ПРОФЕССИЯ: НАЕЗДНИК
"Чтобы работать с лошадью, надо самому стать, хоть немного, лошадью".
Сорен Нордин (шведский наездник).
Глава 1. Начало.
Все, что я запомнил: это несущийся резвой рысью круп гнедой лошади перед моими глазами и натянутые по нему со страшной силой вожжи. Мои пальцы готовы вот-вот разжаться, а в пересохшем, полном пыли рту - прилипающий к нёбу язык.
- Разговаривай с лошадью, не молчи! - время от времени командует рядом властный голос. И я, сглотнув грязную слюну, продолжаю, как заевшая пластинка, лепетать одно и то же: "Опа, опа, доча, доча, опа, опа..."
Наконец, где-то высоко над моим ухом, прогремел колокол "Все, - подумал я, - это финиш, и я – первый! Неужели это все не сон? Нет, наверное, все-таки сон". Происходило это событие на Саратовском областном ипподроме, было мне тогда 11 лет, а лошадь, на которой я ехал, звали Лю-ли.
Наездником я решил стать сразу, как только впервые увидел рысаков. Прекрасно помню этот день. Стоял август 1967 года, наша семья недавно переехала в новую двухкомнатную квартиру по улице Ипподромная. По счастью, окна выходили на беговой круг ипподрома, и с высоты пятого этажа все было видно, как на ладони. Даже финишная прямая просматривалась почти целиком, только полевую сторону чуть-чуть прикрывали низенькие деревянные трибуны. Впрочем, трибунами их назвать можно было только условно - три ряда лавок из кое-как оструганных и покрашенных досок, а над ними навес из полудырявого шифера. Но все это я увидел потом. Сначала были лошади.
Я, семилетний первоклашка, смотрел с балкона, открыв рот. Там, внизу, тротились рысаки.
- Пап, пап, - закричал я, - а они быстрее могут?
- Могут, – отвечал отец.
- Вот так? Да? – я указывал ему на очередную, пробегающую мимо нашего балкона лошадь.
- Могут и быстрее, - улыбался мой папа.
- Как, еще быстрее? Быстрей машины, да? – недоверчиво переспрашивал я.
- Вот в воскресенье будут бега, тогда и увидишь.
Отец знал, о чем говорил. Как-никак, он был сыном директора конного завода, а затем и Саратовского ипподрома, Николая Васильевича Калашникова – моего любимого деда, "дедули", как я его звал. Однако, пока мы с родителями жили в коммуналке в центре города, никто мне про лошадей ничего не рассказывал. По крайней мере, я не помню.
То, что я увидел в воскресенье, превзошло все мои ожидания. На призовой дорожке появились разодетые в яркие разноцветные камзолы и картузы наездники, которые проминали рысаков, разогревая их перед стартом. Играла музыка, напротив трибун развевался красный флаг. У меня захватывало дух от проносящихся мимо на огромной скорости лошадей, запряженных в двухколесные, со сверкающими спицами, легкие коляски.
– Не "коляски", а качалки, - поправлял меня дед.
В то время, о котором я вспоминаю, дед давно уже был на пенсии, однако, увидев рысаков с нашего балкона, страсть лошадника разгорелась в нем с новой силой, и он уже не пропускал ни одного бегового дня, комментируя происходящее на дорожке. У него был свой секундомер, программка (за которой я всегда бегал, как только открывалась касса за час до начала бегов) и, привязанный к перилам балкона, черный зонт, защищавший его то от палящего солнца, то от дождя. Потом уже отец соорудил специально для дедули тент, который мог подниматься и опускаться посредством веревки.
На балконе было хорошо слышно, как по радио объявляли результат заезда, и дед старательно размечал программку, вписывая туда резвость, количество сбоев, проскачки и т.д. Некоторых наездников он знал лично, еще со времен своего руководства ипподромом, который находился тогда около ж. д. вокзала (теперь на его месте стадион "Локомотив").
- Вон Прокудин поехал, - показывал на кого-то дед, - А это Лабалин едет махом.
- А как ты их узнаешь? – недоумевал я, - Лица-то отсюда не видно!
- По посадке, - отвечал дед.
- Как это, "по посадке"? – никак не укладывалось у меня в голове, - Это кто как сидит, да?
- Ну да, я же говорю тебе: "по посадке". Вон Борис Филин разворачивается, видишь?
В конце 60-х борьба за главные призы сводилась, чаще всего, к дуэли двух великих Мастеров, двух Владимиров – Прокудина, который "сидел" на знаменитой Елани, и Лабалина, большую часть тренотделения которого составляли орловцы Петровского (бывшего Грязнушенского) конного завода. Это были достойные соперники. Ровесники, но совершенно разные по внешности, темпераменту, манере езды, посадке, приемам тренинга - они творили на дорожке, невероятно захватывающее своей непредсказуемостью до самого финишного столба, зрелище.
Прокудин был любимцем публики. Большой, крепкого телосложения, балагур и хулиган, обаятельный рассказчик, любитель шумного застолья, он неизменно вызывал симпатию у всех, кто с ним знакомился. Однако пристрастие Владимира Дмитриевича к спиртному иногда выливалось в более или менее продолжительные загулы, доходящие иногда до нескольких недель. Именно по этой причине у Прокудина частенько возникали конфликты с начальством, и его пару раз в год обязательно понижали с должности бригадира тренотделения до конюха или рабочего по дорожке. Рассказывали даже, что однажды Владимир Дмитриевич дал в Еланский завод телеграмму о своей кончине, резонно рассудив, что наездники на похороны без водки не приедут. Когда на следующий день пришел автобус, он, как ни в чем не бывало, поджидал его у конторы на лавочке.
В призе на Прокудина можно было залюбоваться: он сидел в качалке, как влитой, казалось, что его невозможно оттуда вытащить даже краном. Посадка его была чуть сутулой, но впечатления не портила, даже наоборот, слегка напоминала пулеметчика в бою. Прокудин любил "водить", то есть возглавлять бег "с места до места" или "от столба до столба". Сидеть "в спине" для него было невыносимо. Захватив лидерство с приема, Прокудин дальше складывал езду "по себе", то есть становился хозяином положения. Наверное, именно слово "хозяин" больше всего подходило Прокудину с его громогласием, невероятной силой и неистощимым юмором. Хулиган по жизни, Владимир Дмитриевич и в призе мог созорничать, - то колесо подставит сопернику, то хлыстиком отмахнет как бы невзначай, а иногда и "по ногам" проедет. А так как соперником его чаще всего оказывался Лабалин, то и грязнушенским орловцам доставалось больше, чем другим.
Владимир Михайлович был прямой противоположностью своего тезки. Сухой, строгий, поджарый, примерно одного роста с Прокудиным, он казался выше. Ходил прямо, голову держал высоко и всегда отмахивал правой рукой как заправский кавалерист. Член партии коммунистов, Лабалин на протяжении многих лет, с небольшими перерывами, возглавлял местную ячейку, то есть являлся партийным активистом.
