они гибнут не из-за превосходства врага, а из-за собственных слабостей. Усталость. Голод. Страх. Если мы не преодолеем эти ограничения, Тысячелетний Рейх не доживёт до своего первого юбилея.

Он помолчал, давая словам осесть в сознании собравшихся.

— Мне плевать на потери среди подопытных, — произнёс он уже тише, но от этого не менее жёстче. — У нас достаточно заключённых. Достаточно военнопленных. Достаточно предателей и отбросов общества. Исследуйте. Экспериментируйте. Вы найдёте способ. Я даю вам ещё один год. Через год я хочу видеть результат.

Он обвёл их всех тяжёлым взглядом — учёных в белых халатах, генералов в мундирах с железными крестами на шеях.

— Убирайтесь.

Наука и жестокость всегда шли рука об руку во имя величия. А то, что для этого придётся переступить через тела тех, кто был слабее, кто не заслуживал права жить в новом мире — что ж... таков закон природы. Слабые умирают. Сильные выживают. А в лабораториях концлагерей уже ждали новые партии «подопытного материала». И никого не волновало, что большинство из них умрёт — или сойдёт с ума. Победа любой ценой. Идеальный солдат любой ценой.

Даже если этот идеал окажется безумцем.

Глава 10

Теннисный мяч глухо ударяется в мягкую обивку стены. Отскакивает. Я ловлю его, не глядя. Снова бросаю. Отскок. Ловля. В этом ритме есть что-то медитативное. Удар — пауза — возвращение. Как сердцебиение. Как дыхание. Как смена дня и ночи за этим дурацким зарешеченным окном под потолком.

Я сижу на полу, скрестив ноги, прислонившись спиной к кровати. Стены здесь мягкие, пол тоже. Всё мягкое, безопасное, дурацкое. Создано для того, чтобы пациент не мог навредить себе. Забавно. Они боятся, что я наврежу себе? Или что я наврежу им? Наверное, и то, и другое.

Но если бы я хотел навредить, я бы уже это сделал. Тем более что охрана за дверью — два амбала с электрошокерами и пушками — раз десять могла бы уже умереть, если бы я посчитал нужным. Но мне пока нравится здесь. Нравится наблюдать, как они делают вид, что контролируют ситуацию. Нравится смотреть на их лица, когда я улыбаюсь. Нравится видеть страх в их глазах — тот самый, который они старательно прячут за маской профессионализма. Особенно у неё. Доктора Анны Миллер.

Она приходит ко мне уже... сколько? Четыре сессии? Пять? Я сбился со счёта. Но каждую из них я жду с каким-то странным, непривычным нетерпением. Её лицо — это маска. Серьёзное, сосредоточенное, профессиональное. Большие голубые глаза смотрят на меня с притворным спокойствием. Тонкие брови чуть сдвинуты — она думает, что это делает её строже. Губы — бледно-розовые, обычно сжаты в тонкую линию, но иногда, когда я говорю что-то особенно нахальное, она облизывает их нервно, и это движение...

Я сжимаю мяч так, что он начинает скрипеть.

Мне нравится злить её. Нравится видеть, как её щёки розовеют, когда я говорю что-то двусмысленное. Как её зрачки расширяются — интерес, страх, что-то ещё, чего она сама не понимает. Как она сжимает ручку так, что та вот-вот сломается, и старается держать лицо, хотя внутри у неё всё кипит. Контроль. Она так хочет контролировать меня. Но контроль здесь только у меня. И она это знает. Чувствует. И это бесит её до чёртиков. А меня — забавляет до глубины души, которой, возможно, у меня и нет. Я снова бросаю мяч. Удар. Отскок. Ловля.

Мысль о ней обжигает. Буквально. Каждый раз, когда она входит в эту палату, что-то во мне... просыпается. Обычно я не чувствую почти ничего. Эмоции — это как радио, которое работает на чужой частоте. Я слышу их, но они не мои. Я могу воспроизвести любую — гнев, радость, печаль, удивление — легко, как актёр. Но внутри... внутри пустота. Холодная, бесконечная пустота. Как космос. Но с ней — не так.

Когда она смотрит на меня своими голубыми глазами, я чувствую... желание. Острое, почти болезненное. Мне хочется схватить её за горло — не чтобы задушить, нет. Чтобы почувствовать пульс под пальцами. Чтобы ощутить, как её кровь бежит по венам, живая, горячая. Мне хочется вдохнуть запах её волос — они пахнут чем-то цветочным, нежным, таким далёким от всего этого бетона и стерильности. Мне хочется прижать её к стене — к этой дурацкой мягкой стене — и...

Я закрываю глаза и откидываю голову назад.

Раньше ничего подобного не было. Я мог смотреть на красивых женщин, мог разговаривать с ними, даже прикасаться — и ничего. Пустота. Механическая имитация. Может быть, дело в том, что она первая, кто увидел во мне не монстра, не экспонат, не подопытного кролика. А человека. Даже я сам не уверен, что я человек. Но она даёт мне надежду на это. И это одновременно восхищает и бесит.

Дверь открывается.

Она входит — грациозно, как всегда, словно идёт не в подвальную камеру для особо опасных пациентов, а на подиум. Я открываю глаза и смотрю на неё из-под полуопущенных век, не меняя позы — сижу на полу, облокотившись на кровать, мяч зажат в правой руке.

На ней сегодня чёрная юбка-карандаш, обтягивающая бёдра, белая блузка с длинными рукавами и белый халат — строгий, профессиональный, почти монашеский. Волосы собраны в низкий пучок на затылке — она всегда собирает их, когда идёт ко мне. Может быть, боится, что я дёрну за них, и стану наматывать ее светлые локоны на кулак, пока мои губы будут обжигать ее шею поцелуями...

Я улыбаюсь. Внутри разгорается знакомое, уже привычное тепло.

— Доктор, — мой голос звучит лениво, почти мурлыкающе. — Как вовремя. А я тут скучал.

Она садится на свой стул — на безопасном расстоянии, как всегда. Кладёт на колени блокнот, берёт ручку. Её поза — идеально прямая спина, расправленные плечи — выдает в ней человека, который учился держать себя в руках много лет. Но я вижу, как её пальцы чуть дрожат, когда она перелистывает страницы.

— Здравствуйте, Виктор, — говорит она. — Как ваше настроение сегодня?

— О, доктор, — я подбрасываю мяч и ловлю его, не сводя с неё глаз. — С тех пор как вы вошли, моё настроение стремится к идеальному.

Она пропускает это мимо ушей — или делает вид. В блокноте что-то пишет.

— О чём бы вы хотели поговорить сегодня? — продолжает она стандартную процедуру.

Я смеюсь. Тихим, низким смехом, который всегда заставляет её морщиться. Она ненавидит, когда я смеюсь.

— О чём я хочу поговорить? — я медленно поднимаюсь с пола, не переставая подбрасывать мяч. — Доктор, вы задаёте неправильные вопросы. Вопрос должен быть не «о чём», а «с кем». А с кем я могу говорить, кроме вас? Вы — моё единственное окно в мир. Моё единственное развлечение. Моя... как бы это сказать... муза.

Она не реагирует. Только чуть сильнее сжимает карандаш.

— Виктор, мы уже это проходили, я здесь чтобы помочь вам. Но для этого вы должны быть откровенны.

— Откровенен? — я делаю шаг к ней. Один шаг. Она напрягается, но не отодвигается. — Доктор, я сама откровенность. Я говорю то, что думаю. А думаю я о том, что вы сегодня особенно прекрасны.

— Это не относится к терапии, — её голос чуть выше обычного.

— Всё относится к терапии, — ещё шаг. Теперь я стою прямо перед ней, в двух метрах. — Психиатры любят говорить, что важно всё. Интонация. Жесты. Внешний вид. Так почему же вы запрещаете мне говорить о вашей внешности?

Потому что это нарушает границы, — она поднимает на меня взгляд. — А границы важны.

— Границы, — я усмехаюсь. — Доктор, по вашему я убил тридцать человек. Вы думаете, меня останавливают границы?

Она не отводит глаз. Храбро. Глупо , но храбро. Она встает со стула и отходит, когда я приближаюсь. Видимо ей не хочется смотреть на меня снизу вверх, хотя я бы с удовольствием посмотрел на это, будь она при этом на коленях... Я делаю последний шаг. Мы стоим друг напротив друга.

— Доктор, — говорю я тихо, почти шепотом, наклоняясь к самому её уху. — Вы специально надели сегодня эту юбку? Для меня?

Она вспыхивает. Я вижу, как краснеют её щёки, как расширяются зрачки, как она сжимает подол своего халата так, что белеют костяшки.

— Виктор, сядьте на место. — выдыхает она.

— Почему? Вы боитесь?

— Я не боюсь.

— Тогда почему ваше сердце колотится так громко? — я улыбаюсь, глядя ей в глаза. — Я слышу его, доктор. Бум-бум-бум. Как мой мяч об стену.

— Если вы не прекратите, я нажму тревожную кнопку.

— Нажмите, — говорю я спокойно. — Но вы не нажмёте. Потому что вам интересно, что будет дальше. Потому что вы такая же, как я. Вас тянет к опасности. Тянет к запретному. Тянет к тому, что может вас уничтожить.

Она молчит. Смотрит на меня. Её губы дрожат.

— Кнопка, доктор. Она у вас на поясе. Одно движение. Охрана ворвётся через три секунды. — я протягиваю руку и поглаживаю её по щеке тыльной стороной ладони — она вздрагивает, но не отстраняется. — Но вы не нажмёте. Потому что вы хотите, чтобы это продолжалось.

— Вы ошибаетесь, — шепчет она.

— Докажите, — я наклоняюсь и вдыхаю запах её волос. Цветы. Мёд. Что-то ещё, чего я не могу определить. Живое. Жаркое. Человеческое. Желание пронзает меня, как молния — острое, почти болезненное. Мне хочется разорвать на ней этот дурацкий халат, сорвать юбку, прижать к стене и...

Но я сдерживаюсь. Не сейчас. Слишком рано.

— Какая же вы... — начинаю я, но она перебивает.

— Отпустите меня, — её голос дрожит. — Сейчас же.

Я не отпускаю. Вместо этого я прижимаю её к мягкой стене — плавно, без рывков, но так, что она не может двинуться. Моя рука ложится на её горло. Не сжимаю. Просто кладу пальцы на нежную кожу, чувствуя пульс — частый, бешеный, как у загнанной птицы.

— Виктор, — шепчет она, и в её глазах — страх. Настоящий, животный страх. — Я нажму.

— Так нажимай, — говорю я ей на «ты». — Я не держу тебя.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Её рука застыла на поясе — там, где висит тревожная кнопка.

Секунда. Другая. Третья.

— Не нажимаешь, — шепчу я, чувствуя, как безумие — или то, что его заменяет — завладевает мной. — Потому что ты хочешь этого. Так же сильно, как я.

И я целую её. Впиваюсь в её губы — требовательно, жадно. Она замирает на мгновение, и я чувствую вкус её губ — горьковатый, как кофе, и сладкий, как что-то, чего я никогда не пробовал. Её пальцы впиваются мне в плечи — не отталкивая, а скорее ища опору. Секунды растягиваются в вечность. А потом она приходит в себя.

— Нет, — выдыхает она в мои губы и с силой отталкивает меня. — Нет!

Я отпускаю. Легко. Потому что я это позволяю. Она отскакивает от стены, хватает блокнот, выбегает из палаты, даже не оглядываясь. Дверь за ней закрывается с металлическим лязгом. Я смотрю на неё — точнее, на то место, где она только что стояла. Провожу пальцами по губам. На них остался её вкус.

— Доктор Анна, — вслух говорю я пустой комнате. — Какая же вы чудесная. И какая вы... глупая. Если бы вы знали, кто я на самом деле. Если бы вы знали, что может существовать в этом мире. Вы бы ужаснулись. Вы бы бежали от меня так быстро, как только могут нести вас ваши длинные ноги в этой чёртовой соблазнительной юбке.

Глава 11

Кафе называлось «Утренняя роса» — милое местечко на окраине Ангелс-Кэмп, с плетёными креслами, живыми цветами на каждом столике и запахом свежей выпечки, который обычно заставлял мой желудок урчать от нетерпения.

Эрика сидела напротив, размахивая руками, показывая фотографии в телефоне, щебеча без остановки, как канарейка, которая нашла пакет с семечками. Её голос — звонкий, радостный, полный жизни — врезался в моё сознание, но не проникал внутрь. Слова отскакивали от меня, как теннисный мяч от мягкой стены.

— ...и Эмма теперь ходит в балетную студию, представляешь? В три года! Она там такая смешная, в пачке, вся розовая, но ужасно серьёзная. А Ричард, тот вообще — врезался в столб на своём трёхколёсном велосипеде, разбил нос, но даже не заплакал. Маркус сказал: «Наш сын — будущий адвокат, умеет терпеть боль». Ну, ты знаешь Маркуса...

Эрика смеётся. Я киваю, автоматически улыбаюсь, делаю глоток остывшего кофе, который уже успел превратиться в горькую, противную жижу.

— ...а в Финляндии было так красиво, Анна! Мы поехали в Лапландию прошлой зимой, представляешь? Северное сияние, олени, снег, атмосфера — сказка. Детям так понравилось, они до сих пор просят вернуться. Маркус арендовал целый домик на берегу озера, с сауной, мы парились каждый вечер...

Я смотрю на неё. На её идеально уложенные русые волосы, на её ухоженные руки с маникюром цвета фуксии, на её светящееся лицо женщины, у которой есть всё — муж, дети, дом, жизнь. Эрика всегда была красивой, но сейчас она расцвела по-настоящему. Материнство и спокойная уверенность сделали её мягче, женственнее. Я должна радоваться за неё. И я радуюсь. Но внутри меня — шторм.

«Охрана за дверью. Он подошёл. Он прижал меня к стене. Его рука на моём горле. Пальцы — длинные, холодные, такие уверенные. И его губы...»

Я залпом допиваю кофе, надеясь, что горечь заглушит воспоминания.

— Анна? — Эрика вдруг замолкает, и её голос сбрасывает щебечущие нотки. — Ты меня вообще слушаешь?

Я моргаю, возвращаясь в реальность.

— Что? Да, конечно. Финляндия. Очень красиво.

Эрика откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с подозрением. Этот взгляд я знаю с детства — она всегда так смотрела, когда я пыталась врать.

— Анна Миллер, — говорит она медленно, чеканя каждое слово. — Я знаю тебя двадцать лет. Ты не слушала ни слова из того, что я сказала. Что происходит?

— Ничего, — отвечаю я слишком быстро. — Просто завал на работе. Устала.

— Завал на работе? — Эрика прищуривается. — Ты всегда говоришь «завал на работе», когда хочешь что-то скрыть. Что случилось? Кто-то из пациентов умер? Начальник наорал? Или...

Она наклоняется вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота.

— ...или у тебя появился мужчина?

Я смеюсь — нервно, громко, неестественно. Соседние столики оглядываются. Эрика не ведётся.

— Господи, нет, Эрика. Какой мужчина? Ты же знаешь, у меня нет времени на...

— На жизнь, — перебивает она. — Я знаю. Ты всегда говоришь, что у тебя нет времени на жизнь. Анна, тебе двадцать шесть лет. Двадцать шесть! Ты красивая, умная, успешная — и совершенно одинокая. Ну сколько можно гробить себя на этой работе?

Она замолкает, давая мне возможность ответить. Я молчу, потому что не знаю, что сказать. В моей голове сейчас не работа. В моей голове — его глаза, когда он целовал меня. И его рука на моём горле. И его слова: «Так нажимай».

Я должна была нажать. Чёрт возьми, я должна была нажать эту кнопку. Он перешёл все границы. Он совершил насильственное действие в отношении персонала клиники. По протоколу я обязана немедленно прекратить любые сеансы, написать рапорт, передать дело другому врачу. Его должны перевести в другую клинику с более строгим режимом, а меня — отправить на психотерапию для восстановления после инцидента. Но я не нажала. Я не нажала эту чёртову кнопку. И я не напишу рапорт. И я не передам его другому врачу. Потому что — боже мой, какая же я дура — потому что я не могу этого сделать. Не могу прекратить с ним работать. Не могу представить, что кто-то другой будет сидеть в этой палате, задавать ему вопросы, слушать его голос, видеть его улыбку.

У меня появилась какая-то невозможная, противоестественная потребность. Я хочу видеть его. Хочу говорить с ним. Хочу смотреть в его синие глаза и чувствовать, как внутри меня всё переворачивается. Меня тошнит от этой мысли. Буквально — к горлу подступает комок горечи, и я делаю глоток воды, чтобы не выдать себя.

— Анна, — голос Эрики возвращает меня в реальность. — Ты плачешь?

Я провожу рукой по щеке. Она влажная. Чёрт.

— Нет, — говорю я, быстро вытирая глаза салфеткой. — Просто устала. Правда. Работа выматывает.

— Работа, — Эрика вздыхает. — Ты всегда винишь работу. А может быть, дело не в работе?

Она смотрит на меня долго, пристально, словно пытается заглянуть в мою душу. Я отвожу взгляд.

— Послушай, — говорит она мягче. — Я не знаю, что с тобой происходит. Но я вижу, что ты не в порядке. Ты можешь не рассказывать мне детали, если не хочешь. Но пожалуйста, помни, что я всегда рядом. Что бы ни случилось. Даже если ты накосячила. Особенно если ты накосячила.

Она берёт меня за руку. Её ладонь тёплая, живая, пахнет детским кремом и кофе. Я сжимаю её в ответ, чувствуя, как к горлу снова подступает комок.

— Спасибо, — шепчу я. — Эрика, ты... ты лучшая.

— Знаю, — она улыбается, и на секунду становится прежней — той девчонкой в ярких кольцах, с которой мы красили волосы в ванной и читали любовные романы под одеялом. — А теперь давай закажем что-то нормальное. Твой кофе остыл уже три часа назад.

Я киваю, с облегчением переключаясь на бытовые мелочи. Мы заказываем по десерту — она тирамису, я чизкейк. Она снова начинает щебетать, но уже о другом — о том, как купила новое платье, как Маркус подарил ей браслет на годовщину, как близнецы вчера разрисовали стену в гостиной фломастерами. Я слушаю, киваю, улыбаюсь.

Дом встретил меня тишиной. Я захлопнула входную дверь, прислонилась к ней спиной и просто стояла с закрытыми глазами, чувствуя, как медленно уходит напряжение. Я прошла на кухню, взяла телефон. Сегодня вечером у меня гости — Эрика с семьей. Я не видела близнецов уже год. Господи, как они выросли, наверное. На ходу заказала доставку в их любимом ресторане — «Il Fornaio», итальянский, мы ходили туда с Эрикой еще до того, как она уехала в Нью-Йорк. За пять минут накидала в корзину пасту, пиццу «Маргарита» для детей, тирамису на десерт.

А потом села за стол с ноутбуком — просто полистать новости, отвлечься, выкинуть из головы то, что не выкидывалось никак.

