Глава 1. Архипелаг Безумия: Истоки советской карательной психиатрии

Зарождение идеи: от Дзержинского до Вышинского

Хотя пик использования психиатрии в политических целях пришелся на 1960–1980-е годы, фундамент этой системы был заложен задолго до этого. Сама идея использовать медицину для изоляции политических оппонентов не была изобретением зрелого социализма; она органично вытекала из большевистской доктрины, не допускавшей оппозиции в принципе. Если человек выступает против самого справедливого и прогрессивного строя в истории человечества, он либо враг, либо сумасшедший. Если диссидента было невозможно судить как врага из-за отсутствия состава преступления или из-за нежелательного международного резонанса, остается только второй вариант.

В условиях тоталитарного государства, которое искусственно поддерживало иллюзию свободного общества с верховенством закона, вынесение психиатрического диагноза позволяло властям избегать гласных судебных процессов над инакомыслящими, отправляя их в психиатрические больницы бессрочно и тем самым уходя от необходимости признавать наличие политических заключенных.

Термин «карательная психиатрия» и его определение принадлежат известному советскому диссиденту и правозащитнику Александру Подрабинеку, автору книги «Карательная медицина». Подрабинек определял карательную медицину как «орудие борьбы с инакомыслящими, которых невозможно репрессировать на основании закона за то, что они мыслят иначе, чем это предписано». В этой системе психиатрический диагноз становился, по сути, осуществлением социальной власти.

Корни проблемы злоупотребления психиатрией уходят глубоко в отношение и подготовку советских психиатров, а также в роль, которую психиатрия играла в советском обществе. Уже в первые годы существования СССР были зафиксированы единичные попытки использовать психиатрию в политических целях.

Истоки проблемы злоупотребления психиатрией уходят гораздо глубже — в саму систему подготовки советских специалистов и в то значение, которое психиатрия занимала в структуре советского общества. Уже в первые годы после установления советской власти появились отдельные, но показательные случаи, когда психиатрические методы и диагнозы начинали применяться не ради помощи больным, а как инструмент решения политических задач — средство дискредитации оппонентов, изоляции инакомыслящих и поддержания видимости «нормальности» новой идеологической реальности.

Одним из первых документально зафиксированных примеров стала история лидера партии левых эсеров Марии Спиридоновой. После ряда арестов и ссылок, в 1921 году, председатель ВЧК Феликс Дзержинский столкнулся с дилеммой: казнить известную на Западе революционерку было политически невыгодно, но и оставлять на свободе — опасно. Решение было найдено в плоскости медицины. В архивах бывшего КГБ СССР сохранилась записка Дзержинского, датированная 19 апреля 1921 года, своему подчиненному Самсонову:

«Нужно сговориться с Обухом и Семашко (организаторами советского здравоохранения), чтобы Спиридонову поместить в психиатрический лечебный дом, но с тем, чтобы оттуда она не могла убежать или быть похищенной... Санаторий должен быть таков, чтобы и по техническим условиям оттуда было бы трудно убежать. Когда найдете такое помещение и набросаете конкретный план — доложите мне».

Приказ был исполнен. Спиридонову поместили в Пречистенскую психиатрическую больницу, где известный психиатр Петр Ганнушкин диагностировал у нее «истерический психоз». Так, 19 апреля 1921 года — дата записки Дзержинского — стало символическим днем рождения советской карательной психиатрии.

В 1930-е годы, с началом Большого террора, эта практика из единичных случаев начала превращаться в элемент системы. По инициативе генерального прокурора Андрея Вышинского были созданы первые специальные (тюремные) психиатрические больницы (СПБ), находившиеся в ведении НКВД. Первым таким учреждением стала Казанская ТПБ, открытая в 1935 году. Туда свозили как действительно больных заключенных, так и абсолютно здоровых людей, осужденных по 58-й статье УК РСФСР («контрреволюционная деятельность»). Условия содержания в таких больницах были невыносимыми: заключенные находились под надзором сотрудников НКВД, а врачи зачастую сами были офицерами госбезопасности.

Идеологической основой для репрессий служил государственный атеизм. В материалистической картине мира, где религия считалась «опиумом для народа» и пережитком прошлого, сама по себе глубокая религиозность, особенно у образованного человека, могла рассматриваться как отклонение от нормы, как форма психического расстройства. Вера в Бога противоречила «научному» мировоззрению и, следовательно, требовала «коррекции». Этот подход создавал идеальные условия для использования психиатрии против верующих. Любые проявления религиозного инакомыслия — отказ от службы в армии по соображениям совести, распространение религиозной литературы, создание общин — легко интерпретировались не как акт свободной воли, а как симптом болезни.