Посадку его тоже невозможно было спутать с посадкой любого другого наездника. Такой же прямой позвоночник, как при ходьбе, ("как лом проглотил", говорили про него), руки тоже почти прямые и чаще всего лежат на фартуке качалки.
По манере езды это был настоящий Мыслитель, я бы даже сказал, философ! Необходимость все время что-то придумывать была продиктована недостаточным классом лошадей, на которых ему приходилось сражаться с гремевшей тогда по всей стране славой еланских рысаков. Чаще всего Лабалин "отсиживался", прятался за спинами соперников, а в самый последний момент, когда казалось, что приз уже упущен, вдруг "выстреливал как из пушки", и буквально вырывал полноздри в самый столб.
Но главным его талантом было умение ждать. Он вел лошадь к призу, единственному в ее жизни, наиглавнейшему, ради которого она находилась на конюшне. Для каждой лошади существовал свой звездный час, в зависимости от ее способностей. Безошибочно определив лучшую двухлетку в конюшне, Владимир Михайлович вел ее к участию в Большом Саратовском призе – Дерби для четырехлетних рысаков. И пока Прокудин упивался победами в двух – и трехлетних призах, соревнуясь чаще всего только с секундомером, Лабалин ждал. Парадокс, но побед в дерби у него было не меньше, чем у обласканного фортуной тезки, и какие это были победы! Это всегда было как взрыв бомбы! В 1968 году он выиграл дерби на орловском Лучнике (Петровского конного завода), в 1970 – на орловской же кобыле Увертюре того же завода, а в 1971 году Лабалин победил опять на орловце Зимаре совхоза "Динамо". И это в те времена, когда рожденные в Елани дети американского Лоу Гановера уже вовсю доминировали в Москве!
По выигрышу же закрытых призов для орловцев, Лабалину не было равных, хотя конкуренты тоже подбирались серьезные, - это и Николай Иванович Осяев на Хреновском конном заводе - родине орловского рысака, и Филин с Усковым на шадринских и новотомниковских рысаках, и тот же Прокудин на татарских орловцах.
Однако все это я узнал гораздо позже.
Постепенно интерес к бегам захватил не только всю нашу семью, но и многочисленных родственников и знакомых, и по воскресеньям на нашем балконе уже не хватало места для всех желающих посмотреть очередной заезд. Иногда мне казалось, что балкон просто рухнет, и я начинал прикидывать, задержит ли его при падении нижний, или мы полетим до земли, собирая по пути все остальные? В перерывах между заездами гости возвращались в зал, к накрытому столу, и старательно принимались изучать по программке шансы участников следующего заезда, делая ставки по 10 копеек, которые ссыпались на балконный подоконник.
Дед, видя мой неуемный интерес к бегам, стал снабжать меня старыми журналами "Коневодство и конный спорт", которые я зачитывал до дыр. От него же я впервые услышал чарующие и загадочные имена и клички: Кейтон, Барышников, Шапшал, Стасенко, Грошев, Крепыш, Внук Тальони, Холстомер, Гильдеец. Книг о лошадях у него почему-то не было, и он по памяти пересказывал мне то "Внука Тальони" Ширяева, то "Изумруда" Куприна, то еще какую-нибудь книгу, наподобие "Мустанга-иноходца". Я впитывал это все с восторгом ребенка, которому наконец-то дали долгожданную игрушку.
К следующему сезону я уже мог, вполне профессионально, давать пояснения новичкам на балконе о правилах испытаний, рекордах, способностях наездников и о многом другом.
Тогда же я начал ходить в конноспортивную секцию при ипподроме. Правда, восьмилетний возраст еще не позволял серьезно заниматься спортом, все, на что я мог надеяться – это пошагать какую–нибудь лошадь после тренировки. Чаще всего мне доставался рыжий сын Гей Верриора и Радуги чистокровный Регламент знаменитого конного завода "Восход". Никогда не забуду этих первых ощущений, когда под тобой перекатывается огромное мускулистое тело лошади и тебя покачивает в такт этим могучим движениям. Сильное впечатление оставила тень на песке манежа от нашей с Регламентом пары, это смахивало на всадника без головы – какой-то непонятный то ли нарост, то ли шишка на спине шагающей лошади. Это был я. И я управлял этой движущейся горой. Постепенно меня стали подсаживать на других лошадей, я научился облегчаться и даже кентеровать, однако ощущение какой-то несерьезности, несолидности что-ли, того, чем занимались в секции, меня не покидало. К тому же дед постоянно намекал мне, что "эти прыгунчики" только зря мучают лошадей и что настоящее дело – это, конечно, рысаки. Он презрительно отворачивался, когда в перерывах между заездами на конкурном поле в центре бегового круга проходили соревнования спортсменов.
Глава 2. Разгул и Осяев.
Мне очень хотелось сесть в качалку, но очень уж медленно тянулись годы. "Скорей бы, скорей бы вырасти, - твердил я про себя, - Ведь ждать еще несколько лет просто невыносимо!".
А на беговой дорожке шел спектакль за спектаклем. И это не просто слова. Наездники того времени были настоящими артистами, а какая была публика! Большинство зрителей, как это не покажется странным сегодня, в тотализатор не играли. Они приходили на ипподром, как в любимый театр, и наездники изо всех сил старались оправдать их надежды. Конец шестидесятых годов проходил под флагом знаменитого Разгула под управлением, тогда еще наездника 1-й категории, Николая Ивановича Осяева. Разгул был рожден в Еланском конном заводе, но полуторником его продали колхозу «Труд» Перелюбского района. Это было главной причиной, почему такая способная лошадь оказалась не в тренотделении Прокудина. Вообще, надо сказать, что конное дело, а вернее успехи или неудачи в нем людей, всегда были и будут связаны с качеством "товара", на котором сидит наездник, жокей или спортсмен. Конечно, человек совсем бесталанный, может испортить даже классную лошадь, и таких примеров я могу привести десятки, однако, имея хорошего "партнера", шансы подняться на вершину славы, неизмеримо возрастают.
Ни в коем случае не умаляя достоинств Николая Ивановича, надо сказать, что с Разгулом ему повезло. Теперь уже известно, что это был лучший сын Грозного, внука Гильдейца - "золотая кровушка", как говорили селекционеры. «На Разгула» дед приезжал всегда, даже когда неважно себя чувствовал. Зная, что сегодня бежит Разгул, он не мог пропустить такого события. А посмотреть было на что! Этот гнедой любимец саратовской публики смотрелся очень выразительно. В общем-то, некрупный, на резвой рыси он словно вырастал. В жестких вожжах, на крутоватом ходу он напоминал глиссер, летящий навстречу волнам! Сзади, обычно параллельно земле, лежал в качалке с вытянутыми вперед руками Осяев, и "подметал" дорожку полами своего камзола. Именно таким он остался в моей памяти. Потом, за много лет, я видел сотни и классных и нарядных рысаков, однако такой гармонии красоты и резвости больше припомнить не могу.