Новость ударила в лицо с первой же строчки, которую я зачем-то прочитала.

«Свидетель массового убийства в Лос-Гатосе продолжает лечение в психиатрической клинике Pacific Clinics. У Марка Ридли диагностирован острый посттравматический синдром и параноидный бред».

Я застыла. Пальцы замерли над клавиатурой. Сердце — нет, оно продолжало биться, но как-то неправильно, сбивчиво, будто кто-то сжал его в кулак и отпустил, сжал и отпустил. Я перечитала заголовок раз, другой, третий. Марк Ридли. Тот самый Марк Ридли.

Статья была короткой, болезненно короткой для такого объёма трагедии. Pacific Clinics — психиатрическая больница в том самом Лос-Гатосе, где всё произошло. Небольшой частный центр, где содержатся пациенты с тяжёлыми формами ПТСР и психотическими расстройствами. Лечение Марка Ридли длится уже почти три недели — с тех пор, как его выписали из общей больницы, залатав сломанную ногу и прокапав успокоительными.

Никаких подробностей о его состоянии. Только сухие формулировки, за которыми угадывалась работа службы по связям с общественностью: «посттравматическое стрессовое расстройство», «острый бред», «пациент неконтактен».

— Неконтактен, — вслух повторила я. — Как же, неконтактен.

«Комментарии жены Марка Ридли получить не удалось. Адвокат семьи Ридли выступил с кратким заявлением: «Мой клиент не готов к общению с представителями СМИ. Просим уважать его право на частную жизнь и медицинскую тайну». Адвокат — Дилон Брилтон.

Это имя высветилось в моей памяти с такой яркостью, будто кто-то включил прожектор в тёмной комнате. Я его видела. Человек, которого Маркус Фостер — муж Эрики — называл своим другом и лучшим адвокатом в Калифорнии. Дилон, который стоял справа от Маркуса на их свадьбе пять лет назад.

Он тогда поднял тост, такой длинный и тёплый, что все гости заулыбались. А потом подошёл ко мне, когда я стояла одна у окна с бокалом шампанского, и спросил: «Вы всегда такая серьёзная, доктор Миллер? Или только на свадьбах?» Я ответила что-то нейтральное — наверное, про работу, про усталость. Он улыбнулся, пожал плечами и ушёл танцевать с Эрикой.

Дилон Томас Брилтон, сорок два года. Окончил Юридическую школу Стэнфорда — да, я усмехнулась. Специализация: уголовное право, федеральные преступления, дела особой сложности. Семь лет назад открыл собственную фирму в Редвуд-Сити, потом расширился в Сан-Хосе. Среди клиентов — бывшие сотрудники правоохранительных органов, специалисты по компьютерной безопасности, несколько известных в узких кругах предпринимателей. Его профиль на Avvo: сорок семь отзывов, пять звёзд. «Клиенты отмечают его профессионализм и тактичность в сложных ситуациях». «Не даёт комментариев прессе, предпочитает решать вопросы в приватном порядке».

То есть именно такой адвокат, какой нужен человеку, оказавшемуся в центре одного из самых громких нераскрытых дел в Калифорнии. Я откинулась на спинку стула, изучая его фотографию. Короткие чёрные волосы, аккуратная борода, тёмные глаза с мягким, почти участливым выражением. Ничего особенного.

Надо поговорить с Маркусом. Я набрала сообщение Эрике: «Сегодня жду вас в 7. Заказалa в «Il Fornaio», как ты любишь».

Отправила. Потом подумала и добавила: «Маркус будет? Хотела спросить его кое о чём».

Ответ пришёл почти мгновенно. Эрика — королева скорости.

«Будет, конечно. Ты что, собралась открывать юридическую контору?)))»

Я не ответила.

Потому что, если честно, я и сама не знала, что именно я собираюсь делать. Дилон был адвокатом Ридли. Всё, что Марк Ридли говорил своему защитнику, было конфиденциально. Даже если Маркус представит меня Дилону — что он скажет? «Мой друг — психиатр, она хотела бы поговорить с вашим клиентом»? Брилтон вежливо улыбнётся и откажется.

Глава 12

Дом наполнился шумом, как только за порог шагнули Эмма и Ричард. Близнецы ворвались в гостиную, не снимая обуви, с криками «Тётя Энн, тётя Энн!» и повисли на мне с двух сторон, как маленькие обезьянки. Эмма — вся в мать, такие же русые кудряшки и огромные карие глаза, только губы бантиком — тут же заметила розового фламинго, которого я поставила на диван.

— Это мне? Это мне?! — завизжала она, и её голос, казалось, подпрыгнул до потолка.

— А мне? — Ричард, более сдержанный, но с таким же блеском в глазах, уже тянул руки к детективному набору.

— Вам обоим, — сказала я, улыбаясь, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Но сначала — руки мыть, а потом уже игрушки.

Они умчались в ванную, толкаясь в дверях, и оттуда донеслись звуки маленькой битвы за право мыть руки первым.

Эрика прошла на кухню, забросила сумочку на стул и принялась командовать:

— Боже, Анна, какой у тебя порядок! У меня дома через пять минут после возвращения из ресторана всё выглядит как поле боя. Маркус, иди помоги детям, они там сейчас подерутся.

Маркус Фостер вошёл в гостиную следом за женой — высокий, статный мужчина лет тридцати восьми, с тёмными, чуть тронутыми сединой волосами, аккуратно зачёсанными назад. Холеное лицо с чёткими чертами, прямой нос, твёрдая линия подбородка и внимательные серые глаза, которые смотрели на мир с привычным спокойствием человека, привыкшего выигрывать сложные дела в суде. На нём был дорогой тёмно-синий пиджак, белая рубашка без галстука, расстёгнутая на верхнюю пуговицу — он явно чувствовал себя здесь непринуждённо, как в своём доме. Он улыбнулся мне той уверенной, чуть снисходительной улыбкой, которую я помнила ещё со свадьбы — как будто он знал о всех что-то, чего не знали они сами.

— Анна, — он пожал мою руку, и его пожатие было твёрдым, профессиональным. — Рад тебя видеть. Ты прекрасно выглядишь.

— Маркус, — кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо, что приехали. Проходите, сейчас привезут ужин.

Мы расселись за большим дубовым столом, который я накрыла белой льняной скатертью — единственная роскошь, которую я себе позволяла. Близнецы сидели с двух сторон от Эрики, Маркус — напротив меня. Еда приехала горячей, пахло базиликом, сыром и томатным соусом.

Эрика, как обычно, щебетала без умолку.

— ...я сказала Маркусу, что мы должны поехать на озёра в этом году, а он говорит: «В этом году у меня процессы». Какие процессы, Маркус? У тебя всегда процессы!

— Я дома каждый вечер, — спокойно возразил Маркус, наматывая пасту на вилку. — Кроме тех, когда я в суде.

— О, да, каждый вечер, — Эрика закатила глаза, но беззлобно. — А потом в одиннадцать ночи ты начинаешь диктовать мне апелляции, потому что «вдохновение приходит только под утро».

— Это называется работать, дорогая.

— Это называется не высыпаться, дорогой.

Они переглянулись, и в этом взгляде читалось столько лет общей жизни, столько привычки и нежности, что у меня кольнуло в груди.

Я улыбнулась, сделала глоток вина и посмотрела на Эмму, которая уже успела перемазать щёку томатным соусом.

— Эмма, у тебя соус на лице.

— Это не соус, — серьёзно ответила девочка. — Это боевая раскраска. Я индеец.

— Ты не индеец, ты девочка, — поправил её Ричард, не поднимая головы от пиццы.

— А ты вообще молчи, ты нытик, — парировала Эмма.

Эрика вздохнула.

— Дети, пожалуйста, не при гостях.

— Тётя Энн не гостья, тётя Энн — тётя, — резонно заметила Эмма.

— Это не аргумент, — сказала Эрика.

— Но она же правда тётя, — поддержал сестру Ричард.

Я рассмеялась — впервые за день искренне, по-настоящему. Маркус тоже улыбнулся, покачал головой и обратился к детям:

— Если вы сейчас не доедите, не будет десерта.

Угроза подействовала. Эмма с Ричардом синхронно уткнулись в тарелки, и на несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая только звоном вилок и приглушённым шумом машин за окном. Я смотрела на них — на эту маленькую идеальную семью — и чувствовала, как внутри меня что-то болит. Не зависть. Нет. Скорее, осознание пропасти между их миром и моим. У них — паста, дети, споры о том, кто водил машину в последний раз, и планы на лето. У меня — подвал, бетонные стены и мужчина с синими глазами, который поцеловал меня так, что я до сих пор не могу дышать ровно.

После ужина Эрика ушла собирать детей — Эмма потеряла одну туфельку, Ричард настаивал, что хочет взять с собой детективный набор «прямо сейчас, мам, ну пожалуйста». В доме снова поднялся привычный для неё шум — «не туда», «осторожнее», «сейчас же положи на место». А я вышла на террасу. Маркус стоял у перил, курил. В темноте огонёк сигареты мерцал оранжевым, и его силуэт — высокий, прямой — выделялся на фоне вечернего неба, ещё не полностью тёмного, с багровыми отблесками заката на горизонте. Он обернулся, увидел меня и чуть склонил голову.

— Маркус, я прочитала сегодня статью. О том деле — в лаборатории в Лос-Гатосе. Ты в курсе?

Он помолчал, затянулся, выпустил дым в сторону.

— В курсе. Громкое дело. Весь округ гудит.

— Там был свидетель, который выжил, — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал расслабленно, почти небрежно. — Его зовут Марк Ридли. Я видела в статье, что адвокат его семьи — Дилон. Дилон... — я сделала паузу, словно вспоминая имя. — Дилон Брилтон? Я правильно запомнила?

Маркус усмехнулся.

— Дилон Брилтон. Да, он самый. Мы с ним работали вместе пару лет назад по другому делу. Хороший адвокат, толковый. — Он повернулся ко мне. — А ты почему вдруг интересуешься?

Я выдержала паузу — ровно столько, сколько нужно, чтобы создалось впечатление, будто я обдумываю, как лучше сказать правду. И выдала ту легенду, что придумала ещё дома.

— Понимаешь, у нас в клинике небольшой спор по поводу этого дела. Это же и наш округ тоже. А я как раз пишу докторскую — на тему острых посттравматических расстройств с элементами параноидного бреда. Марк Ридли — идеальный случай. Природа его симптомов, триггеры, динамика. Если бы я могла с ним поговорить, это дало бы такой материал для исследования... Но напрямую я к нему не подойду, естественно. Поэтому я подумала: может быть, Дилон согласится со мной встретиться? Просто как адвокат, обсудить общие вопросы, даже не раскрывая деталей дела. Если он, конечно, не против.

Я говорила быстро, но чётко — как на коллоквиуме, когда защищаешь гипотезу, в которую сама не веришь. Мои щёки горели от вранья, но в темноте Маркус вряд ли это заметил. Он молчал. Докурил сигарету, бросил окурок в банку из-под газировки.

— Анна, — сказал он медленно, — я не уверен, что Дилон согласится. Ты же понимаешь, конфиденциальность. Его клиент в очень тяжёлом состоянии, пресса роет землю. Он вряд ли захочет привлекать лишнее внимание.

Я кивнула, изображая понимание.

— Я знаю. Но мне хотя бы попытаться. Если он откажется — я приму это. Но если не попробую, буду потом жалеть.

Маркус открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь на террасу распахнулась, и на пороге возникла Эрика.

— О чём это вы тут шепчетесь без меня? Я слышала отрывками, тебе нужна помощь Энн? — спросила она, подходя ближе и вставая между нами, обняв себя за плечи — на террасе стало прохладно.

— Я прошу его всего лишь познакомить меня с Дилоном, а он...

Эрика тут же переключилась на супруга:

— Маркус! Ну что тебе стоит? Человек просит, а ты ломаешься. Ты видел, какая Анна у нас карьеристка? Она свою диссертацию пишет, в ней нуждается, а ты...

— Я не ломаюсь, — перебил Маркус, но в его голосе уже не было прежней твёрдости. — Я просто сомневаюсь...

— Ну что ты сомневаешься? — Эрика подошла к нему и положила ладонь на грудь — жест такой привычный, такой интимный, что я отвела глаза. — Он твой друг. Энн — мой лучший друг. Разве друзья не должны помогать друг другу?

Маркус посмотрел на жену, потом на меня. Усмехнулся — уже без прежней уверенности.

— Вы сговорились, да?

— Мы женщины, — сказала Эрика. — Мы всегда сговариваемся.

Он вздохнул — тяжело, как человек, который понимает, что проиграл, но хочет сохранить лицо.

— Ладно. — Он достал телефон, набрал что-то в заметках. — Держи. Это номер Дилона. Скажешь, что от меня. Я ему позвоню сегодня вечером и предупрежу, что ты будешь звонить. А там — как договоритесь.

Он протянул мне телефон. Я посмотрела на экран: имя, номер.

— Спасибо, — сказала я, и в моём голосе, кажется, прозвучало слишком много благодарности для такой пустяковой просьбы.

Маркус, кажется, ничего не заметил. Он сунул телефон обратно в карман, обнял Эрику за плечи и повернулся ко мне.

— Но, Анна, — его серые глаза в полумраке выглядели почти чёрными, — будь осторожна. Дилон — хороший адвокат, но он защищает своего клиента. Он не будет говорить ничего, что может навредить его позиции.

— Я понимаю, — кивнула я. — Мне нужно просто... общее понимание. Без деталей.

— Ну, тогда удачи. — Он протянул руку, и я пожала её — твёрдо, по-деловому, хотя внутри у меня всё дрожало.

Глава 13

Я пришла на двадцать минут раньше. Заказала капучино, села за столик у окна, чтобы видеть вход, и принялась методично рвать салфетку на мелкие полоски. Нервы. Чёртовы нервы, которых у психиатра быть не должно.

Дилон Брилтон вошёл ровно в назначенное время. Я узнала его сразу — по фотографии в сети, но вживую он казался крупнее. Широкие плечи, короткие чёрные волосы, аккуратная борода, тёмные глаза, которые сканировали зал быстрее, чем камеры видеонаблюдения. На нём был серый пиджак, белая рубашка без галстука, дорогие часы на запястье — тот самый непринуждённый шик, за которым угадывается привычка выигрывать. Я помахала ему рукой, когда он остановился у стойки.

— Доктор Миллер, — его голос оказался ниже, чем я ожидала. Бархатный, чуть хрипловатый. — Маркус много о вас рассказывал.

— Только хорошее, надеюсь, — я улыбнулась той самой нейтральной улыбкой, которую использую с родственниками пациентов.

— Исключительно. —улыбнувшись сказал он. — Но он не упомянул, что вы настолько... прекрасны.

Я внутренне скривилась, но улыбка не сошла с лица. Флирт. Классический, предсказуемый, скучный флирт. Мужчины его возраста и положения считают, что комплимент внешности — это ключ, открывающий любые двери. Обычно я таких осаживала сразу, холодным тоном и профессиональной дистанцией. Но сегодня мне нужен был этот ключ. Или хотя бы иллюзия, что я могу им воспользоваться.

— Спасибо, мистер Брилтон. Вы тоже неплохо выглядите для адвоката, который, наверное, не спит ночами.

— Дилон, — поправил он, чуть наклоняясь вперёд. — Мы же не на допросе, доктор. В конце концов, я по просьбе Маркуса. Можно на «ты»?

— Если вам так удобнее, — я пожала плечами, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Но я всё же предпочитаю «вы». Профессиональная привычка.

— Хорошо. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то снисходительное. — Как скажете, доктор.

Повисла пауза. Он пил кофе, рассматривал меня с ленивым интересом. Я сделала глоток своего уже остывшего капучино, поставила чашку на блюдце, выдержала паузу ровно настолько, чтобы не выглядеть нетерпеливой.

— Я знаю, вы занятой человек, — начала я. — Поэтому буду кратка. Я пишу докторскую диссертацию по острым посттравматическим расстройствам с элементами параноидного бреда. Но есть один нюанс. Я хотела бы поговорить с вашим клиентом. Марком Ридли. Вы даёте мне общее представление о его состоянии — то, что не нарушает конфиденциальность. Я не прошу деталей дела. Только медицинскую картину.

Дилон поставил чашку. Медленно, аккуратно. Его тёмные глаза застыли на моём лице, и в них не было ни капли того ленивого флирта.

— Вы психиатр, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Да.

— И вы хотите, чтобы я, адвокат Марка Ридли, свидетеля по делу о массовом убийстве, которое сейчас под грифом «секретно» на трёх уровнях, просто так взял и рассказал вам о его психическом состоянии? — Он усмехнулся, но беззлобно. — Доктор, вы очаровательны, но наивны.

Я напряглась, но не отвела взгляда.

— Я не прошу документы. Я прошу беседу. Чисто теоретическую. Вы можете ничего не говорить о том, что произошло в лаборатории. Просто — какие симптомы, как протекает лечение, есть ли динамика. Это не нарушит никакой конфиденциальности, потому что я не спрашиваю ничего, что не могла бы прочитать в открытых источниках.

— В открытых источниках, — он наклонил голову набок, — про Марка Ридли нет ничего, кроме имени и того, что он выжил. А вы хотите от меня большего.

— Я хочу от вас того, — я подалась вперёд, чувствуя, как внутри разгорается азарт, — что вы можете дать, не нарушая присяги. Общую картину. Ни имён, ни дат, ни улик. Просто... клинический случай.

Он молчал. Долго. В кафе за соседним столиком кто-то громко смеялся, звякнула посуда, бариста прокричал заказ. Дилон смотрел на меня, и я вдруг поймала себя на мысли, что его взгляд стал другим. Тяжёлым. Оценивающим.

— А что вы дадите мне взамен, доктор? — спросил он тихо.

— Я? — я изобразила недоумение. — Я же не прошу денег или услуг. Я просто прошу о профессиональной консультации.

— Профессиональная консультация — это тоже услуга, — он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Услуга, на которую у меня нет права. Если только вы не предложите что-то... взаимовыгодное.

Флирт вернулся. Я увидела это по тому, как его губы изогнулись в полуулыбке, как он чуть прищурился. Внутри меня всё сжалось. Я ненавижу, когда мужчины используют свою власть, чтобы требовать что-то личное. Но я не могла позволить себе показать эту неприязнь. Я улыбнулась — вежливо, заинтересованно, как будто не понимаю, о чём речь.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, мистер Брилтон. Я предложила вам обмен научной информацией. Если вы не заинтересованы — я приму это.

— Вы психиатр, доктор, — он усмехнулся, покачал головой. — Вы отлично понимаете, что я имею в виду. Не надо прикидываться дурой. Это оскорбляет нас обоих.

Он резко встал, взял свой стул и пересел ближе. Вплотную. Его колено почти касалось моего. Я замерла, чувствуя, как по спине побежали мурашки — не от страха, а от предчувствия манипуляции, в которую меня втягивают.