Ключевой идеологический перелом, открывший дорогу масштабным злоупотреблениям в советской психиатрии, произошёл в октябре 1951 года. Тогда в Москве состоялась так называемая «Объединённая сессия» Академии медицинских наук СССР и Правления Всесоюзного неврологического и психиатрического общества — мероприятие, официально посвящённое «наследию Ивана Павлова». На деле же сессия стала показательной расправой, тщательно инсценированной в духе позднесталинских идеологических кампаний. Под лозунгами защиты «чистоты павловского учения» партийная верхушка устроила публичное унижение ведущих представителей советской нейронауки — Моисея Гуревича, Григория Сухарева, Василия Гиляровского и других учёных, обвинённых в «антипавловской», «анти-марксистской», «идеалистической» и «реакционной» науке. Формально — это была научная дискуссия, фактически — политический суд, целью которого стало подчинение психиатрии идеологическому диктату и уничтожение любого следа научной самостоятельности.

После этой сессии психиатрия окончательно перестала быть медицинской дисциплиной в западном понимании — она превратилась в инструмент государственного контроля над мышлением. С этого момента диагноз становился не столько медицинским, сколько политическим приговором. Психиатр, в идеале — врач, призванный лечить душу, теперь превращался в чиновника с белым халатом, выполняющего идеологический заказ.

К середине 1950-х годов была сформирована юридическая база для репрессивной психиатрии. В июле 1954 года была принята «Инструкция о порядке применения принудительного лечения и других мер медицинского характера в отношении психически больных, совершивших преступление».

Надежда на перемены появилась лишь спустя несколько лет, когда после смерти Сталина начали вскрываться многочисленные злоупотребления. В 1955 году диссидент Сергей Писарев, сам пострадавший от репрессий в рамках так называемого «дела врачей», решился поднять вопрос о политическом использовании психиатрии. Его обращения и доклады в партийные органы вызвали резонанс: комиссия ЦК КПСС была вынуждена признать, что практика постановки ложных диагнозов психически здоровым людям действительно существовала. В результате расследования сотни незаконно госпитализированных были освобождены, казалось — наступает долгожданное очищение системы.

Но эта надежда оказалась иллюзией. Уже к концу десятилетия многие из тех, кто нес прямую ответственность за репрессии под видом лечения, вновь заняли свои прежние должности. Карательная машина лишь притормозила, но не остановилась. Госпитализации «по разнарядке» возобновились, психиатрические больницы снова наполнились людьми, чья единственная «патология» заключалась в несогласии с линией партии.

Так советская психиатрия окончательно закрепила за собой репутацию не медицинского, а карательного института — тихого, но безотказного инструмента идеологического террора, в котором вместо пуль использовали диагнозы, вместо тюремных решёток — двери психиатрических палат, через которые не видно выхода.

Палаты множились быстрее, чем строились дома. Пока страна поднимала целину и запускала спутники, в тени официальных побед росла и другая сеть — сеть психиатрических больниц, где под видом заботы о «психическом здоровье нации» создавался механизм идеологической изоляции.

Если в 1935 году в СССР насчитывалось всего 102 психиатрических стационара, то к середине 1950-х их число удвоилось — почти 200 учреждений, а количество коек выросло с 33 до 116 тысяч. Вместе с ними расширялась и скрытая инфраструктура репрессий: тюремные больницы, спецотделения, закрытые отделы при НКВД и МВД.

В самом же сердце этой системы, в Москве, формировался её главный орган — Институт имени Сербского, превращённый из научного центра в бюрократический конвейер по производству «диагнозов» для тех, кто позволял себе думать иначе. Именно там решалась судьба тех, кого режим объявлял безумцами — не за галлюцинации, а за убеждения.

Всесоюзный научно-исследовательский институт общей и судебной психиатрии имени профессора В. П. Сербского был основан в 1921 году на базе бывшей Пречистенской больницы для заключенных. Изначально его задачей была разработка научных основ судебной психиатрии и проведение наиболее сложных экспертиз. Однако очень скоро институт стал выполнять и политические заказы.

В Сербском институте проходили экспертизу практически все известные диссиденты.