Разгул принимал старт, что называется, "как из ружья". Николай Иванович с ним просто не мог ничего поделать, и из-за этого частенько случались фальстарты. Останавливался же он после частых звонков, призывающих наездников вернуться обратно, только где-то в районе отметки первой четверти. Зная про эту слабинку (скорее Осяева, чем Разгула), наездники специально не спешили с приема, доводя тем самым фору до неприличной, и вынуждая стартера размахивать флажком и сорвавшимся голосом кричать: "Нет старта, нет старта! Осяев, тише! Осяев тише!" Но что мог поделать бедный Николай Иванович с этим неутомимым сердцем бойца!
По поводу фальстартов со стартером Прокудин частенько вспоминал одну байку. Когда-то, еще на старом ипподроме, во времена его юности, работали отец и сын (сейчас не помню фамилии, но это и неважно), отец – наездником, а сын стартером.
- Разворачиваемся, значит по команде, - вспоминал Прокудин, - а у Тихоныча жеребец никак на ход не встанет. Вот сынок, значит, с поднятым кверху флажком, ему и кричит, чуть не плачет, - и Прокудин выводил фальцетом, подражая мальчишескому голосу: "Папанька, папанька, пущать что ли?" "Погоди, погоди сынок!", - откликается отец. Тем временем остальные лошади, постепенно разгоняясь, уже приближаются к стартовому столбу, пацан опять истошно вопит: "Папанька, ну чиво? Пущать что ли?" Тут рысак у Тихоныча, наконец, ловит ногу, и он дает добро: "Пущай!" "Пошел!" – облегченно бросает руку вниз стартер. А если Тихоныч выигрывал, то на параде перед следующим заездом обязательно спрашивал: "Сынок, выпить хочешь?" "Хочу, папанька!" "Да и я тоже!"
В то время на прокудинской конюшне лучшим рысаком был серый График от Кракуса и Гранаты, рожденный в той же Елани. И хотя в классе он явно уступал Разгулу, иногда Владимир Дмитриевич все-таки умудрялся побеждать. Причем в дистанционных призах чаша весов значительно чаще склонялась в пользу Графика.
Дед всегда очень болезненно воспринимал проигрыш любимого рысака, больше всего при этом доставалось Осяеву. Через много лет в документальном телефильме о Московском ипподроме весьма точно высказался по этому поводу мастер-наездник международного класса Виталий Танишин: "Если человек выигрывает (имелось в виду в тотализатор), он считает себя умным и удачливым, а если проигрывает - то винит, конечно, во всем наездника, как будто он является единственной и главной причиной его неудачи". Мой дед, хотя и не был тотошником (даже открыто их презирал), точно так же обвинял во всем Николая Ивановича: "Зачем он с ним борется полкруга? Почему он не может с приема посадить его (Разгула) на задницу? Если сил не хватает, положил бы строгие удила, а еще лучше – отдал бы Прокудину", - рассыпался он каждый раз примерно в таких выражениях.
Пять лет подряд Разгул выходил победителем главного приза для старшаков – Приза Элиты, и лишь в последний год своей блестящей карьеры, уже, будучи десятилетним, проиграл более молодому Графику.
В 1968 году Разгул принимал участие во Всесоюзных соревнованиях в Пятигорске и занял второе место, проиграв всего лишь голову московскому Погону.
Памятным оказался и бег Разгула на свидетельство резвости. Что такое свидетельство резвости, или бег отдельно на время, мне рассказал отец. Оказывается, он даже был участником (скакал на поддужной) рекордной езды грязнушенского Лабиринта на старом ипподроме в 1951 году. На Лабиринте ехал Семен Грошев, родной брат знаменитого наездника Григория Грошева, много лет преподававшего тренинг в Московском филиале Хреновской школы наездников.
- Поддужные были из конной милиции, - вспоминал отец, - Однако Грошев, выяснив, что милиционеры понятия не имеют, куда и зачем скакать, попросил директора (нашего деда) посадить вместо них кого-нибудь из рысачников. Кроме меня никого под рукой не оказалось, и одного милиционера ссадили, а другому пришлось скакать. Грошев торопился, начинался дождь. Разгоряченный проминкой огромный серый орловец был в мыле и вырывал у наездника вожжи. Перед стартом дождь усилился и Грошеву предложили перенести езду на другой день, однако он упрямо замотал головой: "Поеду!" Дали старт, и милиционер "улетел" в первом же повороте. Его лошадь, заскользив по нефтяному пятну, постоянно протекавшему на дорожку со стороны завода, не удержала равновесия и, распластавшись на боку, врезалась в деревянный забор. Я остался один. "Ближе! – кричал Грошев, - Не отставай! Рядом скачи!" Я скакал рядом. "Вперед не лезь! Куда тебя несет?!" – опять недовольно кричал Грошев. Финишировали уже в ливень. Огромные, размером с суповую тарелку, копыта Лабиринта швыряли в разные стороны комья грязи. Грошев был черный как шахтер, только зубы сверкали от улыбки, отвечая на поздравления. Лабиринт установил новый рекорд ипподрома для орловцев – 2.12,4!
- Пап, а почему он в грязь поехал? – спросил я, - Ведь по сухому легче!
Отец пожал плечами:
- Не знаю, только резвость эту Лабиринт больше не повторил, так и остался в 2.12,4.
Теперь такой бег предстоял Разгулу. Происходило это событие в беговой день, очевидцы потом долго вспоминали случившееся. А случилось действительно нечто. Когда Осяев, как положено, проехал в обратную сторону перед трибунами, а судья-информатор объявил, что Разгул бежит на побитие рекорда, претенденты развернулись, и Разгул, в один момент, преобразившись, рванулся как снаряд из катапульты. На то, что не прозвучал звонок колокола, никто не обратил внимания. Как потом выяснилось, в судейской решили, что Осяев будет делать фальстарт, и просто не включили секундомер. Колокол зазвонил после первой четверти, которую Разгул принял (по утверждению многих) за 29 секунд! На противоположной прямой навстречу выбежали люди, жестами и криками показывая Николаю Ивановичу, что старта не было. Рысака смогли завернуть только у полкруга. Наверное, Осяеву следовало бы отказаться от еще одной попытки, или хотя бы попросить какое-то время на отдых, но Разгул стартовал снова, не дотянув до рекорда ипподрома всего лишь 3 десятых секунды. Результат – 2.07,0 так и остался его лучшей резвостью. В тот день сильнее Николая Ивановича переживал только один человек – мой дед.
После окончания беговой карьеры Разгул прожил всего 6 лет. Осенью 1976 года он был угнан из колхозной конюшни местными хулиганами и брошен в лесу. Спустя три дня изможденный и изуродованный, Разгул приковылял домой. Один глаз у него вытек, на шее висела проволока, а хвост и живот были полностью сожженными, дышал он с большим трудом. Видимо, варвары сначала долго гоняли Разгула, а когда он больше не смог передвигаться, выбили ему глаз и подожгли. Резвейший сын Грозного, краса и гордость Саратовского ипподрома, пал на следующий день, приняв от людей, которым честно служил всю жизнь, мученическую смерть.
Глава 3. Лю-Ли и другие.