— Анна, — его голос стал тише, почти шёпотом. — Я помогу вам. Организую встречу с Ридли. Но вы должны мне кое-что взамен.

— Что именно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Свидание. Одно. Ужин. Понимаете, я одинокий человек, очень занятой, одинокий человек, и у меня нет времени на поиски так сказать любви... Я буду с чами честен, вы мне очень приглянулись, еще тогда на свадьбе Маркуса... Мы можем сходить на некое свидание. А потом — если вам понравится, может быть, будет продолжение. Если нет — я сдержу слово, и вы получите то, что хотели.

Я открыла рот, чтобы отказаться — на автомате, по привычке защищать границы. Но мозг уже щёлкал расчёты. Одно свидание. Один вечер. Не спать с ним, не флиртовать, просто поужинать. Пожертвовать несколькими часами своего времени — и получить доступ к Ридли. К единственному живому свидетелю, который может рассказать, что на самом деле произошло в той лаборатории. Ключ к тайне Виктора.

— Вы серьёзно? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Абсолютно, — он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было пошлости. Только холодный, деловой расчёт. — Вы красивая девушка, доктор. Я давно не был на свидании с красивой девушкой. Вы хотите получить доступ к моему клиенту. Это называется взаимовыгодный обмен. В бизнесе это называется бартер.

— Я не предмет бартера, — процедила я сквозь зубы.

— Я и не говорю, что вы предмет. Я говорю, что у каждого из нас есть то, что нужно другому. Вы мне — вечер. Я вам — информацию. Встреча с Ридли не гарантирует, что он заговорит. Но вы будете в одном помещении с ним. А дальше — уже ваша работа.

— Одно свидание, — сказала я медленно. — Один ужин. И вы организуете мне встречу с Ридли — в клинике, под моим контролем, не меньше часа.

— Договорились, — он протянул руку.

Я пожала её. Ладонь у него была тёплой и сухой. Он подмигнул — и вышел, не оглядываясь. Я осталась сидеть, глядя на его пустую чашку. Внутри всё дрожало — от злости, от стыда, от унизительного чувства, что я только что продала кусочек себя. Ради расследования. Ради него. Ради Виктора.

Я заказала ещё один капучино, достала телефон и набрала сообщение Маркусу: «Встреча состоялась. Дилон согласился помочь. Спасибо».

Глава 14

Мюнхен, Германия. 2000 год.

Доктор Майкл Хил шёл по коридору следом за своим немецким коллегой. Ему было около тридцати шести. Его голубые глаза — всё те же, острые, без намёка на дружелюбие — скользили по стенам клиники, запоминая каждую деталь.

— Столько лет, Майкл, — произнёс доктор Эрих Фельдман, его немецкий партнёр. — Столько лет мы бьёмся лбами о стены. Десятки миллионов марок. Три лаборатории. И что в итоге?

Фельдман был старше Хила на двадцать лет. Низкорослый, круглолицый, с седой щетиной и водянистыми глазами, которые всё ещё помнили войну — ту самую, после которой его учителя либо покончили с собой, либо уехали в Аргентину. Он носил старомодные очки в толстой оправе и халат, который вечно был ему великоват. Никто бы не подумал, глядя на этого неприметного человека, что за его спиной — два десятка невинных смертей.

— Мы приближаемся, — ответил Хил, не сбавляя шага. — Последние тесты на приматах дали стабилизацию тандемных повторов на семьдесят процентов.

— На приматах, — Фельдман кисло усмехнулся. — Майкл, моя собака прожила бы дольше, чем твои обезьяны, если бы мы кормили её тем, чем кормишь ты их.

Они свернули в боковой коридор, освещённый тусклыми лампами дневного света. Здесь не было окон. Здесь вообще ничего не было, кроме двух дверей в конце — массивных, стальных, с кодовыми замками. За ними находилась лаборатория, о которой не знало даже большинство сотрудников клиники «Вайссенбург».

— Проблема в доставке, — продолжил Хил, когда они сели за стеклянный стол в маленькой комнате для совещаний. Стены здесь были голыми, без единого украшения. Только графики, схемы, выцветшие фотографии нейронов под микроскопом. — Вектор не добирается до ядра клетки в достаточном количестве. Иммунная система отторгает реагент, прежде чем он успевает выполнить свою задачу.

Фельдман достал из кармана трубку, раскурил, выпустил облако дыма в потолок.

— И ты хочешь сказать, что нашёл решение?

Хил помолчал. За стёклами лабораторных боксов тихо гудели холодильные камеры, где хранились образцы.

— Решение было перед нами всё это время, — сказал он тихо. — Мы просто боялись его принять.

— Не томи.

— Мы ставили опыты на взрослых. Людях со сформированной иммунной системой, с уже устоявшимся метаболизмом, с мозгами, которые прошли полный цикл развития. — Хил откинулся на спинку стула, и в его серых глазах вспыхнул холодный, торжествующий огонь. — А что, если начать раньше?

Фельдман опустил трубку.

— Насколько раньше?

— Организм ребёнка пластичен. Иммунный ответ слабее. Клетки делятся быстрее, и внедрённый ген имеет шанс встроиться в геном на постоянной основе, стать частью... его. Не лечением, которое нужно повторять каждые полгода. А единственной инъекцией на всю жизнь.

Немец молчал. Дым от трубки плавал под потолком, сворачиваясь в причудливые спирали, и каждый из них смотрел на эти спирали так, будто видел в них чертежи будущего.

— Ты говоришь о детях, — произнёс Фельдман наконец.

— Я говорю о новой эре, — поправил Хил. — Представь. Ребёнок, с врождённым мутантным геном Хантингтона. Его ждёт смерть в сорок-пятьдесят лет — сначала разум, потом тело. Его родители знают приговор. Они готовы на всё. Абсолютно на всё. Чтобы их сын или дочь не повторили судьбу бабушки, которая умирала в агонии двадцать лет.

— Ты собрался их просить?

— Я собрался им предложить. — Хил наклонился вперёд, понижая голос. — Мы создадим программу «раннего вмешательства». Официально — экспериментальная терапия, одобренная этическим комитетом, у нас есть свой человек в Женеве, как ты знаешь. Неофициально... мы начнём собирать данные, которые изменят всё. Не только для Хантингтона. Для любой нейродегенерации. Для Паркинсона. Для Альцгеймера. Для десятков болезней, которые сегодня называют неизлечимыми. К тому же . мы создадим новую, более идеальную расу людей, как хотел того сам знаешь кто...

Фельдман переложил трубку из одной руки в другую. Его водянистые глаза смотрели на Хила с выражением, которое трудно было прочитать: ужас? Или восхищение?

— И где ты возьмёшь таких детей?

— У меня есть несколько семей на примете. В США. В Мексике. В Восточной Европе. В крайнем случае... Я что-нибудь придумаю...

— Ты говоришь о нелегальных экспериментах на несовершеннолетних, — Фельдман поднял бровь. — Если это всплывёт...

— Не всплывёт. — Хил усмехнулся — сухо, без малейшего следа веселья. — Потому что мы будем идеальны. Каждый шаг задокументирован, но не так, чтобы его можно было прочитать. Каждый образец имеет код, который невозможно привязать к конкретному человеку. Родители подпишут согласие, где мелким шрифтом будет сказано всё, что нужно, но они увидят только заголовок: «Перспективная терапия болезни Хантингтона». «Перспективная», а не «гарантированная». «Экспериментальная». Мы ничего не обещаем. Мы просто предлагаем надежду.

Фельдман затянулся, закашлялся, погасил трубку о край пепельницы.

— А если они умрут?

— Экспериментальные терапии всегда сопряжены с риском, — ответил Хил спокойно. — Но риск оправдан. Каждый погибший ребёнок приближает нас к спасению миллионов. Ты же знаешь эту арифметику.

Немец покачал головой, но в этом жесте не было отказа. Было утомление. И смирение.

— Когда лаборатория будет готова?

— Через три месяца. — Хил встал, подошёл к стене с графиками, коснулся пальцем одного из пиков. — Мне нужно закончить настройку оборудования в Лос-Гатосе. Затем — отобрать первых кандидатов.

— Ты должен сообщить нашим коллегам из США об этом решении, — сказал Фельдман, поправляя очки.

Хил обернулся. В его глазах не было и тени сомнения.

— Сообщу, — кивнул он. — Когда придут первые результаты. А пока... пусть это останется между нами.

Хил сунул руки в карманы и посмотрел в потолок, туда, где мерцали лампы дневного света.

— Всё во имя науки, — произнёс Хилл тихо.

— Всё во имя науки, — ответил Фельдман так же тихо.

Они пожали друг другу руки — сухо, по-деловому, без лишних эмоций. И вышли из комнаты, оставив дым от трубки медленно оседать на графиках и схемах, которые через тридцать лет лягут в основу самого страшного преступления, какое только можно совершить во имя бессмертия.

Глава 15

Телефон зазвонил в десять вечера, когда я уже лежала в кровати, уставившись в потолок и прокручивая в голове сценарий завтрашней сессии с Виктором.

— Доктор Миллер, — голос Дилона, спокойный, чуть насмешливый, — не спите?

— Работаю, — ответила я сухо. — Что-то случилось?

— Случилось кое-что хорошее для вас. Плохое для меня, но мы же эгоисты, правда?

Я промолчала, ожидая продолжения.

— Марка Ридли переводят. Завтра утром. В федеральный центр психиатрии в Сакраменто, на неопределённый срок. У его семьи больше нет денег на частную клинику, а государство берёт своё. — Он сделал паузу. — Поэтому наша встреча с ним состоится завтра. Не через неделю, как я обещал, а завтра в девять утра.

Я села на кровати, прижимая телефон к уху.

— То есть... раньше свидания?

— Именно. — В его голосе послышалась усмешка. — Я надеюсь на вашу честность, доктор. Вы получите то, что хотели. А я получу то, что мне обещали. Позже. Договор остаётся в силе.

— Да, конечно, — выпалила я, даже не подумав. — Конечно, договор в силе. Когда и где?

— Я пришлю адрес клиники. Приедете сами. Встретимся у входа в восемь сорок пять. У меня есть пропуск, но проходить будем быстро — главный врач и лечащий психиатр Ридли будут отсутствовать до десяти. У нас час, не больше. Если кто-то спросит — вы мой стажёр. Документы я подготовил.

— Вы... подготовили документы? — я нахмурилась. — Зачем?

— Потому что без них вас не пустят даже в холл, доктор. Это психиатрическая клиника для особо опасных пациентов, а не библиотека.

Я почти не спала этой ночью. Утром я позвонила доктору Кейту. Сказала, что чувствую себя отвратительно — температура, ломота, возможно, грипп. Попросила выходной на сегодня.

Выехала я в семь утра. Дорога до Лос-Гатоса заняла почти два часа — пробки, дождь, туман над шоссе. Я гнала свой Dodge Ram по мокрому асфальту, сжимая руль так, что костяшки побелели. Мысли метались: о Викторе, о Ридли, о том, что я вру всем вокруг и сама себе. «Как глубоко можно закопаться, Анна?» — спросила я себя, сворачивая на парковку клиники. Ответа не было.

Pacific Clinics оказалась унылым двухэтажным зданием из серого бетона, окружённым высоким забором с колючей проволокой. Никаких деревьев, никаких цветов — только асфальт и охрана на входе. Я припарковалась, подошла ко входу. Дилон уже ждал — в чёрном костюме, с кожаным портфелем и бейджем на лацкане.

— Пунктуальны, — он окинул меня быстрым взглядом. — Идёмте. Молчите, улыбайтесь и не смотрите по сторонам.

Он провёл меня через пост охраны, махнув пропуском перед турникетом. Охранник — лысый мужчина с татуировкой на шее — кивнул, даже не взглянув на меня. Дилон подмигнул ему по-свойски: «Стажёр, новенькая». Мы прошли в лифт, поднялись на второй этаж. У палаты Марка Ридли Дилон остановился, достал ключ-карту.

— У вас ровно сорок минут, — сказал он тихо. — Я буду ждать в коридоре.

Он открыл дверь, и я вошла. Я села на стул у кровати, не приближаясь. Его лицо было бледным, щетинистым, под глазами залегли тени. Волосы — тёмные, сальные, давно не мытые. Губы потрескались. Но глаза... глаза были открыты. И смотрели в одну точку на стене напротив. Безжизненно. Пусто. Как у куклы.

— Марк, — сказала я тихо. — Меня зовут Анна. Я психиатр. Не из этой клиники. Я пришла поговорить с вами.

Молчание. Он даже не моргнул.

— Меня попросил Дилон, ваш адвокат. Он разрешил мне прийти. Я не причиню вам вреда, Марк. Я просто хочу понять, что произошло. Я хочу вам помочь.

Он не шевелился. Я ждала. Тишина давила на уши. Я начала говорить о погоде, о клинике, о том, как пахнет здесь дезинфекцией — просто чтобы заполнить пустоту. Никакой реакции. Тогда я сменила тактику.

— Я знаю, что вы видели туман, — сказала я прямо. — Чёрный туман. Я знаю, что вы прыгнули из окна, потому что кто-то заставил вас это сделать. Я знаю про человека с синими глазами.

Марк замер. Перестал дышать. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в простыню. Он медленно повернул голову. Его глаза — тёмные, глубоко запавшие — уставились на меня. В них появилось что-то помимо пустоты. Страх. Настоящий, животный страх.

— Вы... вы из них? — прошептал он хрипло. — Из лаборатории?

— Нет. Я врач. Я хочу вам помочь.

— Помочь? — Он засмеялся — сухо, надрывно, как человек, который давно разучился плакать. — Мне нельзя помогать. Меня надо запереть и выбросить ключ. Я сумасшедший. Так они говорят. Все говорят.

— Кто говорит?

— Врачи. Полицейские. Адвокат. — Он сжался, обхватив колени руками. — Они говорят, что мне всё причудилось. Что никакого тумана не было. Что я сам выпрыгнул, потому что у меня обострилась шизофрения. Но у меня нет шизофрении! У меня никогда не было!

Его голос сорвался на крик, и я инстинктивно оглянулась на дверь. Дилон, наверное, слышал, но не вошёл. Я взяла себя в руки.

— Марк, я верю вам. — Я сделала паузу, чтобы он услышал каждое слово. — Я видела этого человека. Я разговаривала с ним. Поэтому мне нужно, чтобы вы рассказали мне всё. С самого начала.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я почти сдалась. А потом его лицо исказилось. Он вдруг вскочил с кровати и бросился ко мне. Я не успела отшатнуться — он вцепился в мои плечи, пальцы впились в ткань блузки, и голос, хриплый, надломленный, закричал прямо в лицо:

— Не бейте меня, пожалуйста! Не бейте! Я всё скажу, я всё расскажу, только не бейте больше! Я буду хорошим пациентом, только, пожалуйста, прекратите!..

Я замерла. В первое мгновение я подумала, что у него начался психоз — спутанность, галлюцинации, параноидный бред преследования. Но его руки дрожали. На запястьях я заметила старые синяки — жёлто-зелёные, почти зажившие, но ещё различимые. И на шее, под воротником пижамы, я увидела след.

Круглый. Чёткий. Как от сигареты. Меня захлестнуло холодом.

— Марк, — сказала я как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело, — кто вас бил? Кто оставил эти синяки?

Он всхлипнул — по-детски, беззащитно — и отстранился, закрыв лицо руками.

— Врачи, — прошептал он, и его голос разбился на тысячу осколков. — Здесь. Когда я кричал. Когда я говорил про туман. Они говорили, что я выдумываю, что мне надо успокоиться. И делали уколы, от которых я не мог пошевелиться. А потом... потом, когда я всё равно не замолкал...

Он не договорил. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Побои в психиатрической клинике. Методы, которые должны были исчезнуть ещё в прошлом веке. «Они делали вид, что лечат, — подумала я с отвращением. — А на самом деле просто усмиряли. Как в концлагере».

— Марк, посмотрите на меня, — сказала я твёрдо. —Я не имею отношения к этой больнице. И я обещаю вам: если то, что вы скажете, окажется правдой, я помогу вам. Я сделаю всё, что в моих силах.

Он поднял на меня заплаканные глаза. В них было недоверие — но и надежда. Такая хрупкая, такая отчаянная, что у меня сжалось сердце.

— Вы... вы правда верите мне?

— Я верю в то, что вы видели что-то, что не можете объяснить. И я хочу это понять. Рассказывайте.

Он сел обратно на кровать, обхватил колени руками и начал говорить. Сначала сбивчиво, отрывисто, словно боялся, что его прервут. Но потом слова потекли ровнее.

— Я работал в лаборатории «Эмброн» почти два года. Обычная биохимия — мы изучали воздействие гербицидов на клетки растений. Я не имел допуска к нижним этажам. Но однажды — это было месяца за три до... до того дня — я поднялся на верхний этаж, в офисную зону, чтобы взять забытый коллегой планшет. И там, в кабинете доктора Хилла, я увидел бумаги.

— Доктора Майкла Хилла? — переспросила я.

— Да. Главный невролог проекта, но по документам он числился как консультант. Я не должен был там быть, дверь была не заперта, а внутри... — Марк сглотнул. — Папки на столе. Немецкие. С гербом и надписями на немецком. Мне стало любопытно, я заглянул. Это были отчёты о клинических испытаниях. Но не на животных, а на людях!. С генами Хантингтона. И названия институтов в Мюнхене, Берлине... Я не всё запомнил, но там были фамилии немецких врачей. А по официальным документам лаборатория принадлежала американскому бизнесмену.

— Что ещё вы увидели в тех бумагах?

— Что в нижнем блоке проводят эксперименты на людях. С чем-то, что они называли «нейромодулятор». Не лекарство, не вирус — что-то другое. Я не успел дочитать, потому что услышал шаги. Хилл и его ассистент, доктор Брейнс, возвращались. Я испугался, положил всё как было и выбежал.

— Вы рассказали кому-нибудь?

— Нет. — Марк покачал головой. — Потому что выглядело это как бред. У меня не было допуска. Я бы сам себе не поверил. Я решил, что мне показалось, что я неправильно понял, что там на самом деле исследования по генной терапии. И я... забыл. Просто старался не думать об этом.

— А потом случился тот день.

— Да. — Его голос упал до шёпота. — Тот день, когда из нижнего блока пошёл туман. Чёрный, густой, он полз по коридорам, и никто не понимал, что происходит. Я был в своей лаборатории на втором этаже. Сначала я подумал, что пожар. Но не пахло гарью. Пахло... озоном. И сладким. Как перед грозой.

Марк замолчал, обхватив себя руками. Я не торопила.

— А потом я увидел его. — Он поднял на меня глаза. — Человека с белыми волосами и синими глазами. Он шёл по коридору. Не бежал, не спасался. Шёл. И улыбался. Люди падали вокруг него, хватались за сердца, задыхались, а он просто шёл. Смотрел на них. На меня посмотрел. И... улыбнулся.

— Он ничего не делал? — спросила я. — Никого не трогал?