Институт Сербского негласно называли «вратами ада». Попадание туда означало, что следующим шагом, скорее всего, станет бессрочное принудительное лечение в специальных психиатрических больницах (СПБ), контролируемых МВД СССР.

Уже с середины 1930-х годов институт превратился в монопольный и абсолютно бесконтрольный орган, куда для проведения судебно-психиатрической экспертизы (СПЭ) направляли всех, кто проходил по «наиболее важным делам», то есть по делам, которые вели органы госбезопасности. В 1938 году в структуре института было создано специальное отделение для подследственных по 58-й статье. Формально находясь в ведении Наркомата здравоохранения, институт и особенно его «политическое» отделение фактически управлялись НКВД.

Этот незаконный альянс был закреплен официально. Инструкция от 17 февраля 1940 года, подписанная наркоматами юстиции, здравоохранения, внутренних дел и Прокуратурой СССР, не только закрепляла за Институтом Сербского монополию на методическое руководство всей судебно-психиатрической экспертизой в стране, но и предусматривала прямое участие представителя следственных органов в освидетельствовании. Участие адвоката при этом не предполагалось.

В результате экспертиза превратилась в фарс. Комиссии зачастую руководствовались не состоянием пациента, а «рекомендациями» следователя. Если в Институте Сербского обвиняемый признавался невменяемым (экскульпированным), он направлялся на принудительное лечение «до полного выздоровления». Принудительное лечение в СПБ не имело срока, и решение о «выздоровлении» зависело исключительно от врачей, которые, по сути, выполняли оперативно-следственные функции. СПБ (такие как Черняховская, Днепропетровская, Казанская, Орловская и Сычевская) находились в ведении МВД и были юридически и фактически бесконтрольны со стороны широкого врачебного сообщества.

В справке комиссии партийного контроля при ЦК КПСС, которая в 1955-1956 годах проводила проверку института, прямо говорилось:

«В Институте установилась порочная практика, когда из состава судебно-психиатрической комиссии исключались врачи, мнение которых расходилось с большинством членов комиссии... Психическое состояние подэкспертных, как правило, не влияло на выводы комиссии, которая часто руководствовалась "рекомендациями" следственных органов».

Та же проверка выявила многочисленные факты злоупотреблений, низкое качество экспертиз и подтвердила «незаконный альянс психиатров института с органами государственной безопасности». Однако результаты этой проверки были засекречены, а члены комиссии, осмелившиеся вскрыть правду, подверглись административным гонениям. Система защитила себя.

С конца 1950-х, в период хрущевской «оттепели», когда прямое сталинское насилие стало неприемлемым, карательная психиатрия стала для власти еще более удобным инструментом. Она позволяла бороться с растущим инакомыслием, не создавая громких политических процессов и избегая появления официальных «политзаключенных». Человека просто объявляли больным и отправляли на принудительное лечение. Институт им. Сербского стал главным «научным» центром, который обслуживал этот вид репрессий, маскируя политический террор под гуманную медицинскую процедуру. Его четвертое отделение, где проводились экспертизы диссидентов, стало настоящим символом карательной психиатрии. Именно здесь ковались диагнозы, ломавшие судьбы тысяч людей.

Любая система держится на людях. У советской карательной психиатрии были свои идеологи, теоретики и администраторы — люди, которые своим авторитетом и властью обеспечивали ее бесперебойную работу. Двумя ключевыми фигурами, чьи имена неразрывно связаны с этой позорной страницей истории, стали академики Андрей Снежневский и Георгий Морозов.

Андрей Владимирович Снежневский (1904–1987)

Андрей Снежневский был одной из самых влиятельных и противоречивых фигур в советской психиатрии. Талантливый клиницист, основатель мощной научной школы, академик, Герой Социалистического Труда, он обладал непререкаемым авторитетом. Темный гений своего времени. В 1950–1951 годах он недолго возглавлял Институт им. Сербского, а с 1962 по 1987 год был директором Института психиатрии Академии медицинских наук СССР.

Главный и самый зловещий «вклад» Снежневского в карательную психиатрию — это разработка и догматизация концепции «вялотекущей шизофрении». Сама идея о стертых, непсихотических формах шизофрении не была новой, но именно московская школа Снежневского превратила ее в универсальный инструмент для репрессий.