Наконец, я все-таки решился и попросил деда отвести меня на конюшню к Прокудину. Он был рад этому несказанно, но сам не пошел, а написал Владимиру Дмитриевичу длиннющее письмо, содержание которого мне до сих пор неизвестно. Единственную фразу, подсмотренную мной из-за его плеча, помню дословно: "Мне кажется, ты поймешь мальчика...". С этим письмом, запечатанным в конверт, я и появился на конюшне №1 в июле 1969 года. Прокудин долго читал несколько страниц убористого дедовского почерка, а, закончив, спросил:
- Значит, наездником хочешь быть?
Я утвердительно кивнул.
– А лошадью умеешь управлять?
- Я два года на верховую ходил, умею.
- Это к Равилю что ли? К Ахмерову?
- Да, - я опять закивал.
- Право – лево знаешь где? – на всякий случай поинтересовался Прокудин.
Опять кивок.
– За левую вожжу потянешь, лошадь влево пойдет, за правую – вправо. Надо повеселей – чуток отпусти, потише – на себя потяни. Понял?
- Понял, – усмехнулся я про себя. "Прямо как в детском саду. Я даже через препятствия прыгал", - так и подмывало меня похвалиться, но слишком уж сердце трепетало перед этим могучим и уверенным в себе человеком.
- Ну, тогда сядь вон там, на лавочке, я тебя позову, - и Прокудин скрылся в полумраке конюшни.
Через несколько минут он выехал на темно-гнедой в седину кобыле. "Чугунка", - сразу узнал я. К тому времени мне были знакомы почти все рысаки на ипподроме, а уж такая, пришедшая недавно с Московского ипподрома, красавица, просто бросалась в глаза. Проехав первый гит махом, Прокудин повернул на шаговую дорожку как раз напротив той лавочки, на которой мне было велено ждать.
- Чего сидишь? – гаркнул Мастер, - Бегом сюда!
И я стремглав полетел через три дорожки, перепрыгивая разделяющие их кусты.
- Тише, тише, не напугай кобылу! Куда несешься, как ошалелый? – Прокудин уже стоял позади качалки и в одной руке держал концы вожжей, – Иди ко мне!
Он взял меня одной рукой в охапку и усадил на сиденье призовой качалки.
– Вожжи под задницу клади, вот так!
Дядя Володя засунул под меня концы вожжей.
– До проножек не достанешь? – в голосе Прокудина послышалось замешательство, но лишь на секунду, - Вот сюда ставь ноги, на вилку. Шагом проедешь два круга, потом я сяду, второй гит поеду. Понял?
Я кивнул и отправился в первый в своей жизни круг, сидя на качалке. Тогда я даже не задумывался о том, сколько таких кругов мне еще предстоит проехать за 35 лет работы с рысаками.
Кажется, на втором кругу ко мне подъехал младший сын Лабалина Сергей (он учился со мной в одной школе, но в параллельном классе, и уже вовсю ездил с отцом, матерью и старшим братом Сашей на дорожку),
- Как это тебе дербистку доверили? – с нотками детской ревности (ведь до меня он был единственным третьеклассником, которого сажали в качалку) спросил он.
- А разве она дербистка? – изумился я.
- Ну, на дерби запишут, значит дербистка.
- Как? Я думал дербисты это те, кто выиграл дерби?
- Да нет, мы так зовем всех, кто собирается участвовать, - со знанием дела пояснил сын наездника.
Так началась наша дружба с Сергеем Лабалиным.
В конюшне меня встречала конюх – тетя Клава.
- Вечером приходи лошадей чистить, - коротко, не терпящим возражений тоном сказала она.
Через несколько дней я уже был полноправным членом прокудинского коллектива. Кроме меня там было еще несколько ребят постарше и два или три помощника наездника. Работа на конюшне начиналась в семь утра, на обед уходили только тогда, когда все лошади были отработаны, зачастую часа в три или даже в четыре. К шести вечера все были опять на конюшне, сначала чистили лошадей, потом убирались – поили и кормили. Беговые дни (суббота и воскресенье) были еще напряженней, а уж в дни больших призов поесть мне вообще не удавалось. Прокудинская конюшня всегда числилась в лидерах, и на традиционные призы записывалось часто по две – три головы в один заезд.
Для нас, мальчишек, было настоящей удачей попасть на "записку". "Запиской" называлась открытая запись лошадей на большие призы, когда все бригадиры собирались возле какой-нибудь конюшни (это всегда происходило в понедельник). Приходил начальник испытаний, и начиналось таинство. Запись на призы проводилась по номерам отделений, Прокудин всегда начинал первым. У Лабалина номер отделения был пятый, и ему обычно хватало тех нескольких минут для принятия решения, кого подавать под уже записанных главным соперником лошадей. В те годы на Саратовском ипподроме постоянно находились восемь тренотделений по 22 – 26 голов, поэтому лошадей всегда набиралось достаточно, даже если в один день разыгрывалось по два одновозрастных приза. Если кому-то из нас не удавалось побывать на записке, мы с нетерпением спрашивали у счастливчиков: "Кого на Талантливого подали?" или "Сколько голов бежит на Гильдейца?", "Кого Прокудин посадит на Метелицу, если сам сел на Ледореза?".
В 1969 году дерби выиграл не Прокудин и не Лабалин, но победу праздновали все-таки на нашем тренотделении – вороная колхозница Ветка под управлением Юрия Сундукова показала в первом гите резвость 2.15,0, которую затем никому побить не удалось (дерби до 1972 года разыгрывали в два гита). У Прокудина частенько возникала подобная ситуация. Работая с рысаками знаменитой Елани и не желая портить отношения с директором завода, он был вынужден садиться на еланских лошадей, отдавая помощникам другие хозяйства. Так случилось и с Веткой, она принадлежала колхозу "Первый луч" Балашовского района, а Сундуков сам работал бригадиром одного из отделений Саратовского ипподрома, и, по просьбе Прокудина, согласился проехать на ней в дерби. Еланские Ледорез и Метелица скакали оба гита. Помню, как, шагая следом за Веткой, накрытой красной попоной, молодой Юра Сундуков крикнул кому-то, отвечая на поздравления: "На хороших лошадях и мы ездить умеем!" Тогда я еще не понимал, насколько он был прав. Жена Сундукова Лида в честь его победы посадила вдоль своей конюшни несколько пирамидальных тополей, которые вскоре преобразили облик Саратовского ипподрома.
С Веткой мне довелось еще раз повстречаться через два года, правда встреча эта оказалась для меня не слишком приятной. В те времена на территории ипподрома справа от трибун каждую осень устраивали выставку сельскохозяйственных животных. Из передовых хозяйств привозили коров, быков, свиней, овец, птицу и т.д. Там оказалась и гордость Балашовских коневодов, дербистка Ветка, она была жеребой и с жеребенком. Чтобы чемпионка выглядела достойно, попросили нашего коваля, Анатолия Маткова ее расчистить. Каким-то образом и я там оказался.
- Ну-ка, подержи кобылу, - обратился ко мне дядя Толя.