— Никого. Просто стоял и смотрел. Как будто... как будто он был зрителем в театре. А потом туман стал гуще, и мне стало трудно дышать. И мне захотелось... выйти. В окно. Не потому, что я хотел умереть. А потому, что кто-то — или что-то — сказало мне: «Иди». И я пошёл.

— Вы не чувствовали боли, когда прыгнули? — спросила я, хотя уже знала ответ из протоколов.

— Нет. — Он посмотрел на свою ногу. — Я сломал её в трёх местах, кость торчала наружу, а я побежал. Как заведённый. Пока меня не скрутили. Боль пришла позже. В больнице. Врачи сказали, что это шок, что так бывает. Но я знаю: это был не шок.

— А туман? — спросила я. — Что это было?

— Не знаю. — Марк закрыл лицо руками. — Газ? Вирус? Что-то, что они делали внизу. Но полиция пришла, обыскала всё, забрала документы — и ничего не нашли. Ни немецких бумаг, ни следов экспериментов. Всё чисто. Врачи говорят, что я психотик, что я выдумал всё из-за наркотиков, которых никогда не принимал. Но документы должны быть там! Их бы не успели спрятать... Тем более, что доктор Хилл мертв, просто они, они, они все за одно! Понимаете?!

Он поднял голову, и в его глазах я увидела такую бездну отчаяния, что у меня перехватило дыхание.

— Доктор, — прошептал он, — я не сумасшедший. Я знаю, что видел. Пожалуйста, скажите мне, что я не сумасшедший.

Я смотрела на него — на этого сломленного, избитого, затравленного человека — и понимала, что не могу ему обещать того, в чём не уверена сама. Но я могла пообещать другое.

— Я не знаю, Марк, видели ли вы правду, — сказала я медленно. — Но я обещаю вам, что я выясню. Я найду доказательства. И если вы не сумасшедший, я вытащу вас отсюда.

Он заплакал. Тихо, беззвучно, пряча лицо в ладонях. Я не знала, что ещё сказать.

В дверь постучали. Голос Дилона:

— Доктор, время вышло. Нужно идти.

Дилон ждал, прислонившись к стене. Он ничего не спросил, только внимательно посмотрел на меня — наверное, заметил мои влажные глаза, дрожащие губы.

— Всё в порядке?

— Да, — сказала я. — Всё в порядке. Забирайте меня отсюда.

Мы вышли через чёрный ход, мимо охраны, к парковке. Дождь уже кончился, и в сером небе проглядывали робкие лучи солнца. Я села в свой Dodge Ram, завела двигатель и просто сидела, глядя перед собой.

Глава 16

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Я считал каждую. Она не приходила три дня. Я лежу на спине, закинув руки за голову, и смотрю в мягкий, ватный потолок. В голове — пустота. Обычно я рад этой пустоте. Она — моё естественное состояние. Но сейчас пустота давит. Я прокручиваю последнюю сессию — ту, где я прижал моего доктора к стене, где целовал, где чувствовал, как её пульс бьётся под моими пальцами. А потом она выбежала. И не вернулась. «Заболела», — сказал утром дежурный врач, толстый мужик с брылями и запахом чеснока. Он пытался разговорить меня, задавал стандартные вопросы про настроение и аппетит. Я смотрел сквозь него и молчал. Он ушёл через десять минут, злой.

Они приходили каждый день. Другие врачи. Старые, с седыми бровями и запахом приближающейся смерти. Они пытались быть добрыми. Они пытались быть строгими. Они пытались быть умными. Ничего не работало. Потому что я не хочу говорить с ними. Я хочу говорить только с ней. Вчера пришли двое из ФБР. В костюмах, с наглыми лицами и корочками, которые они сунули мне под нос, будто меня это могло впечатлить. Они задавали вопросы про лабораторию. Про туман. Про то, знаю ли я, что там произошло. Я смотрел на них своими синими глазами, улыбался — той самой улыбкой, от которой у них дергались глазные яблоки — и молчал. Через час они ушли. Один из них, молодой, с рыжими усами, на прощание процедил: «Рано или поздно ты заговоришь, урод». А я боролся с желанием вырвать их поганые языки и выколоть глаза... Чтобы стереть с их лиц эти многозначительность.

Но сегодня ночью мне приснился сон. Не знаю, можно ли назвать это сном. Обычно я закрываю глаза — и ничего. Чёрная пустота, как внутри меня. Но в эту ночь из пустоты пришли картинки. Обрывки.

Мне шесть лет. Я сижу на заднем сиденье машины, смотрю в окно. Мы едем по мосту. Вода внизу серая, холодная. Отец за рулём.

— Мы почти приехали, Виктор, — говорит он, не оборачиваясь.

Мы переезжали из-за его работы. Он — гениальный невролог, его пригласили в Соединённые Штаты на новую работу. Он обещал, что у нас будет свой дом. Что мы будем проводить больше времени вместе. Что я пойду в хорошую школу. Он не соврал. Мы действительно стали проводить больше времени вместе. Но не так, как я себе представлял.

В моих детских воспоминаниях лаборатория — это длинный белый коридор, который уходит в бесконечность. Лампы дневного света жужжат, как рой мух. Пахнет озоном — тем самым запахом, который я ношу на себе до сих пор. Отец идёт впереди, я едва поспеваю за ним на своих коротких ногах.

— Вот твоя новая комната, — говорит он, останавливаясь перед дверью.

Она металлическая. Тяжёлая. С кодовым замком.

— А где мои игрушки? — спрашиваю я.

Отец не отвечает. Он открывает дверь, берёт меня за плечо и заводит внутрь. Комната маленькая, без окон. Кровать, стол, стул. Всё привинчено к полу.

— Ты будешь жить здесь, — говорит он. — Здесь безопасно.

— А школа?

— Я сам буду тебя учить. Здесь.

— А играть?

— У тебя будут книги. И другие занятия.

Я ничего не понимаю. Мне шесть лет. Я просто сажусь на кровать, обхватываю колени руками и смотрю на отца.

— Ты вернёшься? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит он. — Я всегда буду рядом.

И уходит.

Дверь закрывается. Замок щёлкает. Лампы гудят.

Я сижу в тишине и жду. Час. Два. Пять. Отец не возвращается. Вместо него приходят чужие люди — в белых халатах, с колбами, шприцами, с пугающими приборами.

Это было больно. Каждый раз было больно. Иглы в вены, иглы в позвоночник, что-то холодное, что вливалось в меня и заставляло тело выгибаться дугой. Электрошок. Уколы, от которых мир плыл перед глазами разноцветными кругами. А потом — резная боль в голове, будто кто-то ковырялся в моих мыслях тупой ложкой. Я кричал сначала. Плакал. Звал отца. Но отец не приходил. Он смотрел через стекло, делал пометки в блокноте и кивал врачам. «Продолжайте», — читал я по его губам.

А потом — резко — мне перестало быть больно. Не то чтобы уколы перестали действовать. Нет, они действовали. Но мой мозг... отключился. Я перестал чувствовать. Всё — страх, боль, обида, тоска — всё исчезло в один день, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Я смотрел, как они втыкают в меня иглы, и мне было всё равно. Я смотрел, как отец стоит за стеклом, и мне было плевать. Он заметил это. Записал. И, кажется, обрадовался.

Двадцать лет. Двадцать лет я провёл в этой гребанной лаборатории. Они растили меня, как подопытную крысу. Учили — да, учили хорошо. Я читал книги — от учебников по квантовой физике до «Войны и мира». Я знаю четыре языка. Я могу рассчитать траекторию пули за секунду. Я знаю химию, биологию, анатомию. Но я не знаю, как быть человеком. Потому что я перестал быть им в какой-то момент.

Отец говорил: «Ты не человек. Ты — будущее. Начало идеальной расы. Третий рейх не умер, Виктор. Он просто... трансформировался. А ты — его новое оружие». Он был безумен. Но безумие отца было топливом для всей этой машины. Он верил в свою миссию так же свято, как идиоты верят в бога. И он передал эту веру мне — не как дар, а как проклятие. Я не верю ни во что. Но я знаю, что я — результат его работы. И я ненавижу его за то, что он превратил меня в это.

Молодые медсёстры из Германии, которые приходили ко мне в комнату, были глупыми и наивными суками. Они не понимали, что их здесь держат как скот. Флиртовали со мной, когда мне исполнилось шестнадцать. Приносили шоколад, строили глазки. Думали, что я — бедный запертый мальчик, которому нужна любовь. Я не нуждался в их любви. Мне нужна была власть. И они давали мне её — своими телами, своим вожделением, своей глупой доверчивостью.

Я трахал каждую из них. Меня не привлекали они — мне просто было интересно, что будет. И ещё приятно было смотреть, как они стонут подо мной, не зная, что завтра их, возможно, поджарят на операционном столе. Отец ругал меня, когда узнавал. «Не порти материал», — говорил он. «Материал» — это были они. Живые люди, которые считали себя персоналом. А были просто расходниками. Отец рассказывал мне о чистоте расы, о сверхчеловеке, об идеальном солдате, который не чувствует страха, боли, сомнений. Я слушал и кивал. А потом, когда он выходил, я смотрел в стену и мечтал о дне, когда вырву ему глотку...

Глава 17

Я думала поговорить с доктором Кейтом. Рассказать ему о Ридли, о немецких следах, о своих подозрениях. Но каждый раз, когда я набирала номер его телефона, что-то останавливало меня. Страх. Недоверие. Или инстинкт самосохранения, который вопил: «Не доверяй никому. Ты пока не знаешь, на чьей он стороне». Кейт дал мне доступ к Мистеру Х. Кейт подписал соглашение о неразглашении. Кейт работает с федералами. Если он узнает, что я тайно встречалась с Ридли через адвоката, нарушив протокол и солгав ему про болезнь... он отстранит меня. И я никогда не узнаю правду. Я решила молчать. Пока не узнаю больше.

Доктор Кейт встретил меня в коридоре — сухой, подтянутый, с неизменной чашкой кофе в руке.

— Анна, — кивнул он, окидывая меня быстрым взглядом врача, который оценивает состояние коллеги. — Выглядите получше. Грипп отступил?

— Да, спасибо, доктор Кейт. — Я постаралась улыбнуться как можно естественнее. — Рабочая форма.

— Хорошо. Потому что Мистер Х требует вас. Точнее, не требует словами — он вообще молчит с другими. Но охрана говорит, что он последние дни... беспокоен. — Кейт сделал паузу, внимательно глядя на меня. — Вы нужны ему, Анна. И я хочу, чтобы сегодняшняя сессия наконец-то дала результаты. Федералы давят. Пресса начинает задавать вопросы. Если мы не выясним, что произошло в той лаборатории, и кто он такой — клиника может потерять лицензию.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я сделаю всё, что смогу, доктор Кейт.

— Надеюсь. — Он повернулся и ушёл по коридору, оставив меня наедине с собственным сердцем, которое колотилось где-то в горле.

По дороге в подвал я пыталась собрать мысли. Что я скажу ему? Здравствуйте, Виктор, я была в другой клинике, допрашивала свидетеля, который назвал вас монстром? Или: помните, как вы меня поцеловали? Так вот, я не спала три ночи, думая об этом. Ни то, ни другое не годилось.

Охранник открыл дверь палаты номер тринадцать. Я вошла. Он сидел на полу. При звуке моих шагов он поднял голову. И его лицо — это бледное, фарфоровое, почти нечеловеческое лицо — расплылось в улыбке.

— Доктор Анна, — его голос прозвучал низко, бархатно, и от этого звука по моей спине пробежали мурашки. — А я уж думал, вы меня бросили.

Я не ответила на улыбку. Села на свой стул — на безопасном расстоянии — и открыла блокнот. Мне нужно было взять себя в руки. Не дать ему увидеть, как дрожат мои пальцы.

— Здравствуйте, Виктор. Как вы себя чувствуете?

— Лучше, — он наклонил голову, рассматривая меня. — Теперь, когда вы здесь. А вы как? Говорят, вы болели.

— Да. Грипп. Но уже прошло.

— Грипп, — повторил он, и в его голосе прозвучало недоверие.

— Вы злая сегодня, доктор. Колючая. — Он поднялся с пола одним плавным, хищным движением. Я напряглась, но не отодвинулась. — Что случилось?

— Мы не друзья, Виктор. Мы врач и пациент.

Ещё шаг. Теперь он стоял в метре от меня.

— Врач и пациент, — повторил он, и его глаза потемнели. — А поцелуй? Это тоже входило в терапевтический протокол?

Я вспыхнула. Щёки загорелись, и я ненавидела себя за эту реакцию.

— Я решила забыть об этом инциденте. Ради продолжения терапии. Ради вашего благополучия и репутации клиники. Вы отказываетесь говорить с другими врачами, Виктор. Если я уйду — вы замолчите совсем. А мне нужно, чтобы вы говорили. О лаборатории. О том, что произошло.

Он замер. Его улыбка исчезла, и впервые я увидела на его лице не маску, не иронию, а что-то настоящее. Злость.

— Не врите мне, — сказал он тихо, и в этом шёпоте было столько стали, что у меня перехватило дыхание. — Не врите, доктор Анна. Я ненавижу ложь. Я всегда был с вами честен.

— Вернёмся к лаборатории, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Виктор, я хочу знать, что там произошло. Не метафоры, не загадки. Прямо. Вы убили этих людей? Если да, то как? Или они умерли сами? Что вы можете рассказать о тумане?

— Вы не ответили на мой вопрос, — его голос стал ниже, опаснее. — Почему вы не приходили? И не лгите про грипп. Я чувствую ложь за ки-ло-метр...

— Виктор...

— Я требую честности. — Он шагнул ко мне вплотную. Я вскочила со стула, но не успела отступить — его рука метнулась к моим волосам, и он взял прядь, пропустил между пальцами. Прикосновение было почти нежным, но в нём чувствовалась сила.

Я вырвала волосы из его пальцев, отступила на шаг.

— Это не ваше дело.

— Всё, что касается вас — моё дело, — прорычал он. — Вы врёте так плохо, доктор. Для психиатра вы ужасная лгунья.

— Виктор, пожалуйста, давайте вернёмся к...

Он ударил. Не меня. Схватил стул, на котором я сидела, и отбросил его в сторону. Стул глухо ударился о мягкую стену и завалился набок. Я замерла, глядя, как вздуваются вены на его шее.

— Я сказал: не врите мне, — произнёс он сквозь зубы. — Я не требую любви. Не требую восхищения. Я требую правды. Вы хотите знать, что случилось в лаборатории? Хорошо. Но сначала вы признаете то, что между нами есть... То, от чего вы бежите. То, из-за чего ваши зрачки расширяются, когда я приближаюсь. То, из-за чего вы покусываете губу, когда смотрите на меня. Вы чувствуете то же, что и я. И это бесит вас до чёртиков.

— Вы ошибаетесь, — выдавила я, но голос дрогнул. — Я ваш врач...

— Врач, который не нажал тревожную кнопку, когда пациент её поцеловал. — Он сделал последний шаг, и теперь мы стояли друг напротив друга, разделённые сантиметрами. — Врач, который смотрит на меня не как на диагноз, а как на мужчину, которого безумно желаете. Не отрицайте. Я вижу.

Его рука легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах. Второй рукой он обхватил мою талию и рванул к себе. Я упёрлась ладонями в его грудь — твёрдую, как камень — и попыталась оттолкнуть. Бесполезно.

— Отпустите, — прошипела я.

— Сначала скажите правду.

— Какую?

— Что вы хотите меня. Так же сильно, как я хочу вас. Или нажмите прямо сейчас это блядскую тревожную кнопку!

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, пульс бешено стучал в висках. Я чувствовала жар его тела через ткань рубашки, видела, как его синие глаза полыхают, как адское пламя. И внутри меня что-то сдалось. Он почувствовал это. Улыбнулся — победоносно, хищно.

— Вот так, — прошептал он. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Пока.

И он поцеловал меня.

Не так, как в прошлый раз — жёстко, требовательно, собственнически. А медленно. Глубоко. Вкусно. Его губы двигались по моим, языки встретились, и я выдохнула в этот поцелуй всё напряжение последних дней. Мои пальцы, которые ещё секунду назад впивались в его плечи, разжались. Я не отталкивала его. Я притягивала.

Он застонал — низко, гортанно — и прижал меня к мягкой стене, одной рукой удерживая за затылок, второй скользя по моему боку вниз, к бедру. Я выгнулась ему навстречу, теряя остатки разума. Его пальцы нащупали край моей блузки, скользнули под ткань, коснулись голой кожи на талии. Я вздрогнула — от холода его рук, от остроты ощущений. А он поднимался выше, выше, пока не добрался до кружева. Провёл большим пальцем по краю, дразня, и я закусила губу, чтобы не застонать. Но голос предательски вырвался — хлипкий, сдавленный стон, когда он коснулся напряжённого соска. Он накрыл мой рот ладонью.

— Тише, доктор, — прошептал он мне в ухо, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Охрана за дверью. Если они услышат — ворвутся. А я не хочу, чтобы нас прерывали.

Его рука под блузкой продолжала своё дело — ласкала, сжимала, доводила до исступления. Я вцепилась в его плечи, царапая ногтями тонкую ткань больничной пижамы. Глаза закрылись, голова откинулась на мягкую обивку стены. Я не могла думать. Не могла анализировать. Не могла вспомнить ни одного диагноза, ни одного протокола, ни одного предупреждения доктора Кейта. Было только его тело, прижатое к моему. Его запах — озон и гроза. Его губы, которые оставили мой рот и теперь спускались по шее, по ключицам, туда, где кружево встречалось с горячей кожей.

— Виктор... — прошептала я, сама не зная — просьба это или предупреждение.

Он поднял голову. В его глазах горело такое пламя, что я испугалась. Не за тело. За душу, которую он, кажется, собирался выжечь дотла.

— Скажи, — потребовал он, не отпуская меня. — Скажи, что ты хочешь этого. Что хочешь меня.

Я молчала. В голове билась единственная мысль: «Это неправильно. Это ужасно. Это невозможно. Это разрушит всё. Карьеру. Репутацию. Расследование. Его. Меня». Но тело говорило громче. Сердце билось так, что, наверное, было слышно за дверью. Пальцы впились в его плечи, не отталкивая. Губы горели после поцелуя. Соски ныли от его ласки.

— Я... — начала я и запнулась.

Он ждал. Тяжело дыша, сжав челюсть так, что скулы заходили ходуном.

— Я не знаю, — выдохнула я.

— Лжёшь, — прошептал он, но в этом «лжёшь» не было злости. Было разочарование. — Ты знаешь. Ты просто боишься себе признаться.

Он отпустил меня. Резко. Я чуть не упала, прислонилась спиной к стене, пытаясь отдышаться. Он отошёл на пару шагов, провёл рукой по своим белым волосам, откинув их назад.

— Я расскажу тебе про лабораторию, — сказал он тихо. — Всё. Что хочешь...