Удобство этого диагноза заключалось в его чрезвычайной расплывчатости. Он позволял находить признаки тяжелого душевного недуга у людей, не имевших никаких классических симптомов — ни бреда, ни галлюцинаций. Вместо этого симптомами объявлялись такие черты личности и поведения, как «борьба за правду», «реформаторские идеи», «философская интоксикация», настойчивость в отстаивании своих убеждений, и, конечно же, «религиозные искания». Критика властей, написание писем в партийные органы, участие в правозащитной деятельности — все это могло быть интерпретировано как проявление «расстройства мышления» или «паранойяльного развития личности» в рамках вялотекущей шизофрении.

По сути, любое поведение, выходившее за рамки предписанных советскому человеку норм, могло стать основанием для постановки диагноза. Как цинично шутили в диссидентских кругах, «в Советском Союзе самый здоровый человек — тот, кто больше всего похож на других».

Идеологическая основа диагноза была проста: поскольку советский строй считался лучшим в мире, любое противодействие или критика могли быть объяснены только психическим расстройством.

Эта концепция, разработанная Московской школой, не признавалась международными организациями, такими как Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), и не использовалась за пределами Восточного блока.

Симптомы «вялотекущей шизофрении» включали проявления, характерные для инакомыслия:

• «Бред реформаторства»;

• «Борьба за правду»;

• «Персеверация».

По словам Виктора Стяжкина, Снежневский диагностировал «бред реформаторства» в каждом случае, когда пациент «разрабатывает новый принцип человеческого знания, проект академии человеческого счастья и многие другие проекты на благо человечества». Пессимизм, плохая социальная адаптация и конфликт с властями были сами по себе достаточны для формального диагноза «вялотекущая шизофрения со скудной симптоматикой».

Американский психиатр Алан Стоун отмечал, что критика западной психиатрии была направлена лично на Снежневского, поскольку он был ключевым разработчиком диагностической схемы, которую можно было легко применить к диссидентам.

Снежневский лично участвовал в экспертизах многих известных инакомыслящих, включая Владимира Буковского и генерала Петра Григоренко, и в десятках случаев подписывал заключения о их невменяемости. Именно его научный авторитет придавал этим политическим расправам видимость медицинской легитимности. Когда в 1970-х годах на Западе поднялась волна протестов против злоупотреблений психиатрией в СССР, Снежневский стал главным объектом критики со стороны мирового психиатрического сообщества, что в итоге привело к его выходу из состава почетных членов Королевского колледжа психиатрии Великобритании и других международных организаций.

Георгий Васильевич Морозов (1920–2012)

Если Снежневский был главным теоретиком и идеологом системы, то Георгий Морозов — ее главным администратором и исполнителем. С 1957 по 1990 год — более тридцати лет — он занимал пост директора Института им. Сербского. Именно на период его руководства пришелся расцвет карательной психиатрии.

Будучи активным членом КПСС и, по некоторым данным, имея звание генерала КГБ, Морозов обеспечивал идеальное взаимодействие между научным учреждением и органами госбезопасности. Под его руководством Институт им. Сербского превратился в отлаженный конвейер, где политические заказы следствия облекались в форму наукообразных заключений.

Морозов не был столь тонким теоретиком, как Снежневский. Его сила была в организации. Он прекрасно понимал, что от него требуется. Сохранилось его знаменитое объяснение сути «вялотекущей шизофрении» для судебных медиков, которое идеально отражает всю суть этой концепции:

«Бреда нет, галлюцинаций нет, а шизофрения есть».

Эта фраза — квинтэссенция карательной психиатрии. Она снимала любые ограничения для постановки диагноза. Если у человека не было симптомов, это лишь доказывало, насколько коварна и «вялотекущая» его болезнь.

Под руководством Морозова Институт им. Сербского вынес тысячи сфальсифицированных диагнозов. Именно при нем экспертизу проходили участники демонстрации на Красной площади 1968 года, отказники, религиозные диссиденты. Он, как и Снежневский, стал одним из символов политического злоупотребления медициной.

Таким образом, тандем Снежневского и Морозова создал и поддерживал в рабочем состоянии совершенную репрессивную машину. Один дал ей теоретическое обоснование, другой — институциональное воплощение. Вместе они несли прямую ответственность за трагедию тысяч людей, чьи жизни были искалечены в «архипелаге безумия», созданном для лечения инакомыслия. Их деятельность стала наглядным примером того, как наука, призванная служить человеку, может превратиться в орудие его порабощения.