Я с готовностью ухватился за Веткин недоуздок и не без гордости стал поглядывать на собравшихся вокруг желающих поглазеть, как расчищают лошадь. Наказание пришло незамедлительно, Ветка, раздраженная большим количеством народа вокруг, и, проявляя свой материнский инстинкт, вдруг коротко лязгнула зубами. Укус пришелся на большой палец моей правой руки, я выпустил недоуздок и застонал от боли (кричать было как-то неудобно). Матков бросил Веткину ногу, и, увидев мою окровавленную руку, побледнел:
- Дома есть кто-нибудь? – он знал, что я живу рядом, в пятиэтажке через дорогу.
- Есть. Все дома, - ответил я.
- Тогда беги, скажи, что лошадь укусила. Пусть тебя отец в травмпункт отвезет. Бегом! – дядя Толя казался еще более напуганным, чем я.
Кто-то из посетителей замотал мне руку своим носовым платком, и я отправился домой, чтобы до смерти перепугать своих родителей.
В травмпункте мне сделали противостолбнячный укол, обработали йодом и отпустили. Рана была небольшая, но рука вся посинела и болела ужасно, видимо Ветка больше сдавила мою руку, чем укусила. Гораздо позднее, уже наслышавшись достаточно историй об откушенных лошадьми человеческих пальцах, я понял, как мне тогда повезло.
На рысачьих конюшнях порядок сильно отличался от верховой школы, в которой все смахивало на хаос: лошади постоянно меняли всадников, вместо конюхов по очереди дежурили сами спортсмены, частенько бывали и перебои с кормами. У наездников наоборот, все внушало уважение: и то, как относились к лошадям (особенно классным), и планы выступлений, и вообще царила атмосфера какой-то надежности и стабильности. От этого возникало чувство значимости и необходимости того, что даже называлось непонятно и интригующе – испытания рысаков.
Тротом меня посадили уже на следующий день на настоящего увальня по кличке Кадмий. С большим трудом мне удавалось на некоторое время поднимать его на трот, после чего он тут же норовил перейти на шаг и отправиться к бровке, щипать траву.
Так прошел целый год, я уже без труда мог собрать почти любую лошадь, научился надевать различную лошадиную обувь, знал какие кабуры подать и как "собрать голову" каждой лошади на приз. Ребята постарше часто ездили с Прокудиным махом, я, конечно же, им завидовал, но умом понимал, что рановато мне еще туда, на призовую дорожку.
И вот однажды, кажется это было в конце лета, случилось так, что Владимиру Дмитриевичу некого было посадить для резвой работы на Графика, сам он намеревался "пощупать" пришедшего с Московского ипподрома Золотника с рекордом 2.13.
- Клавдя! Собирай Золотника с Графиком махом! – крикнул он, по обыкновению выезжая из конюшни.
В отличие от Лабалина, работа на конюшне которого всегда тщательно планировалась еще накануне, Прокудин предпочитал импровизировать. Он тянул до последнего, когда тетя Клава пыталась добиться, кого ей собирать на следующую партию. Бывало, что он отвечал:
- Собирай всех подряд!
- А кто же на Графике поедет? – выбегая вслед за лошадьми, поинтересовалась она на всякий случай.
- Вот его посажу, - кивнул он на меня, - Собирай, сказал! – гаркнул Прокудин, раздражаясь, и тут же, понизив голос, чтобы слышал только я: - У-у-у, Профур-ра! – и расхохотался настолько заразительно, что удержаться было невозможно, я тоже хихикнул.
– Так что-ль, Олег? Докладывать еще мы ей будем! "Хто поедит?"- передразнивая тетю Клаву тонюсеньким голоском, он строил смешные рожи.
Работать с Владимиром Дмитриевичем было очень тяжело, но вместе с тем очень весело, он умел поддерживать в людях хорошее настроение. Во время сеноуборки часто приходилось задерживаться на конюшне, чтобы уложить привезенное сено в скирду. Когда уже, кажется у всех иссякали силы, Прокудин вдруг выдавал такую шутку или рассказывал какую-нибудь настолько смешную историю, что усталость отступала и лица людей начинали светиться благодарностью и уважением к этому человеку.
- Повел я, значит, Графика в Москву на Летний приз, - начинал он, когда требовалось перекурить, - а конюхом Ваську взял Загороднева, с Елани. Поставили нас в карантин. Я Ваське говорю: "Вот тебе три тюка сена, положи их под дверь к деннику Графика, постели попону и спи. Смотри, чтоб никуда ни ногой!" А сам к Петру Василичу пошел, к Гречкину. Ну, посидели с ним, выпили, конечно! Приходим часа в два ночи: тюки лежат, а Васьки нет. "Ах ты, паразит! - думаю, - Ну я тебе щас устрою!" А он к насибовским скакашам подался. Там у них девки, танцы, музыка всю ночь. Мы ждем. Приходит Васька под утро поддатенький, и скорей к мешку с овсом, кормить, значит, Графика. Я моргаю Петру Василичу: "Давай, мол!" А он мужик здоровый! Скрутили мы Ваську, связали. Я с него штаны снимаю, беру висячий замок и вешаю на все его мужское хозяйство. А ключ в карман. "Иди, - говорю, - иди теперь по девкам!" Он орет, Васька-то: "Дядь Володь, сыми замок! Больно!" А мы ржем с Гречкиным. А куда он теперь пойдет, с замком-то! Ну, поплакал маленько Васька, "Ладно, - говорю, - давай сыму! Будешь еще убегать, когда тебе жеребца сторожить было велено?" "Нет, - говорит, - не буду, только сымите Христа ради!" Я глянул - батюшки! А у него уж посинело все! Давай быстрей сымать, а то, чего доброго, в тюрьму угодишь! Зато больше не убегал никуда. Правда! Вот спроси Петра Василича, в Москве будешь!
"Вот она, наконец-то! Вот она – призовая дорожка", - повторял я про себя, пока Прокудин на ходу выдавал мне необходимые инструкции:
- Держись левой стороны! Когда будешь поворачивать, оглянись. Да круто не ворочай, колеса мне призовые испортишь! Понял? В спине сиди как махом поедем, никуда не отворачивай, правь прямо на меня, не бойся. В колесо только не залезь! Ну, ворочай!
Мы проехали уже три с половиной круга "в обратную", выпустили одну прямую махом и теперь развернулись "в настоящую".
- В спину садись! Ближе, ближе давай! – громко раздавались дяди Володины команды.
А мне никак не удавалось разогнать Графика, казалось, он надо мной посмеивался, иногда поворачивая назад голову. Наверное, он просто не видел меня на качалке и слегка недоумевал, кто же им все-таки управляет.
На финишной прямой Прокудин, полуобернувшись, скомандовал:
- Отворачивай!
Я отвернул Графика в поле, но так и остался сзади. А Мастер, выслав Золотника, легко отделился и, взглянув мельком на секундомер, видимо остался доволен результатом.
Вообще стремление к лидерству было у Владимира Дмитриевича в крови. Он всегда и везде должен был быть первым, неважно в призу или на маховой. Даже скирда сена возле прокудинской конюшни была самой высокой на ипподроме. Он ни в чем и никому не хотел уступать. Стоило только Лабалину купить новую машину, как через неделю у Прокудина появилась такая же.