Глава 18

Я хотел её. Прямо здесь, на этой идиотской кровати с мягкими углами, под жужжанием ламп. Хотел схватить за волосы, задрать юбку, войти в неё так, чтобы она кричала. Чтобы охрана ворвалась с пушками. Чтобы весь мир узнал, что она — моя.

Но я сдержался. Потому что впервые в жизни мне было не плевать на желание другого человека. Она не была готова. Я видел это по её дрожащим пальцам, по тому, как она кусала губу, стараясь не расплакаться. Она боялась. Не меня — себя. Того, что я в ней пробуждаю. И если бы я взял её сейчас, она бы возненавидела меня. А я, оказывается, не хотел её ненависти. Чёрт. Когда я успел стать таким сентиментальным идиотом?

— Садись, — сказал я, кивая на стул, который она подняла и поставила на место — подальше от меня. — На кровать не приглашаю. Для твоего же спокойствия.

— Ты готова? — спросил я. — Потому что то, что я скажу, звучит как безумие. Тебе вряд ли кто-то поверит. Но я никогда не лгу. Это, наверное, единственное хорошее качество, которое во мне осталось.

Она молчала. Смотрела. Я продолжил.

— Мой отец — учёный. Невролог. Фанатик. Всю свою долбаную жизнь он работал с немецкими коллегами — теми, чьи научные степени до сих пор пахнут пеплом Освенцима. Их мечта была проста: создать сверхчеловека. Идеального солдата Третьего рейха. Сильного, умного, выносливого. Без страха. Без эмоций. Без жалости.

Её глаза расширились, но она не перебила.

— У них ничего не получалось много лет. Взрослые организмы отторгали их препараты, сходили с ума, умирали. А потом моего отца осенило: дети. Нерасформированная иммунная система, пластичный мозг, податливая психика. И он, этот гений, решил ставить эксперименты на собственном блядь сыне.

Я усмехнулся. Горько.

— На мне.

Она прижала ладонь ко рту.

— В шесть лет меня привезли в США. В лабораторию. Я думал, мы начинаем новую жизнь, что отец наконец будет со мной. А он запер меня в бетонной клетке и начал превращать в чудовище. Иглы. Электрошок. Препараты, от которых тело выгибало дугой. Я мучался сначала. Звал его. Плакал. А потом — перестал. Мозг выключил всё, что можно выключить. Страх. Боль. Привязанность. Тоску.

Я замолчал, глядя в сторону. Она не плакала. Но я видел, как дрожат её ресницы.

— К двадцати годам они получили то, что хотели. — Я провёл рукой по своим белым волосам. — Волосы обесцветились. Кожа стала фарфоровой. Глаза — ярко-синими, как у чертей с картинок. Я не чувствовал боли. Не чувствовал холода, жара, голода, если не хотел. Эмоции... они отключились почти все. Но не до конца. Ненависть осталась. И злость. И жажда крови. Отец считал это побочным эффектом. Я считал это своим единственным оружием.

— Я ждал. Годами. Притворялся послушным, покладистым, идеальным проектом. Делал вид, что мне интересна его новая раса, его тысячелетний рейх. А сам ждал момента, когда смогу уничтожить всё к чёртовой матери.

— И он наступил, — прошептала Анна.

— Да. В тот день я узнал, что отец и его немецкие партнёры решили расширить проект. Им нужна была не одна модель. Им нужна была новая раса. Целая армия сверхлюдей. Они собрались брать детей из детских домов, сирот, отказников — тех, кого никто не хватится. Тех, кто станет их послушным стадом.

Мои пальцы сжались в кулаки. Вены на руках вздулись.

— Я понял: если я не остановлю их сейчас, это никогда не кончится. Они наплодят десятки, сотни таких, как я. И мир превратится в концлагерь под руководством безумцев в белых халатах.

Я улыбнулся. Холодно.

— Они доверяли мне. Они считали меня своим творением, солдатом, который выполнит любой приказ. И ночью, когда все спали, я проник в хранилище. Подменил пробирки с новым препаратом на те, что остались от первых экспериментов. Вирус первого поколения. Он не делал сверхлюдей. Он делал только одно — останавливал сердце. При контакте с внешней средой он запускал цепную реакцию, превращаясь в едкий чёрный дым. Его невозможно остановить. Нет противоядия.

— Ты убил их всех, — сказала она. Это был не вопрос.

— Всех. — Я кивнул. — Отца. Немецких врачей. Охрану. Лаборантов. Тридцать человек. Они сдохли, как крысы. Задыхались в собственной крови, хватались за грудь, падали лицами в пол. А я стоял и смотрел. И улыбался. Потому что их смерть приносила мне удовольствие...

Я замолчал. Тишина в палате стала густой, как тот самый дым. Анна смотрела на меня не отрываясь. Я не знал, что она видит. Чудовище?

— Теперь ты знаешь, — сказал я. — Я убийца. Я планировал это годами и ни секунды не жалею. Если бы мог, я сделал бы это снова. И ещё раз. И ещё. Потому что эти твари заслуживали гораздо худшей смерти, чем та, что они получили. Ты можешь уйти. Можешь никогда не возвращаться. Можешь рассказать Кейту и федералам. Тебе никто не поверит, но ты можешь попытаться. Только знай: всё, что я сказал — правда. Я не лгу. Никогда. Это единственное, что осталось от человека, которого они убили в шесть лет.

Я замер. Спиной к ней, лицом к мягкой, ватной стене. Слова повисли в воздухе — тяжелые, как свинец. Я сказал ей правду. Всю. От начала до конца. И теперь ждал, когда она встанет и уйдет. Или нажмет тревожную кнопку. Или, что хуже, посмотрит на меня с жалостью. Я не вынесу жалости. Не от нее. Она встала.

Шаги. Мягкие, почти неслышные. Она подошла сзади, остановилась в полушаге. Я чувствовал тепло ее тела, даже не касаясь. И ждал. Ее пальцы коснулись моего плеча. Легко. Почти невесомо. Как будто она боялась, что я рассыплюсь. Или, наоборот, взорвусь.

— Я верю тебе, — сказала она. Тихо. Спокойно.

Я резко развернулся, схватил ее за плечи, вглядываясь в лицо. Она стояла передо мной, не отводя взгляда. Бледная кожа, голубые глаза, расширенные зрачки, губы, которые она только что закусила — нервно, как всегда, когда волнуется.

Она была невероятна. Не просто красива. Что-то большее. Она смотрела на меня — убийцу, чудовище, результат двадцати лет пыток — и не отшатывалась. Верила. Принимала. И в этот момент что-то во мне сломалось. Окончательно. Бесповоротно. Зверь, которого я держал на цепи вырвался. Все эти дни, все эти сессии, все эти сдерживания, все эти «она не готова» полетели к черту. Я хотел ее. Сейчас. Здесь. На этой долбаной кровати. И мне было плевать на охрану за дверью, на весь мир. Мне было плевать, что это разрушит её карьеру, её жизнь, её чёртовы ценности.

Я не выдержал. Рывок — и она оказалась в моих объятиях. Жёстко, грубо, безжалостно. Я вжал её в себя, чувствуя, как её тело напряглось, а потом — расслабилось. Позволило. Доверилось. Чёрт возьми, она доверяла мне. Убийце. Чудовищу.

— Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — прорычал я ей в губы, не целуя — просто касаясь, вдыхая. — Ты не представляешь, как я хочу тебя.

— Виктор... — начала она, но я не дал закончить.

— Что? — прорычал я, переключаясь на второй. — Что, доктор? Скажи. Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал с тобой.

— Прекрати... — но её пальцы уже вцепились в мои волосы, прижимая ближе.

Мой рот впился в её губы — жадно, голодно, как умирающий от жажды, который наконец добрался до воды. Я целовал её так, будто от этого зависела моя жизнь. Она отвечала — сначала робко, потом смелее, потом с той же отчаянной страстью, что жгла меня изнутри. Её пальцы вцепились в мои волосы, потянули, и я зарычал от удовольствия. Боль смешалась с наслаждением, и я хотел большего. Я хотел всего. Я рванул ткань её блузки — пуговицы разлетелись в стороны, звякнув о пол. Она ахнула, но не отстранилась. Я оторвался от её губ, чтобы посмотреть: кружевной лифчик, грудь, которая вздымается от частого дыхания, ключицы, которые я уже пометил своими поцелуями.

— Красивая, — прошептал я, проводя пальцами по её коже. — Чертовски красивая.

Мои руки дрожали — впервые в жизни. Я, который не чувствовал ничего, теперь трясся, как подросток, который трогает девушку впервые. Я ненавидел себя за эту слабость. И не мог её остановить.

- Пожалуйста, прекрати... Это ужасно, кто-то может войти... Мы не должны,-шептала она, пытаясь меня оттолкнуть от себя. Но я не давал ей и шанса.

Я сорвал лифчик — кружево жалобно треснуло. Её груди упали в мои ладони, и я почувствовал, как кровь отливает от головы. Тёплые, тяжёлые, с твёрдыми сосками, которые впились в мои пальцы. Я сжал — она выгнулась дугой, издав звук, похожий на всхлип.

Я взял один сосок в рот — медленно, дразня, обводя языком, пока она не застонала. Потом прикусил — нежно, но достаточно, чтобы она вскрикнула.

— Виктор... — её голос был хриплым, сломленным.

— Что? — прорычал я, переключаясь на второй.

Она не ответила. Только вцепилась в мои плечи, впиваясь ногтями. Боль обожгла, и я застонал — глухо, низко, прямо в её грудь. Я толкнул её на кровать. Она упала на спину, волосы разметались по подушке, глаза расширены. Я навис сверху, раздвинул её колени, встал между ними. Чувствовал её жар даже через ткань. Мои пальцы скользнули вниз, нашёл край юбки, задрал. Её бёдра — гладкие, тёплые, дрожащие. Я провёл по внутренней стороне бедра, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками. Её трусики — кружевные, чёрные — я сорвал одним рывком, и она оказалась полностью открытой передо мной. Влажная. Горячая.

— Такая нежная, — прошептал я. — Такая мягкая. И такая влажная для меня.

— Посмотри, — сказал я, проведя пальцами по ней. — Посмотри, как твоё тело предаёт тебя. Это я сделал с тобой.

Она отвернулась. Я схватил её за подбородок, повернул к себе.

— Нет. Смотри на меня. Пока я не войду в тебя. Пока я не заставлю тебя кончить. Ты будешь смотреть мне в глаза.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала она, и на глазах выступили слёзы. —

— Потому что ты — единственное, что я почувствовал за двадцать лет, — ответил я честно. — И я не отпущу тебя. Даже если это разрушит весь этот гребанный мир.

Она закусила губу, но не отвела взгляд. Её глаза горели — страхом, желанием, вызовом. Я наклонился и поцеловал её внутреннюю сторону бедра. Нежно. Медленно. Она вздрогнула, когда мои губы коснулись самого чувствительного места. Я провёл языком по всей длине, от входа до клитора, и она тихо застонала.

- Тише мой доктор... Или вы хотите, чтобы сюда вломилась охрана и увидела как больной психопат убийца трахает своего доктора в палате? – сказал я зажимая ей рот рукой.

Она ударила меня по плечу — слабо, скорее символически. Я усмехнулся и погрузил в неё палец. Глубоко. Она выгнулась, вцепившись в простыни. Я слушал её дыхание, чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, видел, как она приближается к краю. И остановился.

— Ах! — её стон был полон разочарования.

— Что? — я улыбнулся — хищно, холодно. — Ты хотела кончить? Не так быстро.

Она попыталась прижать мою руку обратно, но я перехватил её запястья, прижал к матрасу над головой. Она смотрела на меня — злая, возбуждённая, растерянная. Я отпустил её руки, чтобы стянуть свои штаны. Член вырвался наружу — твёрдый, пульсирующий, готовый разорвать. Я вошёл в неё медленно. Дюйм за дюймом, чувствуя, как она растягивается вокруг меня, как её тело принимает меня, сопротивляясь и подчиняясь одновременно. Она застонала — низко, протяжно — и её голос ударил мне прямо в солнечное сплетение.

— Блядь, — выдохнул я, упираясь лбом в её плечо. — Какая же ты узкая.

Я начал двигаться быстрее, жёстче, глубже. Я вколачивался в неё, чувствуя, как её ноги обвивают мою талию, как её пальцы царапают мою спину.

— Кажется, вы смогли меня вылечить доктор, — прорычал я, вжимая её в матрас. — Ваш пациент больше не чувствует пустоты. Вы — моё лекарство. Вы в ловушке доктор... Я никогда не отпущу тебя. Я не хочу возвращаться в ту темноту. Никогда.

Моя рука легла на её горло. Её глаза расширились, пульс забился чаще под моими пальцами. Я наградил её глубоким поцелуем, ускоряясь снова. Она кончила первой — с криком, который я заглушил своей ладонью. Её тело содрогалось, сжимало меня, выжимало до дна.

— Тише... Доктор Анна, я вам обещаю, что следующий раз, когда я буду вас трахать, нас будет слышать вся округа, — сказал я, чувствуя, как оргазм накатывает и меня.

Я кончил с рыком, уткнувшись лицом в её шею, впиваясь зубами, вдыхая её запах, чувствуя, как она дрожит подо мной.

Глава 18

Я лежала на кровати в палате номер тринадцать. Надо мной — мягкий ватный потолок. Рядом — он. Виктор. Его рука всё ещё лежала на моём животе, тяжёлая, собственническая. Он дышал спокойно, ровно, как будто только что не разрывал меня на части. Я резко села. Волна тошноты подкатила к горлу. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не вырвать. Тело ломило, голова кружилась. Я спустила ноги на пол, нашарила взглядом свою одежду — вернее, то, что от неё осталось. Блузка была разорвана от ворота до пояса, пуговицы разлетелись. Лифчик валялся у кровати — кружево треснуло пополам. Юбка — задрана, в складках застыли следы того, что мы натворили.

Я натянула на себя юбку, кое-как запахнула блузку, схватила халат, который висел на спинке стула, и накинула поверх. Пальцы дрожали так сильно, что я не могла застегнуть пуговицы. Со второго раза получилось. До самого верха. До горла. Ноги подкашивались — от слабости, от стыда, который жёг меня изнутри, как кислота.

— Уходишь? — его голос был низким, спокойным, почти равнодушным. Как будто он спрашивал, который час.

Я не обернулась. Смотрела на дверь. До неё было семь шагов.

— Анна, — сказал он. — Посмотри на меня.

— Нет, — выдохнула я. — Нет. Это была ошибка. Всё. Мне жаль. Я не должна была...

— Не должна была чего? — я услышала скрип кровати — он встал.

—Не должна была... этого допускать. — Я сглотнула. — Я больше не приду.

Я сделала шаг к двери. Его рука обхватила моё запястье. Резко. Больно. Я попыталась вырваться — он притянул меня к себе, с силой, не оставляющей сомнений: я никуда не уйду, пока он не разрешит.

— Ты никуда не денешься от меня, — прорычал он, и его лицо оказалось в миллиметре от моего. — Никуда, слышишь?

— Отпусти, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Нет. — Его голос стал тише, но от этого только страшнее. — Не ври мне. Не ври себе.

— Я не хочу, — выдавила я, но голос дрогнул.

— Ты трахалась со мной пятнадцать минут назад, — его губы скривились в усмешке. — Стонала, впивалась ногтями в мою спину, кончала на моём члене — и после этого говоришь, что не хочешь?

Я зажмурилась. Слёзы потекли по щекам.

— Это разрушает мою жизнь, — прошептала я. — Ты разрушаешь мою жизнь! Мою карьеру. Мои принципы. Всё, во что я верю...и к чему стремилась.

— Я готов убить каждого, кто встанет между нами. Охрану — убью. ФБР — убью. Весь этот чёртов мир — к чёрту. Если проблема в клинике — я сотру её в порошок. Если в людях вокруг — я их уберу. Поверь мне доктор, я был создан для того, чтобы убивать и у меня это чертовски хорошо получается.

Я смотрела в его синие глаза и видела там не пустоту, которую он описывал. Я видела там что-то другое — одержимость. Чистую, беспощадную, всепоглощающую. Он не шутил. Он действительно был готов убить всех, кто встанет между нами.

— Отпусти меня, — сказала я, собирая остатки самообладания. — Пожалуйста. Отпусти. Я не могу этого сделать. Не могу быть с тобой. Никогда. Это невозможно.

Его глаза потемнели.

— Скажи это ещё раз.

— Не могу, — прошептала я. — Никогда. Отпусти.

Он замер на секунду. А потом его рука метнулась к моему горлу.

Он не сжимал — просто держал, чувствуя пульс, который бился где-то в районе гортани. Я не могла дышать — не от его хватки, а от ужаса.

— Ты лжёшь, — прорычал он. — Лжёшь, как всегда.

Он толкнул меня назад. Моя голова ударилась о мягкую стену. Я не удержалась на ногах, сползла вниз, прижимаясь спиной к проклятой мягкой обивке.

— Отпусти, — всхлипнула я. — Пожалуйста, Виктор...

Он навис надо мной, тяжёлый, тёмный, злой. Я никогда не видела его таким. Даже когда он рассказывал про отца, про лабораторию — там была холодная злость, расчёт. Сейчас — я видела только боль. И ярость. И отчаяние. То, на что как он мне говорил был когда не способен...

— Если ты уйдёшь, — сказал он тихо, почти шёпотом, — я найду тебя. Где бы ты ни была. Среди кого бы ты ни пряталась. Я приду. И тогда будет хуже.

Я больше не могла. Не могла дышать, не могла думать, не могла чувствовать. Моя рука сама нашла кнопку на поясе. Тревожный маячок, который я должна была нажать ещё тогда, когда он впервые поцеловал меня. Маленький чёрный прямоугольник, за который я цеплялась как за соломинку. Я нажала.

Сирена взвыла через секунду. Оглушительно, режуще. Дверь распахнулась почти сразу — охрана была рядом, всегда рядом, только мы их не слышали.

— Стоять! — заорал здоровяк в бронежилете. — Руки за голову! На пол! Быстро!

Виктор даже не взглянул на них. Он смотрел только на меня. Кровожадно. Без улыбки. Без той его вечной усмешки. Просто холодный, тяжёлый взгляд, который говорил: «Это ещё не конец». Охрана схватила его, заломила руки, повалила лицом в мягкий пол. Он не сопротивлялся. Не шевелился. Только смотрел. Я вскочила, выбежала в коридор, даже не обернувшись. Ноги несли меня сами — к лифту, к выходу, к кабинету, куда угодно, только подальше от этой палаты, от этого взгляда, от того, что я только что сделала.

Я влетела в свой кабинет и захлопнула дверь. Прислонилась к ней спиной, сползла на пол и разрыдалась — громко, беззвучно, не знаю. Слёзы текли сами, смешиваясь с тушью, с остатками его запаха на моей коже. Что я наделала?

Секс с пациентом. Нарушение всех мыслимых и немыслимых протоколов. Потеря профессиональной объективности. Предательство доверия Кейта. И это — только профессиональное. А личное? Личное — это была катастрофа. Потому что он был прав. Я хотела его. И ненавидела себя за это. И боялась своего желания. И боялась его. И боялась, что без него мне станет пусто.