Так прошел еще год.
В 1971 году произошло событие, о котором я даже не смел мечтать: меня записали на приз. А случилось это, я думаю, все по той же причине – в этом году начали выступать в профессиональных заездах (любительских тогда еще не было) сыновья Лабалина – Саша и Сергей. У Прокудина своих сыновей не было, но проиграть в чем-то, да еще не кому-нибудь, а главному сопернику по жизни, он не мог. Так я впервые увидел свою фамилию, напечатанную в Саратовской программе испытаний рысаков.
Перед парадом, когда все участники собрались, чтобы выстроится по номерам, Прокудин, тоже ехавший в этом заезде, обратился к наездникам с речью:
- Мужики! Пацан первый раз едет, вон родители его на балконе стоят, пропустите, пускай выиграет! А? – он ждал ответа.
После короткой паузы послышались голоса:
- Да пусть едет!
- Только чтоб не скакал!
- Слыхал? – удовлетворенно заулыбался Прокудин, - Прими аккуратно, вожжи не бросай, и уговаривай кобылу, не молчи! Понял?
- Да.
- А кто там еще у вас на балконе, дед что ли? – стараясь как-то отвлечь меня от навалившегося вдруг напряжения (как же, все-таки надо было выигрывать), спросил Дмитрич.
- Нет, он болеет. Там тетка моя Вера и муж ее, Толя, - успел ответить я, прежде чем зазвонил колокол, приглашая на парад.
Первый раз ехал я в беговой день перед трибунами по призовой дорожке.
- Давай, Олег, выигрывай!
- Покажи мастерам, как ездить надо! – слышались подбадривающие реплики.
На самом деле большинство завсегдатаев бегов знали, что среди наездников существует негласное правило – выпускать на первое место тех, кто участвует в бегах впервые.
Конечно же, я выиграл, правда, на целых четыре секунды тише рекорда Лю-Ли, но это было неважно. Когда Вера с Толей, вернувшись, рассказали все моему деду, по его щекам покатились слезы. Он плакал от счастья, виновато улыбаясь.
После финиша меня догнал старый наездник Кузовников:
- Ну, как, выиграл?
Я кивнул.
- Ну вот, в следующий раз опять выиграешь.
Почему я запомнил эти слова? Потому что именно Кузовников обыграл меня в следующий раз и мне было обидно до слез. Но в тот день я сделал для себя важный вывод: "все, лафа закончилась, больше никто меня пропускать вперед не будет!"
Правда, это случится только через год, больше в 1971 году меня Прокудин на приз не записывал, видимо, все-таки начальство не хотело лишний раз рисковать. Но на маховые работы меня сажали уже часто, иногда даже отпускали одного. Как раз, где-то глубокой осенью 1971 года произошел случай, после которого я не без гордости узнал, что у меня, оказывается, тоже есть "чувство пейса", и не хуже, чем у других.
- Машинка есть? – Прокудин как всегда был немногословен, и, получив утвердительный ответ, продолжил, – Проедешь Лю-Ли махом. Первый реприз без пятнадцать, второй – без двадцать пять.
Я выехал на призовую дорожку в отличном настроении, погода стояла прекрасная. Мягкая, словно бархат, золотая осень делилась с землей последним теплом. Проезжая мимо судейской, я почтительным кивком поздоровался с прикидчиком Александром Васильевичем и развернулся в "настоящую". И тут началось твориться что-то непонятное, я поглядывал на секундомер, подъезжая к каждому четвертному столбу, но каждый раз выходило что-то очень тихо. Нажав на кнопку своей "машинки" после финиша, я к своему великому ужасу увидел резвость Лю-Ли - 3.15 (!). "Лишь бы Прокудин не прикинул, - подумал я, - будет мне тогда нагоняй за такую маховую! Ну, ничего, - успокаивал я сам себя, - второй гит проеду как надо!" Но и во втором гите получалось опять очень тихо, что-то чуть тише ровной. Совершенно расстроенный, я шел домой через круг. Хорошо еще, что Прокудин не спросил, как отработал, а то бы или врать пришлось, или, сказав правду, подвергнуть себя опасности быть надолго отстраненным от самостоятельных маховых. Проходя мимо судейской, я решил сверить свои результаты с записями Александра Васильевича и поднялся наверх по шаткой деревянной лесенке.
- Привет, привет, Олежка! Заходи, - радуясь возможности хоть с кем-то перекинуться парой слов, заулыбался прикидчик.
Это был очень приятный, пухленький и добродушный старичок – пенсионер, в прошлом зоотехник ипподрома, большой любитель рысаков.
- Ну, как дела, рассказывай! Как лошадки? Когда опять на приз поедешь? – сыпал он вопрос за вопросом.
"Какой уж тут приз! – подумал я про себя, - За такую работу могут, пожалуй, и с отделения нагнать!", - а в слух спросил:
- Александр Васильевич, а Вы Лю-Ли сегодня не прикидывали?
- Прикидывал, как же, сейчас я тебе покажу, - он открыл свой потрепанный журнал и стал водить по нему пальцем, – вот, Лю-Ли, первый гит 2.46, второй – 2.34, последнюю в 37.
Остальную дорогу до дома я проделал, ощущая себя победителем. "Так вот в чем дело, оказывается это моя "машинка" так безбожно врет! Я-то все сделал правильно!" Восторг настолько меня переполнил, что я тут же помчался к деду, чтобы поделиться с ним происшедшим. Однако, как только я произнес слова:
- Представляешь, дедуль, еду первый гит махом, смотрю на секундомере - 3.15..., - дед вдруг вспылил:
- Да что это за работа, в 3.15?! Это тебя Прокудин так учил махать? Тротом, и то веселее ездят! - прогремел он своим раскатистым баритоном.
Я так растерялся, что невольно заплакал от обиды.
Тут, по-счастью, вмешалась бабушка:
- Ты что кричишь на ребенка?! Здесь тебе не конюшня! Смотри, совсем внучек перепугался! – и, гладя меня по голове, продолжила, - Не ходи ты больше на эту конюшню, ничего хорошего там нет! Я то знаю, сплошной мат и лошади, мат и лошади! Бросай ты это занятие, запишись в какой-нибудь кружок, мало ли на свете интересного! – уговаривала меня бабушка.
Потом, конечно, все выяснилось, мы пили чай и были счастливы.
Но я уже знал наверняка, без лошадей мне не жить! А почему, собственно, на конюшне не должно быть лошадей? – прокручивая в голове бабушкины слова, думал я по дороге домой.
Из-за того, что меня больше не сажают на приз, я не сильно расстраивался, как ни крути, а в 11 лет быть профессионалом рановато. Я это понимал, поэтому просто мечтал поскорее вырасти.
А пока большие призы мы разыгрывали "понарошку". Пластмассовые лошадки с пластилиновыми наездниками на качалках из медной проволоки заменяли нам современные компьютерные игры. Эту забаву поначалу я придумал сам для себя. Упросил отца, и он разрешил мне разрисовать новый письменный стол по подобию ипподрома. Там было 40 полос (клеточек), разбитых на 4 четверти, по 10 полос на каждую. Я выстраивал на старте лошадок, взятых из детских игрушечных наборов, предварительно отрезав ножом сидящих на них кавалеристов, и кидал кубик. Как-то у меня в гостях оказался Сергей Лабалин, я предложил поиграть в "бега". И началось! Сережа сделал такой же ипподром у себя дома на большом листе белого пластика, и значительно усовершенствовал саму игру. Теперь у нас все было, как по правде: для каждого лошадиного возраста существовал стандарт резвости, и можно было устанавливать новые рекорды, разыгрывать двух - и трехгитовые призы.
Сережа придумал стандарт прохождения одной четверти за два хода. Если на кубике выпадало 2 раза по пять или четыре и шесть и лошадь оказывалась напротив отметки первой четверти, это значило, что двухлетка прошла ее за 35 секунд, у трехлеток это было 33 секунды, у четырехлеток и старшего возраста соответственно 32 и 31 секунда. Если на кубике выпадало пять и шесть, от стандарта отнималась одна секунда, если выпадало 2 раза по шесть, то две секунды. Если же лошадь наоборот, не дотягивала за два хода до стандарта, к ее резвости прибавлялось столько секунд, сколько клеточек она не добрала до десяти. В игре существовал "флаг", за которым строго следили, а также фиксировалось количество сбоев (единица на кубике) и проскачек (три единицы подряд).
Игра оказалась настолько захватывающей, что вскоре к нам присоединились старший брат Сергея Александр и уже совсем взрослый Миша Поздникин, который играл с нами до самого своего ухода в армию. У каждого из нас была своя коробка (конюшня) с лошадками. Перед каждым беговым днем составлялась программа с кличками лошадей и наездников, названием призов, указанием их стоимости в баллах и т.д. Все лошади перепрягались на каждый заезд, причем мы внимательно следили друг за другом, чтобы никто не подсунул в заезд другую, более "старшую" или "резвую" лошадь. В общем, все было, как на настоящих бегах.
Прежде чем наступал очередной беговой сезон, надо было как-то пережить длительную и скучную зиму. "Скучную", потому что ипподром в Саратове исторически был сезонным, и бега проходили с конца апреля – начала мая по октябрь. Раньше, то есть до 1962 года, когда ипподром находился возле вокзала, наездники с лошадьми уезжали на зимовку каждый в свое хозяйство, а весной опять возвращались на ипподром.
Теперь никто никуда не уезжал, но бегов все равно зимой не было и лошади в основном только тротились, залечивая травмы и набираясь сил перед следующим сезоном. Работались лошади как в легких (беговых) санках, так и в русской упряжи. Бригадиры, как правило, предпочитали последнее. Скорее всего, это было связано с тем, что самых классных лошадей наездники старались работать сами, оставляя помощникам менее перспективный "товар", а работа в хомуте признавалась всеми как необходимый атрибут тренинга. Прокудин и здесь выделялся, он единственный на ипподроме мог отработать сразу пять голов. Делалось это так: коренником запрягался кто-то поспокойнее из жеребцов старшего возраста, по бокам на недоуздках привязывались к оглоблям еще два жеребца (любых), вместо седелок на них поверх единственной вожжи привязывался обычный трикотажный (которым бинтуют сухожилия). К саням эти "пристяжные" не пристегивались, и кореннику приходилось везти одному. Мало того, сзади обычно привязывались, к специально сделанным "кряклам" из деревянных брусьев, две кобылы, которые частенько норовили осадиться, что тоже не облегчало жизнь тому, на кого одевался хомут. Со всей этой армадой Прокудин справлялся один, и я не помню случая, чтобы он хоть раз упустил эту импровизированную тройку.
В зиму 1971-1972 годов, впрочем, как и в любую другую, я все каникулы проводил на конюшне, но ездить в санях мне тогда доверили впервые. Сложность заключалась в том, что запрягали лошадей в конюшне (кроме русских саней), а садиться надо было на улице, при этом не забывая одной рукой управлять идущей лошадью. Ну, с этим я кое-как справился и выехал на дорожку. Тут Лю-Ли, а это была именно она, вдруг поперла так, что мне стало страшновато. Я изо всех сил налег на вожжи, но Лю-Ли как будто этого не замечала и постепенно перешла на размашку. Пролетая мимо шагавших навстречу по внутренней дорожке лошадей, я услышал голос Прокудина, который уже понял в чем дело:
- Съехай, пошагай! – крикнул он.
Лучше бы я его не слышал! Кое-как притормозив, я начал поворачивать налево, тут сани, запнувшись за что-то, вдруг резко накренились вправо, и меня сбросило в сугроб. Лю-ли, высоко подняв хвост и громко похрапывая на "летящем" ходу, рысью понеслась в конюшню. Я в отчаянии закричал ей вдогонку, надеясь на чудо:
- Лю-Ли, стоять!
Но чуда не произошло, и я побежал за ней следом, с трудом передвигая ноги в большущих валенках, со стороны, видимо, напоминая известного Филиппка. По дороге меня догнал Прокудин в русских санях:
- Садись!
И, едва я перевалился к нему на подстеленную солому, заорал:
- Кто так ворочает? Остановить надо было до шагу! Да еще полез через бровку, там не то что на санках, на розвальнях перекувырнешься! – и через секундную паузу – Не ушибся?
А у меня слезы уже лились ручьем, большей частью от злобы на свою слабость и бестолковость. Выскочив из прокудинских саней напротив своей конюшни, я увидел, что на Лю-Ли выезжает помощник наездника дядя Коля Ахмеров. Прокудин тоже его увидел:
- Николай! Проехай ее кружков шесть повеселей! А то больно уж духу набралась, овес в жопу колет!
Надо заметить, что зимний рацион кормления рысаков существенно отличался от летнего. Во-первых, концентратов выписывалось на 1-2 кг меньше, чем в беговой сезон, во-вторых, часть овса обычно заменялась каким-нибудь комбикормом или отходами, и, в-третьих – бригадиры старались создать небольшой запас овса на лето, когда лошади начинали нести полную нагрузку. Но на Лю-Ли это никак не отражалось, ей вполне хватало и 4-х килограммов. Мало того, что она была мелковата (где-то 150 – 152 см в холке), да к тому же, как я потом вычитал в журнале "Коневодство и конный спорт", дети Лоу Гановера вообще были "склонны к накоплению подкожного жира", а проще сказать к ожирению. Так что Лю-Ли выглядела как блестящий шарик, была всегда в хорошем настроении и любила пошалить.
Но в тот день мои неприятности еще не закончились. Пока я сидел в прокудинской буташке возле теплой печки и пытался снять набитые снегом валенки, вошел директор ипподрома Воробьев, даже не вошел, а влетел. Я услышал его звучный голос, еще из-за двери:
- Где он!? – нетрудно было догадаться, о ком идет речь.