Я сидела на полу, обхватив колени руками, и пыталась привести мысли в порядок. Не получалось. Потом поднялась, подошла к зеркалу в шкафу и ужаснулась — красные глаза, размазанная тушь, синяки на шее, следы от пальцев. Я застегнула халат до самого верха, до подбородка, пригладила волосы дрожащими руками.

В дверь постучали. Я не успела ответить — она уже открылась. Доктор Кейт стоял на пороге, глядя на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Удивление? Беспокойство? Подозрение?

— Анна? — он вошёл и закрыл дверь. — Что случилось? Мне сообщили, что вы нажали тревожную кнопку в палате Мистера Х. Охрана доложила, что вы были очень напуганы...

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он... напал на меня. Пытался задушить. Охрана вовремя вошла.

Я врала. И ненавидела себя за эту ложь так же сильно, как за то, что случилось.

— Вы в порядке? — Кейт подошёл ближе, присмотрелся. — На вас лица нет.

— Я в порядке, — соврала я. — Но я больше не могу проводить с ним сессии. Я передаю дело.

Кейт нахмурился.

— Он рассказал мне всё, — сказала я. — Всё, что случилось в лаборатории. Я запишу рапорт. Но после сегодняшнего я не могу... я не буду с ним больше работать.

Кейт помолчал. Потом медленно спросил:

— Что он вам рассказал?

Я сделала глубокий вдох. И начала говорить. Я пересказала ему историю Виктора — про отца-учёного, про немецких врачей, про эксперименты на детях, про лабораторию как прикрытие безумного проекта «Аркадия». Но я вывернула это так, чтобы звучало как бред. Как безумная фантазия психопата, который создал себе ложные воспоминания, чтобы оправдать массовое убийство.

— Он считает, что его отец — гениальный невролог, работавший с нацистами, — говорила я, глядя в стену, потому что не могла смотреть Кейту в глаза. — Что его превратили в сверхчеловека, который не чувствует страха и боли. И что он уничтожил лабораторию, чтобы спасти будущих детей от экспериментов. Классический бред величия с элементами параноидной шизофрении, возможно, нарциссическое расстройство личности. Он искренне верит в то, что говорит, но это не имеет ничего общего с реальностью.

Кейт молчал. Стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Вы ему не верите? — спросил он наконец.

— Конечно, нет, — я посмотрела ему в глаза и улыбнулась. — Это же очевидный психоз. Никаких немецких врачей, никаких экспериментов на детях, никакого отца-учёного. Он — просто больной человек, который убил тридцать человек и выдумал себе оправдание.

Кейт кивнул. Медленно. Как-то слишком медленно.

— Хорошо, — сказал он, но в его глазах было что-то странное. Не доверие? Страх? — Жду рапорт у себя на почте. Отдохните сегодня...

Он развернулся и вышел, не добавив ни слова.

Дверь закрылась. Я осталась одна. Стояла посреди кабинета, глядя на дверь, за которой только что исчез человек, которому я соврала. Которому я всегда верила. Который дал мне шанс и которого я предала. Я схватилась за голову, сжала виски, чувствуя, как боль пульсирует где-то глубоко внутри.

В кармане завибрировал телефон. Я достала — Дилон:

«Нужно срочно встретиться».

Я уставилась на экран, не в силах ничего ответить. Слёзы снова подступили к горлу. Я не знала. Я ничего не знала. Только одно было ясно: поезд, на который я села в тот день, когда впервые вошла в палату номер тринадцать, нёсся под откос. И тормозов у него не было.

Глава 19

Я сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Я смотрел в потолок, прокручивая в голове каждую секунду. Её лицо, когда она нажала кнопку. Её слёзы. Её слова: «Это была ошибка». «Мне жаль». «Я больше не приду». Я усмехнулся — сухо, горько. Всё, что я чувствовал последние дни — к чёрту. Всё, что я позволил себе — зря. Она бросила меня. Как отец. Она выбрала это сама. Она нажала эту грёбаную кнопку. Злость поднималась изнутри, как чёрный туман из пробирок отца. Она жгла вены, сворачивала кровь, заставляла сердце биться быстрее. Я не чувствовал этого двадцать лет. А теперь — захлёбывался. Ненависть. Ярость. Жажда крови.

Но сквозь эту тьму пробивалась другая мысль. Я переживал за своего доктора. Теперь когда она знает слишком много, ее могут убрать... Отец мёртв, но его дело живёт. Такие проекты не умирают вместе с одним учёным. У них есть спонсоры. Кураторы. Корпорации, которые финансировали «Аркадию» через подставные фонды. Они никуда не исчезли. И уж точно не прекратят свою работу. Я сжал мяч и бросил его в стену. Отскок. Ловля. Удар — отскок — ловля. Как сердцебиение, которого у меня почти не было, без нее...Надеюсь, она не наделает глупостей. Надеюсь, она не попытается копать дальше одна. Потому что если она это сделает — её убьют.

Теперь мне здесь нечего делать. Анна ушла. С ней — единственная причина, по которой я терпел эту камеру. Она сказала, что ей жаль. Мне не нужна её жалость. Мне нужна она. И она будет моей. Хочет она того или нет. Потому что только рядом с ней я чувствую себя живым. Только когда её руки касаются моего лица, когда её губы шепчут моё имя— только тогда я перестаю быть пустотой. Она нужна мне как воздух. Как тот самый яд, который течёт в моих венах. И она уже никуда от меня не денется. Даже если придётся сжечь этот мир дотла.

Я встал. Подошёл к двери. Постучал — три раза, громко, уверенно.

— Эй! — крикнул я. — Позовите Кейта. Хочу поговорить с ним.

За дверью зашевелились. Голос охраны, удивлённый, недоверчивый:

— Что?

— Ты глухой блядь? Скажи доктору Кейту, что Мистер Х хочет с ним поговорить. Лично. Сейчас.

Шёпот, шуршание рации. Потом — тишина. Я ждал. Стоял у двери, прислонившись плечом к мягкой стене, и ждал. Шаги. Ключ повернулся в замке. Дверь открылась.

Доктор Джонатан Кейт вошёл в палату — спокойный, уверенный.

Охранник остался снаружи, но я знал, что за стеклом наблюдают ещё трое.

— Мистер Х, — Кейт улыбнулся,— Я так рад, что вы решили поговорить. Надеюсь, вы в порядке после сегодняшнего... инцидента с доктором Миллер.

Я молчал. Смотрел на него. Ждал. Он сел на стул — тот самый, на котором всегда сидела Анна, откинулся на спинку.

— Я знаю, что произошло между вами и Анной, хоть она и пыталась это скрыть, — сказал он спокойно. -Доктор Миллер — хороший психиатр, но она слишком самоуверенна. Не замечает за своей уверенностью собственной глупости.

Он усмехнулся. Ехидно. Почти весело. Он развёл руками, как фокусник, который показал трюк.

— Всё вышло именно так, как мы и предполагали.

Старый ты сукин сын, — прорычал я, и голос сорвался — на ту самую ярость, которую я не чувствовал двадцать лет.

— Оу, — он приподнял бровь, и в его глазах заплясали чёртики. — Неужели ты что-то чувствуешь? Разве такое возможно? Твой отец клялся, что превратил тебя в бесчувственную машину. Видимо, недоработал.

— Я не чувствую ничего, кроме ненависти, — ответил я, вставая. Медленно, плавно. — Злобы. И жажды крови. Прямо сейчас я мечтаю вырвать твоё сердце и сожрать его ко всем херам.

Кейт рассмеялся. Громко, раскатисто, беззаботно.

— О, ты меня пугаешь, — он вытер выступившие слёзы. — Правда, очень страшно. Слушай, мальчик, ты — объект. Экспериментальный образец. Первый, но далеко не последний. Твоя задача — сидеть здесь, не рыпаться и радоваться, что ты вообще представляешь какую-то ценность. Потому что если ты перестанешь быть полезным — тебя просто утилизируют. Без лишних разговоров.

Он встал, поправил пиджак.

— А ты не боишься, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — что с тобой будет то же самое, что и с твоим любимым доктором Хиллом?

Кейт замер. Потом рассмеялся снова — громче, фальшивее.

— Сынок, — он покачал головой, — твоя способность подменять пробирки меня ни капли не пугает. Да-да, я теперь знаю, как именно ты это провернул. Спасибо твоей шлюховатой докторше. Она очень подробно всё записала в рапорте. И про отца, и про немцев, и про вирус. В красках. С цитатами.

Кровь бросилась мне в лицо. Кулаки сжались. Я сделал шаг вперёд.

—Виктор, ты сгниёшь здесь, в этом подвале. И твоя драгоценная докторша, которая сейчас, наверное, плачет в своём кабинете и уговаривает себя, что поступила правильно.

Он повернулся к двери.

— Приятно было поболтать.

Я не помнил, как бросился на него. Только чёрная пелена перед глазами и рёв в ушах — мой собственный или чужой, не важно. Я врезался в Кейта, повалил на пол, вцепился в горло. Пальцы сжали его глотку — хрящи захрустели, как сухие ветки. Он захрипел, забился подо мной, но я не отпускал. Ударил раз, второй, третий — кулаком в лицо, в нос, в зубы. Кровь брызнула на мягкую стену, на мою рубашку, на его белый воротничок.

Дверь распахнулась. Охрана.

— Стоять! На пол! Руки за голову!

Кто-то ткнул меня электрошокером в шею. Ток прошил тело — но как щипки. Комариный укус. Я даже не вздрогнул. Схватил охранника за запястье, вывернул, услышал треск ломающейся кости. Он закричал — я зажал ему рот ладонью и дёрнул голову вбок. Позвоночник хрустнул, как сухая палка. Тело обмякло.

Второй охранник выхватил пистолет.

— Лежать, я сказал!

Я шагнул к нему. Он выстрелил — пуля вошла в плечо, но боли не было. Только толчок. Я даже не остановился. Схватил его за ствол, вырвал оружие вместе с пальцами — он заорал, упал на колени. Я ударил его ногой в лицо и вырывал ему глотку.

Кейт выполз из палаты, когда я занялся охраной. Я услышал, как хлопнула дверь, как завыла сирена — тревога на всё здание. Я остался стоять посреди палаты, залитой кровью. В груди — пустота. И злоба. И жажда. Неутолённая. Я вышел в коридор. Шаги гулко разносились по бетону. Впереди — коридор, лифт, охрана на постах, решётки. Ничто меня не остановит.

Глава 20

Дилон Брилтон всегда был воплощением уверенности — дорогой костюм, безупречная осанка, снисходительная улыбка человека, который знает, что мир вращается вокруг него. Сегодня он выглядел так, будто его переехал грузовик.

— Ты выглядишь ужасно. — сказала я, - что случилось ?

Он не усмехнулся. Не ответил привычной колкостью. Просто сел, положил на стол кожаный портфель и долго смотрел в окно, прежде чем заговорить.

— Ридли исчез, — сказал он тихо. Голос сел, как у человека, который не спал несколько ночей. — Его перевели якобы в федеральный центр в Сакраменто. Я поехал туда на следующий день. Меня даже не пустили на порог. Сказали, что пациента с таким именем у них нет.

— Как это — нет? — я нахмурилась. — Ты же сам организовывал перевод.

— Организовывал. — Дилон провёл рукой по лицу. — Были документы, подписанные главным врачом Pacific Clinics, направление, разрешение на транспортировку. Всё, как положено. Но в Сакраменто сказали, что эти бумаги — фальшивка. Печати не те, подписи поддельные. А когда я вернулся в Pacific Clinics, чтобы разобраться, мне сообщили, что главный врач уволен две недели назад. Исчез. Как и лечащий психиатр Ридли. Никто ничего не знает.

— А сам Ридли? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает холод.

— Его нет. Ни в одной клинике. Ни в одной больнице. — Дилон посмотрел мне в глаза, и я впервые увидела в них страх. — Анна, его жена и дети тоже пропали. Дома никого. Телефоны отключены.

Моё сердце пропустило удар.

— Ты думаешь, их... выкрали?

— Я не знаю, что думать. — Он достал из портфеля толстую серую папку и бросил её на стол. — Но я копнул глубже. И вот что я нашёл.

Я смотрела на папку, но не решалась открыть. Внутри меня всё кричало, что после того, как я прочитаю эти бумаги, обратной дороги не будет.

— Открой, — сказал Дилон. — Ты должна это увидеть.

Я взяла папку. Пальцы дрожали — так сильно, что я с трудом развязала тесёмки. Внутри лежали документы — копии старых отчётов, фотографии, списки имён. Часть текста была на немецком, часть — на английском. Водяные знаки, печати, грифы «секретно».

— Что это? — спросила я, листая страницы.

— Проект «Аркадия». Полная версия. То, что ты рассказывала мне про Ридли — про немецких учёных, про эксперименты на детях, — это правда. Всё до последнего слова.

Я подняла глаза на Дилона. Он выглядел как безумец, но я знала, что это не так...

Эта папка — только часть. Там есть имена, даты, названия лабораторий, подставные фонды. И там есть... — он запнулся. — Анна, мне очень жаль.

— Что значит «тебе жаль»? — я перелистнула страницу.

И замерла. Список. Длинный список имён на немецком и английском. Учёные, врачи, исследователи, которые работали над проектом «Аркадия» в восьмидесятых и девяностых. Большинство имён я не знала. Но три — узнала сразу.

Алекс Миллер. Вирджиния Миллер (в девичестве Кёниг). И третье — моё собственное. Под ним стояла пометка: «Объект № 7. Мониторинг с рождения. Статус: активен».

Мир перестал существовать. Я смотрела на эти три строчки и не могла дышать. Паника охватила меня и накрыла словно толстым, тяжелым одеялом. Она давила на плечи, на грудную клетку. Я чувствовала как в висках пульсирует кровь.

Мои родители были частью проекта «Аркадия». Нейрохирург и акушер-гинеколог, которые «пророчили мне блестящее будущее в медицине». Которые познакомили меня с доктором Кейтом, который дал мне работу.

— Анна, — голос Дилона доносился издалека, как сквозь вату. — Анна, посмотри на меня.

Я подняла голову. В глазах стояли слёзы отчаянья.

— Ты знал? — прошептала я. — Ты знал, когда соглашался помочь мне?

— Нет, — он покачал головой. — Я узнал это когда начал копать после исчезновения Ридли. Сначала я думал, что это какая-то ошибка — твои родители уважаемые врачи, у них репутация... Но потом я сверил даты. Твоя мать работала в Германии в конце восьмидесятых. Твой отец переехал в США как раз в то время, когда проект «Аркадия» переносили из лаборатории Мюнхена в Калифорнию.

— Моя мать — акушер-гинеколог, — сказала я, и голос сорвался. — она добрейший в мире человек... Как, как это возможно ?

Они не просто принимали роды. Она выбирала детей. Но как, как они могли так поступить с родной дочерью? Хотя чему я удивляюсь, отец Виктора поступил с ним так же. Только вот почему я жила обычную жизнь... Я не помню ни лабораторий... Ничего...

— Ты в порядке? — Дилон накрыл мою руку своей.

— Нет, — ответила я нервно. — Я не в порядке. Я никогда не была в порядке. Вся моя жизнь — ложь. Родители, работа, доктор Кейт, который, по всей видимости, знал про Виктора намного больше, чем говорил...

— Виктор? — Дилон нахмурился. — Кто это ?

Я молчала, лихорадочно соображая. Кому можно верить? Этому человеку, который только что раскопал правду о моих родителях? Который рисковал своей карьерой, чтобы помочь мне? Или он — часть системы? Часть того самого проекта, который следит за мной с рождения?

— Анна, — он сжал мои пальцы, заставляя посмотреть на него. — Зачем на самом деле ты ходила к Ридли? Это не было диссертацией. Ты искала что-то.

Я смотрела в его глаза — уставшие, встревоженные, но честные. Насколько честным может быть человек, который живёт тем, что защищает виновных?

— Я не знаю, могу ли я тебе доверять, могу ли я вообще кому-то доверять...— сказала я.

— Расскажи мне всё, — потребовал Дилон. — Всё, что знаешь. Мы можем справиться с этим вместе. Я знаю людей — не тех, из системы. Тех, кому можно верить. Я понимаю как тебе сейчас трудно мне верить Анна... Но я никак не замешан с этими людьми. Если бы был, то я бы сейчас ни сидел и не рассказывал тебе все это.

— Зачем тебе помогать мне? – спросила я.

Он нервно улыбнулся.

- Давай просто представим, что я хороший человек и борец за правосудие...

— Не здесь, — сказала я, вставая. — Слишком многолюдно. Поехали...

Дилон кивнул, собрал папку, сунул обратно в портфель. Вышел первым, оставив на столе купюру за не выпитый кофе. Я вышла на улицу, села в свой Dodge Ram, сжала руль так, что побелели костяшки. Двигатель взревел, и я вылетела с парковки, не глядя по сторонам. По дороге Дилон позвонил Маркусу. Я слышала их разговор через громкую связь — короткий, отрывистый.

— Маркус, ты нужен в Ангелс-Кэмп. Срочно, — сказал Дилон.

— Что случилось? — голос Маркуса был встревоженным.

— У нас проблемы. Большие. И, возможно, нам понадобится твой кузен. Его жена еще работает в ФБР?

— Да. Но с чего вдруг...

— Потом объясню. Приезжай.

— Дилон, ты меня пугаешь.

— Пугайся потом. Действовать надо сейчас.

Он сбросил вызов. Я скосила глаза на него — он сидел на пассажирском сиденье, уставившись в окно, сжимая портфель так, будто от этого зависела его жизнь.

— Зачем нам ФБР? — спросила я.

— Если то, что я нашёл в этих документах — правда, — ответил Дилон, не поворачивая головы, — то мы имеем дело с организованной преступной сетью, которая действует под прикрытием федеральных структур уже кучу лет. Нам нужен кто-то внутри. Кто-то, кому можно верить. Жена кузена Маркуса — хороший агент.

— Ты уверен?

— Не совсем. — Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то же самое, что чувствовала сама — страх пополам с безумной надеждой. — Но выбирать не приходится. Либо мы доверяем друг другу, либо нас сожрут поодиночке.

Я кивнула. Дом уже показался впереди — серый силуэт на фоне вечернего неба.

Глава 21

Ночь пахла дождём и свободой. Я стоял за деревьями напротив её дома уже полчаса. Дождь стекал по моим волосам, по лицу, по рубашке, которую я забрал у первого же охранника, чью шею свернул. Чёрная, в обтяжку. Клиника осталась позади. Трупы, сирены, крики. Я не считал, сколько их. Может, восемь. Может, десять. Когда вырываешь глотки голыми руками — счёт теряешь. Кейт уполз, как крыса. Но я вернусь за ним.

Документы я нашёл в кабинете Кейта, пока всё здание орало тревогой. Адрес, личное дело, фотография — её, на бейдже, с дурацкой профессиональной улыбкой. Я заскочил в банк — знал номер счёта отца наизусть, ещё с тех пор, когда жил в лаборатории и планировал побег каждый день. Семь лет готовился. Выуживал информацию, выстраивал связи. Одна из немецких медсестёр — дура, которую я трахал от скуки — оставила телефон мне свой телефон. Я смог познакомиться с нужным человеком, который сейчас за кругленькую сумму сделал мне документы, подготовил счета, подогнал машину— чёрный Cadillac Escalade, тонированный, мощный, как танк.

Дом Анны — маленькое ранчо, уютное, с панорамными окнами. Я видел свет в гостиной, а потом он погас. Кто-то вышел — мужик, лет сорока, в дорогом пиджаке, с портфелем. Я вжался в тень, сжав кулаки. Во мне поднялась волна такой животной ярости, что я едва не бросился на него. Кто он? Я дал ему уйти и подождал ещё пятнадцать минут. Потом перелез через забор. Замок на задней двери щёлкнул под моими пальцами за секунду — ремнём безопасности, согнутой скрепкой, гребанным ногтем, не важно. Я был внутри.

Я прошёл в спальню. Дверь приоткрыта. Она спала. Свет от уличного фонаря падал на кровать, вырисовывая её силуэт. Длинные пепельные волосы разметались по подушке. Тонкая белая футболка, кружевные черные трусики — я видел очертания её тела, когда она повернулась во сне. Я стоял и смотрел, как поднимается и опускается её грудь, как шевелятся ресницы. Красивая. Невыносимо красивая. До скрежета зубов, до боли в паху. Я медленно лёг рядом. Матрас прогнулся под моим весом — она не проснулась. Я провёл пальцами по её руке — кожа тёплая, гладкая, бархатная. Поднялся выше, к плечу, к шее, к лицу. Обвёл губы — мягкие, чуть приоткрытые. Провёл по ключице, спустился ниже, туда, где футболка натягивалась на груди.

Она застонала во сне — тихо, беспомощно. Я зарычал. Низко, глухо, не в силах сдержаться. Этот звук вырвался из горла вместе с желанием, которое я не мог унять. Она замерла. Ресницы дрогнули. Я навис над ней сверху, опираясь на руки, наклонился и вцепился зубами в её нижнюю губу. Её глаза распахнулись.

— Виктор?!

Она закричала — и я зажал ей рот ладонью. Она билась подо мной, пыталась оттолкнуть, но я был тяжелее, сильнее. Её кулаки колотили меня по груди, по плечам, по лицу — я терпел, улыбаясь.

— Тише, доктор, — прошептал я. — Разбудишь соседей. А мне бы не хотелось убивать кого-то сегодня. Только если придётся.

— Как ты... как ты выбрался? — прошептала она, когда я убрал руку от её рта. — Как ты нашёл меня?

Я усмехнулся.

— Виктор, ты не можешь здесь быть...

— Ты знаешь почему я здесь...

Я поцеловал её. Грубо, жадно, привычно. Её губы помнили меня — они открылись почти сразу, сдавшись ещё до того, как её разум успел возразить. Я чувствовал её вкус, её дыхание, её зубы, которые впились в мою нижнюю губу — она пыталась оттолкнуть меня поцелуем, сделать больно. Но это только подогревало.

— Я же говорил, — прорычал я, отрываясь от её рта, — я говорил тебе, что меня там держала только ты. Тебя нет — и я здесь. Я ни за что тебя не отпущу. Никогда.

— Ты психопат Виктор, самый настоящий, — прошептала она.

— Да. — Моя рука скользнула под её футболку, по животу — плоскому, тёплому, дрожащему. — Вам лучше знать, доктор.

Я спустился ниже. Пальцы нащупали край трусиков, скользнули внутрь. Она уже была влажной — от страха, от возбуждения, от того, что не могла контролировать.

— Перестань, — выдохнула она, но её бёдра уже приподнялись навстречу. — Пожалуйста...

Я ввёл в неё палец — глубоко, резко. Она вскрикнула — я поймал её стон ртом, не давая вырваться. Я добавил второй палец. Она выгнулась, вцепившись мне в плечи — не отталкивая, а держась. Её голова откинулась на подушку, волосы разметались. Глаза закрыты — она пряталась, делала вид, что этого не происходит. Что её не трахает пальцами собственный пациент, сбежавший психопат, который десять минут назад перебил пол клиники.

— Открой глаза, — приказал я.

Она не послушалась.

Я вытащил пальцы — она всхлипнула от пустоты — и навис над ней, опираясь на руки. Мои губы оказались в дюйме от её губ. Я чувствовал её дыхание — прерывистое, горячее.

— Открой глаза, — повторил я громче.

Её ресницы дрогнули. Медленно, как будто она преодолевала чудовищное сопротивление, она подняла веки. Наши взгляды встретились — два противоположных магнита, которые наконец схлестнулись. Я не мог думать ни о чём, кроме того, как сильно хотел её. Трахать, целовать. Снова. Снова. Пока она не потеряет способность сопротивляться.

Пламя, которое тлело в моей груди все эти дни, вырвалось наружу. Я вцепился в неё, как умирающий от голода, который наконец добрался до еды. Мои губы двигались по её с голодом. Я не просто целовал её — я трахал её рот своим языком. Глубоко, ритмично, имитируя то, что собирался сделать с её телом через минуту. Я захватывал её губы между зубами и кусал — достаточно сильно, чтобы она вскрикивала, и тут же зализывал боль, проводя языком. Я исследовал каждый дюйм её рта, пожирал её, поглощал. Я просунул руки под её футболку и рванул ее пополам. Ткань треснула по шву. Она осталась в одних трусиках — кружевных, чёрных, промокших насквозь. Её груди впивались в ладони как пули. Я сжал, и она выгнулась дугой, выдыхая куда-то в потолок. Она прикусила губу, отвернулась. Я взял её за подбородок, повернул обратно.

— Трахни меня, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько стыда и желания, что у меня перехватило дыхание.

Я усмехнулся. Холодно. Хищно. Я рывком стянул с неё трусики — кружево жалобно треснуло, и я отбросил лоскут куда-то в темноту. Она лежала передо мной полностью обнажённая — бледная кожа в свете уличного фонаря, следы моих зубов на шее и груди, влажная, дрожащая, готовая. Самая прекрасная вещь, которую я видел. Я встал с кровати — не спеша, давая ей насладиться видом. Стянул через голову рубашку, обнажая торс. Её глаза расширились, когда она увидела свежую рану на плече — там, где засела пуля.

— Что это? — прошептала она.

— Охрана. Выстрелили, когда я уходил. — Я провёл пальцем по ране, - Но не волнуйтесь доктор, я не чувствую боли.

Я стянул штаны, освобождая член — твёрдый, пульсирующий. Взял её за подбородок, сжал, заставляя смотреть в глаза. Я перехватил её затылок, пальцами вцепившись в волосы. Намотал пряди на кулак

— Открой рот.- приказал я.

Её губы дрогнули, приоткрылись. Я не дал ей времени на раздумья — направил член в её рот, чувствуя, как горячий, влажный язык касается головки.

Она подняла ресницы. В её глазах стояли слёзы — от стыда, от унижения, от того, что она позволяла мне это делать. Но зрачки были расширены, дыхание сбито, и я чувствовал, как её язык движется, подстраиваясь, облизывая, принимая.

— Как вам такие методы лечения доктор? — прошептал я, начиная двигаться.

Жёстко, ритмично, входя всё глубже, пока она не начала задыхаться. Её пальцы вцепились в мои бёдра. Я сжимал волосы, натягивая, направляя, контролируя каждый дюйм. Глубокие всхлипы срывались с её губ, смешиваясь со слюной, которая стекала по подбородку. Она пыталась дышать носом, хрипела, но не останавливала меня. Я кончил бы так, прямо в её рот, но я хотел большего. Я вытащил член, рывком поднял её с кровати и бросил на пол. Она вскрикнула, ударившись коленями о дерево. Перевернул её на живот, прижал лицом к холодному полу, одной рукой заломил руку за спину, второй раздвинул ноги. Моя рука легла на её затылок, вжимая щекой в паркет. Я сплюнул на пальцы, грубо растянул её, вводя один, потом два. Она вскрикнула, вцепившись ногтями в пол.

— Тише, — прошептал я, вынимая пальцы и становясь на колени позади неё. — Тише, доктор.

Я вошёл в её задницу медленно. Очень медленно. Она закричала — громко, отчаянно, в голос. Я замер, давая привыкнуть, чувствуя, как её тело сжимается вокруг меня, сопротивляется, не пускает. Потом толкнулся глубже.

— Ты когда-нибудь делала это раньше?

Она молчала, уткнувшись лицом в пол. Я схватил её за волосы, потянул вверх, заставляя выгнуть спину.

— Я спросил: кто-нибудь трахал тебя в задницу до меня?

— Нет, — прошептала она.

Я ускорился, вколачиваясь в неё жёстче, глубже, безжалостнее. Её крики стали громче — я не затыкал ей рот. Я хотел слышать. Хотел, чтобы весь чёртов город слышал, как мой доктор кричит от удовольствия. Моя рука скользнула вперёд, нашла её клитор, начала ласкать — грубо, ритмично, в такт толчкам. Она застонала. И это сводило меня с ума.

— Чувствуешь, — прошептал я, входя в неё сзади и одновременно вводя пальцы. — Чувствуешь, какая ты полная? Как я заполняю тебя везде?

Она кончила с криком — хриплым, надрывным, почти животным. Её тело содрогалось, сжимало меня. Я чувствовал, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг моих пальцев, как она дрожит подо мной, как её ногти царапают пол.

— Я же обещал тебе, — прорычал я, замедляясь, но не останавливаясь. — Обещал, что в следующий раз, когда я буду тебя трахать, ты будешь кричать на всю округу?

Я вытащил член, и она обессиленно упала на пол. Я подхватил её, поставил на ноги, поцеловал — жадно, глубоко, впиваясь зубами в её распухшие губы. Потом подхватил на руки и усадил на стол.

— Что ты... — начала она.

— Тихо.

Я раздвинул её ноги, опустился на колени. Провёл языком по её влажной, опухшей плоти. Она вскрикнула, откинувшись назад, ударившись спиной о столешницу. Я лизал её, сосал, покусывал, вводил язык внутрь, чередуя с пальцами. Она извивалась на столе, хваталась за края, сбивала посуду, которая разбивалась об пол. Я не останавливался. Она кончила ещё раз — с криком, который, наверное, разбудил соседей. Я продолжил. Она кончила снова — уже тише, слабее, почти беззвучно.

— Виктор, пожалуйста... хватит... я больше не могу...

Я улыбнулся, отрываясь от нее, поднялся. Положил ее животом на стол и снова приставил член к её заднице.

- Тебе придется немного потерпеть, - сказал я вводя в нее свой член.

Она закричала, я схватился сзади за ее шею и начал с силой вдалбливаться в нее. Стол шатался так, что казалось, он вот вот сломается... Я был почти на пике, она не замолкала и кричала все громе и громче, пока я не почувствовал сладкий оргазм, который вливался в нее до самой последней капли.

Глава 22

Он лежал позади, обнимая меня за талию. Его рука — тяжёлая, собственническая — лежала на моём животе. Пальцы переплелись с моими во сне, и этот жест — такой ненарочный, такой почти нежный — разрывал мне сердце.

Я лежала и смотрела в окно. Моя жизнь разрушена. Все мое существование — ложь. Образование, карьера, репутация — всё выстроено ими, чтобы я оказалась именно здесь, именно с ним. И единственный «нормальный» человек в моей жизни – это психопат. Убийца. Которого я люблю. Эту мысль я больше не могла отрицать. Ложь, которой я кормила себя, рухнула вчера ночью — на полу моей спальни. Я люблю его больной, невозможной, разрушительной любовью.

Мой профессиональный разум знал, что это лишь механизм привязанности, формирующийся в условиях чередования насилия и заботы. У жертв захвата развивается эмоциональная связь с психопатами как бессознательный механизм выживания. Дофаминовая зависимость и мозг цепляется за моменты близости как за наркотик. Лимбическая система, миндалевидное тело, реакция «бей или беги», которая в отсутствие выхода трансформируется в гиперактивацию центров привязанности. Я знала это. И всё равно не могла остановиться. Потому что, чёрт возьми, когда он смотрит на меня своими синими глазами - мне плевать на диагнозы. Я хочу быть его.

Я осторожно повернула голову. Он спал — лицо расслабленное, почти беззащитное. Белые волосы разметались по подушке, на щеке — след от моих ногтей. Шрам на плече, вчерашняя рана. Губы чуть приоткрыты. Красивый.

Сегодня прилетает Маркус. Вчера Дилон сказал, что они с кузеном Маркуса и его женой из ФБР смогут нам помочь. Встреча назначена на десять утра в офисе Дилона. Чёрт. На часах уже восемь. Мне нужно идти. Я медленно, миллиметр за миллиметром, выскользнула из его объятий. Он дёрнулся во сне — рука скользнула по простыне, нащупывая меня, — но потом замер, перевернулся на спину и снова задышал ровно.

Я оделась — джинсы, свитер, кроссовки. Волосы собрала в пучок. На тумбочке нашла ручку и листок бумаги.

«Виктор. Я ушла ненадолго. Встреча с теми, кто может нам помочь. Не ищи меня — я вернусь сама. Не выходи из дома. Тебя ищут. Анна.»

Я положила записку под его руку. Постояла секунду, глядя на него — спящего, уязвимого, совсем не страшного. Провела пальцами по его щеке, убрала прядь с лица. Он вздохнул во сне и потянулся ко мне, но я уже отстранилась.

Город встретил меня пустыми улицами и непривычной тишиной. Я остановилась на парковке у стеклянного здания, заглушила двигатель, но не выходила. Сидела, вцепившись в руль, и смотрела на отражение неба в панорамных окнах седьмого этажа. Я вылезла из машины, захлопнула дверь, подошла к стеклянным дверям бизнес-центра. Турникет, охранник, который лениво мазнул по мне взглядом и кивнул, пропуская. Седьмой этаж. Коридор с серыми стенами и хромированными дверями.

Я постучала. Секунда — дверь открылась.

— Заходи, — сказал Дилон, отступая вглубь кабинета. — Маркус с Сарой будут с минуты на минуту.

Я вошла. Кабинет был просторным — стены в тёмном дереве, стеллажи с папками, стол из массива дуба. Дилон указал на кожаное кресло. Я села, положила руки на колени, сжала их в замок.

— Маркус не сразу поверил, — сказал Дилон, садясь напротив. Он взял со стола чашку с чёрным кофе, сделал глоток, поморщился.

Дверь открылась.

Маркус вошёл первым — высокий, подтянутый, в тёмно-синем пальто, из-под которого виднелся воротник дорогой рубашки. За ним — женщина. Лет тридцать пять, плюс-минус. Светлые волосы, собранные в низкий хвост, серые. Одета просто: тёмные джинсы, джемпер, лёгкий плащ. Никаких знаков отличия, никаких корочек. Но в ней чувствовалась та самая породная жёсткость, которая бывает у оперативников с большим стажем — внешне спокойна, а внутри — пружина.

— Доктор Миллер? — она протянула руку. — Сара Олсен. Специальный агент ФБР.

Я пожала её ладонь — крепкое, сухое рукопожатие.

— Вы не похожи на агента, — сказала я.

— Это комплимент, — она чуть улыбнулась и села на диван, жестом приглашая Маркуса сесть рядом. — Я работаю в отделе по расследованию преступлений против человечности. Международный отдел. Обычно я занимаюсь сбежавшими военными преступниками и геноцидом.

— Обычно?

— Обычно, — повторила она, открывая папку, которую держала в руках. — Но когда мой муж сказал, что в калифорнийской психиатрической клинике обнаружен возможный свидетель преступлений, связанных с нацистскими учёными, я заинтересовалась. Это моя специализация.

Она разложила на столе бумаги — листов тридцать, не меньше. Фотографии, копии документов, какие-то выписки, схемы. Я смотрела на эти бумаги, как смотрит пациент на результаты МРТ, боясь прочитать самое страшное.

— Что вы нашли? — спросила я.

Сара и Дилон переглянулись. Маркус молчал, но я видела, как побелели его костяшки — он сжимал край кресла.

— Начнём издалека, — сказала Сара спокойно. — Вы слышали об операции «Скрепка»?

— Это когда американцы вывезли нацистских учёных после войны, — ответила я.

— Да. Но мало кто знает, что вывезли не только авиаинженеров и ракетчиков. Вывезли и медиков. Тех, кто работал над программами евгеники и расовой гигиены. Тех, кто ставил эксперименты на заключённых концлагерей. Их отмыли, дали новые имена, спонсировали новые лаборатории. Многие из них осели на юге — в Аризоне, Нью-Мексико, Калифорнии. — Она достала одну из фотографий — чёрно-белый снимок, на котором группа мужчин в белых халатах стояла у входа в здание с колоннами. — Вот этот человек — доктор Курт Бломе. Фармаколог из Дахау. Тот самый, который создал препарат D-IX — коктейль для подавления страха. Он был вывезен в США в 1949 году. Работал на фармацевтическую корпорацию «Пфайзер». А его правнук, Джонатан Бломе, сегодня работает в клинике доктора Кейта его ассистентом. Думаю, что вы с ним знакомы...

Меня затрясло.

— А вот этот — профессор Эрнст Рюдин. Директор Немецкого исследовательского института психиатрии в Мюнхене. Именно он разработал теорию «фильтров мозга», которая легла в основу проекта «Аркадия». Его внук, Генрих Рюдин, до недавнего времени возглавлял отдел неврологии в Pacific Clinics, где лежал Марк Ридли. — Сара отложила фотографию, взяла следующую. — У каждого из этих людей были дети, внуки, правнуки. Они не порвали с традициями своих предков. Они просто приспособились. Наняли юристов, инвесторов, выстроили целую сеть подставных фондов и клиник. И продолжали эксперименты. При поддержке больших корпораций.

— Проект «Аркадия», — сказала я.

— Да. — Сара кивнула. — Мы знаем о нём давно, но не могли подобраться — слишком хорошая юридическая защита, слишком много связей в правительстве. Люди, которые финансируют этот проект, имеют доступ к сенаторам, к агентам, к судьям. Каждый раз, когда мы приближались, нужные документы исчезали из архивов, а свидетели — умирали. Или сходили с ума.

— Как Ридли.

— Как Ридли, — подтвердила Сара. — Он был важен для них не как свидетель, а как носитель информации. Врачи в Pacific Clinics целенаправленно подавляли его психику, чтобы он перестал помнить. Когда это не сработало, его перевели в другое место, где скорее всего с ним покончили...

— Вы думаете, он мертв?

— Я думаю, что он был их маленькой проблемой, которая могла перерасти и кстати в итоге переросла в большую. — Сара замолчала, давая мне переварить информацию.

Маркус заговорил:

— Анна, твоя мать...

— Я знаю. — Я перебила его, потому что не могла слушать. Не могла смотреть, как он подбирает слова, чтобы разбить меня окончательно. — Скажи это прямо. Моя мать была среди них. Моя мать — часть этого проекта.

— Да, — сказала Сара. — Твоя мать, Вирджиния Миллер, в девичестве Кёниг. Её отец, Фридрих Кёниг, был протеже Эрнста Рюдина. В конце восьмидесятых Вирджиния работала в Мюнхене, в Институте кайзера Вильгельма — том самом, где Рюдин и его команда создавали теорию «фильтров». Она была молода, талантлива, амбициозна. И она заразилась.

— Чем заразилась?

— Вирусом. Тем самым, который создал Бломе. Но уже третье поколение «Аркадии» — живой переносчик препарата на основе ретровируса. Он распространялся через кровь, через биологические жидкости. По неосторожности вирус попал в её кровоток.

Я сжала руки так, что ногти впились в ладони до крови.

— Вирус начал размножаться. У неё была высокая температура, судороги, помутнение рассудка. Но ей повезло — ученые смогли остановить дальнейшее развитие. Вирус был подавлен, не активировался. Почти. Но к тому моменту она уже была беременна. Тобой.

В комнате стало тихо. Я слышала только стук собственного сердца.

Сара продолжала:

— Ты родилась с иммунитетом к этому вирусу, Анна. Не просто так — твой организм, начавший формироваться в тот момент, когда вирус был в крови матери, создал естественную защиту. Это редчайший генетический феномен. И это сделало тебя ценной. Очень ценной.

— Объект № 7, — прошептала я.

Сара достала последнюю бумагу — старый, пожелтевший бланк с немецким штампом.

— Семь детей. Некоторые умерли в детстве — болезни, несчастные случаи, или их просто убили, когда стало понятно, что иммунитет нестойкий. Выжили только двое. Твоя семья была в списке. — Сара подошла ко мне, села на подлокотник кресла, тихо сказала: — И отец Виктора был в этом списке, Анна. Потому что он участвовал в проекте с самого начала. Он привёз сына из Германии, когда Виктору было шесть, и начал эксперименты на нём. Он создал из него сверхчеловека.

Я сидела, глядя в пустоту. Глаза сухие — слёзы кончились, выгорели, испарились под тяжестью всего этого.

— Виктор и я, — медленно сказала я. — Мы разные стороны одного эксперимента.

— Да. — Сара кивнула. — Вы — две стороны одного замысла. Виктор — результат вмешательства. Ты — результат естественной защиты.

— И что теперь? — спросила я.

Дилон встал из-за стола. Подошёл к окну, засунул руки в карманы, посмотрел на улицу — пустую, серую, с редкими прохожими, которые торопились по своим делам, не подозревая, что на седьмом этаже решается судьба.

— Теперь нам нужно решить, что делать с этой информацией, — сказал он, не оборачиваясь. — Сара, какой статус у расследования?

Сара сложила руки на коленях.

— Сейчас проект «Аркадия» официально не существует. Нет компаний с таким названием, нет контрактов, нет лабораторий, которые значились бы в реестрах. Всё ушло в подполье — частные дома, арендованные склады, подвалы клиник вроде той, где работает Хилл. Мы знаем, что они продолжают опыты. Два года назад в Аризоне пропал ребёнок из приюта с наследственным нейродегенеративным заболеванием.

— А Кейт? — спросила я. — Мой начальник. Он в курсе?

— Кейт — координатор. — Сара достала ещё одну фотографию — доктор Кейт в компании пожилого мужчины с орлиным профилем. — Это Йозеф Менгеле. Фотография сделана в Южной Америке в конце шестидесятых.

Я смотрела на снимок. Кейт был молод — лет двадцать. В руке — бокал. Улыбается. Рядом — человек, которого называли «Ангелом смерти».

— Кейт знал. Кейт был волонтёром. Отец Кейта тоже участвовал в операции «Скрепка». Он привёз сына в эту страну, обучил, подготовил. Кейт получил клинику в наследство. Кейт— просто менеджер. Очень хороший.

— И он всё это знал про Виктора. С самого начала.

— С самого начала, — подтвердила Сара. — Он ждал, когда Виктор проявит себя. Когда ты проявишь себя. Вы оба — важные элементы пазла.

— Мы подопытные крысы, — прошептала я.

— Нет. — Сара взяла меня за руку. — Вы — свидетели. И вы можете помочь нам закрыть этот проект навсегда.

Я смотрела на её серые глаза. Потом на бумаги. На фотографию матери, которую она положила сверху — Вирджиния в молодости, в белом халате, на фоне лаборатории с колбами и пробирками.

—У нас есть доступ к части архива — федералы, с которыми я работаю, согласились рассекретить материалы по запросу. Но времени мало. Кейт в бегах, но он не дурак. Он знает, что Виктор сбежал. Он знает, что ты обо всем в курсе.

Сара встала, подошла к столу, разложила карту.

— Вот здесь, по нашим данным, находится одна из действующих лабораторий. В Монтерее, в старом военном госпитале, который давно списан, но до сих пор принадлежит военным. Кто там работает — неизвестно. Но снабжение идёт через те же подставные фирмы, что финансировали лабораторию в Лос-Гатосе.

— Но это не то, что я предлагаю делать в первую очередь, — сказала она, глядя на меня в упор. — Анна, у меня есть для вас другое предложение. Более безопасное. По крайней мере, на первом этапе.

Я нахмурилась.

— Какое?

— Программа защиты свидетелей. Федеральная. Та, что работает под эгидой Министерства юстиции. У нас в отделе есть своя квота для особо важных свидетелей по делам о преступлениях против человечности. Вы и Виктор — идеальные кандидаты. Вы — очевидец, обладающий уникальной информацией о проекте «Аркадия» и его связях в медицинском сообществе. Он — главное доказательство того, что эксперименты были не только спланированы, но и успешно проведены.

— Вы предлагаете нам спрятаться? — переспросила я.

— Я предлагаю вам сохранить жизнь. — Сара наклонилась вперёд, её серые глаза впились в меня. — Анна, вы понимаете, что происходит? Ваши родители, Кейт, вся эта сеть — они уже знают, что Виктор сбежал. Знают, что мы встречались. У нас очень мало времени, прежде чем они начнут действовать. Если мы спрячем вас сейчас — у нас будет шанс собрать достаточно доказательств, чтобы арестовать их всех. Если нет — они убьют вас. Или сделают так, что вы исчезнете навсегда, как Ридли.

Маркус положил мне руку на плечо и сказал:

— Сара права. У них длинные руки. Очень длинные. Они могут очень быстро добраться до твоей шеи, а Эрика мне просто не просит того, что я не спас ее самую близкую подругу девства, - сказал он улыбаясь.

— А потом? — спросила я. — После того, как вы спрячете нас? Что будет с Виктором? Суд? Тюрьма? Смертельная казнь? Он убил тридцать человек, Сара.

Сара помолчала. Потом сказала тихо:

— Мы можем договориться. С учётом того, что он сам стал жертвой преступного эксперимента, что он действовал в состоянии аффекта, что его психика была изменена насильственным путём... есть шанс на смягчение приговора. Психиатрическая клиника закрытого типа, возможно, условно-досрочное освобождение через несколько лет. Я не обещаю, что он выйдет на свободу. Но я обещаю, что он не сгниёт в камере смертников.

Я слушала её и чувствовала, как внутри меня разрывается что-то очень важное.

— Я знаю где он, я могу попробовать поговорить с ним и убедить, — сказала я. — Я не могу решать за него. И я не могу привести его сюда, как мешок с картошкой. Он не доверяет никому.

— Анна, — Дилон встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо, — ты понимаешь, что он опасен? Что он может причинить тебе вред?

— Нет, — ответила я твёрдо. — Не может.

Сара покачала головой.

— Я не могу рисковать единственным свидетелем, который может дать показания против всей этой сети. Если вы пойдёте к нему одна, а он откажется... или, что хуже, убьёт вас... я подведу всё расследование и своих коллег, которые решились на это дело.

— Он не убьёт меня, — повторила я. — Я знаю это. И вы должны мне поверить, потому что другого способа нет. Вы не можете подойти к нему с оружием и прицелом — он перебьёт всех ваших людей. Это я гарантирую. Психотропные препараты на него не действуют. Боли он не чувствует.

В комнате повисла тишина. Дилон отошёл к окну. Сара смотрела на меня.

— Сколько тебе нужно времени? — спросила она наконец.

— До вечера. Я приду к нему, объясню, подготовлю. В шесть часов мы будем здесь, в кабинете Дилона. И вы оформите всё, что нужно для программы защиты.

— А если он откажется?

— Он не откажется, — сказала я, хотя внутри всё сжалось от неуверенности.

Сара тяжело вздохнула, взяла со стола планшет, что-то набрала, потом подняла глаза.

— Хорошо. Я доверяю тебе, Анна. Но помни: ставки слишком высоки. Не только твоя жизнь — жизни десятков других свидетелей, которые могут выступить после вас. Если Виктор не согласится, мы будем вынуждены действовать по-другому. И это будет не так гуманно.

— Я поняла.

— Тогда договорились. В шесть вечера здесь. Я подготовлю документы, вызову транспорт. Уедете сегодня ночью. Место назначения узнаете по прибытии — так безопаснее.

Я встала. Дилон проводил меня до двери.

— Анна, — сказал он, задерживая мою руку, — будь осторожна. Он не такой, как мы. Он не умеет чувствовать по-человечески. Если ты сделаешь что-то не так...

— Я знаю, — перебила я. — Я психиатр, Дилон. Я знаю, с кем имею дело. Но я не брошу его.

Я вышла в коридор, спустилась на лифте, выдохнула свежий воздух, который ещё не успел прогреться после ночного дождя.

Глава 23

Я припарковалась у дома, заглушила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на знакомый фасад. Мой дом. Моя крепость. Место, где я пряталась от всего мира, когда оно становилось невыносимым. Теперь здесь прятался Виктор.

Внутри теплело при мысли, что он там, ждёт меня. Что вот вот я увижу его синие глаза и услышу его голос. Я улыбнулась, вылезла из машины, подошла к крыльцу. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком.

— Виктор? — позвала я, переступая порог. — Я вернулась.

Тишина. Я замерла в прихожей, сжимая в руке ключи.

— Виктор? — повторила громче.

Ничего. Я прошла на кухню — пусто. На плите стояла кружка с остывшим кофе, рядом — записка, которую я оставила утром. Она лежала на том же месте, где я её положила.

Он не видел её? Или видел, но ушёл до того, как я вернулась?

Паника начала подниматься откуда-то из живота, сжимая горло холодными пальцами. Я прошла в спальню — кровать пуста.

— Виктор! — крикнула я уже в голос, и мой голос разбился о стены, не найдя ответа.

В гостиной было темно — шторы задёрнуты, свет не горел. Я шагнула туда, нащупывая выключатель.

— Виктор, если это шутка, то...

Свет вспыхнул. Яркий, режущий глаза. И я увидела их.

Мои родители сидели на кожаном диване — чинно, как на приёме. Мать — справа, отец — слева. Между ними на журнальном столике стоял графин с коньяком и два бокала. Они выглядели так, будто пришли в гости. Только гости не врываются в чужой дом без приглашения.

Вирджиния Миллер, моя мать, — седоволосая женщина, с идеальной осанкой и дорогим маникюром. Она всегда выглядела на десять лет моложе своего возраста — спасибо пластической хирургии и хорошей генетике. Но сегодня я заметила то, чего не замечала раньше. Холод в её голубых глазах. Твёрдую линию губ, которая никогда не дрожала. Руки, сложенные на коленях — белые, ухоженные.

Алекс Миллер, мой отец, — высокий, подтянутый мужчина с густыми седыми волосами, зачёсанными назад. В молодости он был красавцем — я видела фотографии. Сейчас его лицо покрывала тонкая сетка морщин. Он смотрел на меня без улыбки. Без любви.

— Здравствуй, Анна, — сказала мать. Её голос был ровным, как у оператора на автоответчике.

Я стояла в дверях гостиной, вцепившись в косяк, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Где Виктор? — спросила я. Голос дрожал, но я старалась не показывать страха.

— Ты нам не рада дорогая? — отец усмехнулся — сухо, без тени веселья. — Мы не виделись... сколько? Три месяца? Ты не звонила, не писала. Мы волновались.

— Вы волновались? — ярость поднималась, заливая лицо краской гнева.

Мать и отец переглянулись.

— Мы разочарованы, Анна, — сказал отец. — Очень разочарованы.

Я рассмеялась — нервно, истерично.

— Вы разочарованы? Вы превратили меня в лабораторную крысу. Вы растили меня, чтобы я стала частью вашего чудовищного проекта. Вы привели меня к Кейту, чтобы я...

— Чтобы ты завершила эксперимент, — перебила мать. — Который ты, кстати, сама и разрушила.

Она встала, подошла ко мне почти вплотную. Запах её духов — тот самый, из детства — ударил в нос, и меня затошнило.

— Виктор должен был оставаться в клинике. Ты должна была продолжать сессии. Наблюдение, анализы, документирование его поведения в контролируемых условиях — вот твоя задача. Но ты... нарушила протокол, он сбежал, а теперь ещё и снюхалась с федералами за нашей спиной.

—Мы заботились о тебе, Анна. Всю жизнь. Ты никогда ни в чём не нуждалась. Хорошее образование, лучшие клиники, связи, деньги — всё это благодаря нам. И мы просили взамен так мало. Всего лишь... быть частью великого дела. – продолжил отец.

— Великого дела? — я смотрела на них, и слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. — Вы сраные нацисты. Вы ставили опыты на детях. Вы убили десятки, сотни людей, и теперь говорите мне о «великом деле»?

— Ты ничего не понимаешь, — отец повысил голос. Впервые за всю жизнь я слышала в нём злость. — Это наука, Анна. Эволюция. Мы создаём новую расу — сильную, бесстрашную, свободную от слабостей, которые губят человечество. Страх, боль, сомнения — всё это пережитки прошлого. Виктор — доказательство того, что мы на правильном пути. Почти совершенный образец. Но ты... ты — ещё более ценная. Твой иммунитет, твоя генетическая устойчивость к вирусу — это ключ к следующему этапу.

— Какому этапу? — прошептала я.

Вирджиния улыбнулась.

— Ребёнок, Анна. Ребёнок от тебя и Виктора. Генетический материал двух уникальных особей — искусственно созданной и естественно защищённой — должен дать третью, совершенную форму. Мы планировали это с самого начала. Наблюдение, сессии, сближение — всё было рассчитано.

Я стояла, глядя на них — на своих родителей, на людей, которые кормили меня, одевали, учили, целовали перед сном — и понимала, что они никогда меня не любили. Я была для них инкубатором. Сосудом. Экспериментом. Я больше не узнавала в них тех любящих меня людей, которые возили меня на море и покупали самые лучшие игрушки, смотрели со мной фильмы и смеялись над комедией. Это все было ложью, а они были прекрасными актерами...

— Вы... чудовища, — прошептала я. — Настоящие монстры. Не Виктор. Вы.

— Может быть, — пожал плечами отец. — Но таков путь прогресса. Ты не видела того, что видели мы. Ты не знаешь, какой ценой достаются открытия, спасающие миллионы. Наши эксперименты с Виктором позволят однажды победить нейродегенеративные болезни, PTSD, панические расстройства. Мы на пороге новой эры, Анна.

Я вытерла слёзы.

— Где Виктор?

— Мы хотели спросить у тебя, — сказала мать, и в её голосе прозвучала нотка раздражения. — Когда мы пришли, его здесь не было. Мы нашли твою записку на кухне, адресованную ему...

Я выдохнула. С облегчением, которое тут же сменилось ужасом. Он ушел еще до их прихода... Это хорошо, но что с ним будет дальше? Куда он пошел?

— Я не знаю где он, даже если бы знала, то не сказала бы...

Я попятилась к выходу, но отец оказался быстрее. Он перехватил меня за руку, сжал запястье стальными пальцами. Боль пронзила руку.

— Не сопротивляйся, Анна, — сказал он спокойно. — Мы не хотим причинять тебе боль.

— Как же,— выплюнула я, дёргаясь.

Отец вздохнул, покачал головой. Из кармана пиджака он достал маленький шприц — прозрачная жидкость блеснула под светом.

— Извини, дорогая. Так будет лучше.

Я закричала. Ударила его свободной рукой, попала в плечо, царапнула лицо. Но мать подошла сзади и схватила меня за волосы, дёрнула назад. Я потеряла равновесие, упала на колени. Отец наклонился, игла вошла в шею — резко, глубоко.

— Это просто снотворное, — услышала я его голос, как сквозь вату.

Я очнулась от холода. Я лежала на жёсткой койке, обтянутой белой простынёй. Комната была маленькой, без окон, с мягкими стенами — такими же, как в палате Виктора. Мои руки были скрещены на груди и зафиксированы в смирительной рубашке — плотная брезентовая ткань с длинными рукавами, завязанными сзади. Ноги тоже привязаны — широкими брезентовыми ремнями к койке. Я не могла пошевелиться. Только голову поворачивать. И когда я повернула голову, я увидела его.

Доктор Кейт сидел напротив, в кресле для посетителей, закинув ногу на ногу. В руке — чашка кофе. На лице радостная улыбка.

— С пробуждением, доктор Миллер, — сказал он..

Я попыталась закричать — но из горла вырвался только хрип. Рот пересох, губы слиплись.

— Не тратьте силы, — Кейт сделал глоток, поставил чашку на столик. — Вы здесь уже шесть часов. Снотворное было сильным.

— Где... я? — прошептала я.

— В клинике. Не беспокойтесь — не в той, где вы работали. В другой. Которая не значится ни в каких реестрах. Своя, так сказать, лаборатория. — Он улыбнулся. — Здесь уютно, правда?

Я дёрнулась в рубашке — бесполезно.

— Виктор...

— Ах да, ваш сбежавший психопат. — Кейт вздохнул. — Мы его ищем. Объявлен в федеральный розыск. Сбежал из клиники, убил охранников. Обычный опасный преступник. Никто не знает, что он... особенный. Ваши родители позаботились об этом.

Я смотрела на него и чувствовала, как ненависть заливает всё внутри.

— Вы сгниёте в аду, Кейт.

— Возможно, — он встал, подошёл к моей койке, наклонился. Его лицо было в сантиметре от моего. — Но сначала я закончу начатое. Вашими стараниями, кстати. Если бы вы не влюбились в этот ходячий эксперимент- у нас ничего бы не вышло. Поздравляю вас... Вы беременны доктор Анна.

Он выпрямился, поправил халат.

— Отдыхайте, доктор Миллер. Завтра начнём процедуры. Первая — полное медицинское обследование. Вам предстоит стать матерью. Сознательно или нет — неважно. У нас есть достаточно времени и возможностей, чтобы убедить вас.

Он вышел. Дверь за ним закрылась с металлическим лязгом.