Тут дверь резко распахнулась, и директор без всяких предисловий завопил:
- Вон отсюда! Чтобы ноги твоей больше на конюшне не было! Из-за таких сопляков как ты, я в тюрьме сидеть не желаю! – все больше распаляясь, Воробьев становился похожим на вареного рака.
Наскоро переобувшись, я подхватился домой. Уже на выходе из конюшни до меня донеслось:
- Прокудину скажи, завтра к восьми ко мне в кабинет! – "Это он тете Клаве говорит", - понял я.
Дома мне пришлось все рассказать отцу. Больше всего меня мучило то, что из-за моей неуклюжести может пострадать сам Прокудин!
- К восьми говоришь? – повторил отец, - Ну ладно, я поговорю с ним. Как его по имени - отчеству?
Я слегка опешил:
- Кого? Директора?
- Ну да, кого же еще! – усмехнулся отец.
- Анатолий Викторович, кажется, - пролепетал я.
Теперь меня уже не оставлял страх за отца: "А вдруг он на него так же, как на меня, наорет?" Я вдруг представил моего бедного отца, беспомощно стоящего перед "бешеным" директором, и опять расплакался:
- Пап, не ходи! Пожалуйста, не ходи к нему!
Отец совсем развеселился, увидев мои слезы:
- Да не волнуйся ты так, сынок! Все будет хорошо!
Утром отец, как всегда, побрившись, неожиданно достал из шифоньера свою новенькую форму старшего лейтенанта милиции и, поймав мой удивленный взгляд, подмигнул:
- Так, на всякий случай.
"Теперь, поди, не наорет", - подумал я.
Отец надевал форму очень редко, только по необходимости, на работу в уголовном розыске он ходил обычно в штатском. К форме он еще долго не мог привыкнуть, так как десять лет до работы в ОУР, отец был секретным агентом внутренней разведки, и все, включая мою мать, знали его как саратовского таксиста.
Прождал я отца довольно долго, только ближе к обеду в замке входной двери неуверенно заворочался ключ. В маленькую прихожую по одному (больше там не помещалось) зашли сначала Воробьев, за ним Прокудин и, наконец, отец. Все трое были навеселе. Громко разговаривая, как старые знакомые, прошли на кухню, где видимо и собирались продолжить разговор. Сидели долго, и к тому времени, когда с работы вернулась мать, дошли до песен. Тут выяснилось, что петь любят все трое, правда, у Владимира Дмитриевича выходило как-то не очень. Зато отец с директором заливались соловьями. Новые друзья были представлены моей маме и с этого дня стали частенько у нас бывать. Про меня в тот вечер никто так и не вспомнил.
Вообще у нас в доме почти каждый день кто-то бывал. У отца всегда было много друзей, он необыкновенно легко сходился с людьми, никому и никогда не отказывал в помощи. Когда у него был старый "401-й Москвич", я помню, что ему всегда надо было кого-то куда-то везти. Среди его друзей, кроме коллег по работе, были врачи, шофера, артисты местных театров и просто интересные люди.
Случай с Лю-Ли заставил меня усомниться в правдивости дедовских рассказов о необычайном лошадином интеллекте. Дед мне часто повторял, что лошадь "даже умнее собаки" и ставил ее на третье или четвертое место среди млекопитающих, после слона, дельфина и обезьяны. "Почему же она не остановилась?", - думал я. И вообще, по сравнению с живущей у нас дома маленькой дворняжкой Динкой, Лю-Ли казалась мне просто глупой. Например, она не реагировала на мои команды, как это делала Динка, не радовалась мне, когда я заходил к ней в денник, чтобы почистить или собрать на дорожку.
А дед рассказывал просто какие-то сказки. Особенно часто он вспоминал серую в яблоках кобылу, на которой он возил самого Буденного, когда тот лично инспектировал конные заводы в 1947 году. Доля (так звали кобылу) прославилась тем, что ходила совсем без вожжей (в прямом смысле). Ее пристегивали на постромках впереди другой лошади, которая была запряжена в сани (такой способ запряжки называется "цугом" или "гусем"), и дед командовал Доле голосом, куда надо поворачивать. Я помню, как он, увлекшись воспоминаниями, вскрикивал, словно это было тогда, и рядом с ним в санях сидел легендарный маршал:
- Доля, право! Доля, лево! Доля, прямо!
Иногда, правда, умная кобыла путала "право-лево", но после грозного окрика: "Куда?!" – тут же исправляла свою ошибку.
Отец мой тоже хорошо помнил приезд Семена Михайловича, ему тогда было 12 лет.
- Помню, накрыли большой стол, человек на 20-30 (с Буденным ездили специалисты-коневоды, а также присутствовало областное и районное руководство). Пока дед показывал табуны высокой комиссии, а их в заводе было целых три, каждый голов по 300, и свою гордость – русские тройки (серую, рыжую и гнедую) под валдайскими бубенцами, бабушка накрывала на стол и долго не решалась, ставить на стол рюмки или нет. Потом, все-таки поставила самые маленькие, какие нашлись в доме и у соседей. Вечером, когда сели за стол и налили водку, в абсолютной тишине раздался голос Буденного: "Калашников, у тебя в доме еще меньшей посуды не нашлось?" Дед смутился, не зная что ответить: "Только стаканы, товарищ Маршал Советского Союза!" "Ну вот, есть, значит, нормальная посуда! А то поставил черте-че, как будто мы не в России! Давай стаканы!" Дед незаметно меня подозвал: "Беги в "Сельпо", быстро ящик со стаканами сюда!" Я быстренько принес новенькие, упакованные в стружку стаканы, помню как мать их ошпаривала на кухне кипятком и давала мне вытирать. "Вот это другое дело!", - подняв сверкающий "граненый", рассмеялся Семен Михайлович.
Позже, когда деда арестовали по подложному обвинению, от расстрела его спасло только личное вмешательство Буденного, и в частности то, что маршал хорошо запомнил "умную" кобылу.
"Почему же Лю-Ли такая глупая?" – никак не мог понять я. Конечно же, ни о каком раскрытии сознания лошади мне тогда слышать не приходилось.
Наконец, наступила весна. Наверное, именно с тех пор я начал ждать ее прихода так, как раньше не ждал. Этот упоительно-пьянящий воздух оттаявшей земли, смешанный с запахом молодой травы и распускающихся листьев, до головокружения наполнял легкие необыкновенной радостью и предвкушением счастья. На ипподроме, с наступлением распутицы, наступал временный перерыв в тренинге рысаков. Все ждали того дня, когда еще не совсем подсохшую дорожку первый раз будет боронить трактор. На склоне насыпи еще местами лежит снег, возле конюшен еще не убраны кучки гнилого сена и опилок, а тракторные бороны уже возвещают об открытии нового сезона! Значит, завтра можно выезжать! Значит, начинается работа!
В сезоне 1972 года у меня появилась собственная лошадь – еланская Магнезия от Гарема и Магнолии. На Лю-Ли меня больше не сажали, она стала поскакивать, нередко "сгребая на унос" до проскачки, так что даже Прокудин не всегда справлялся с ней до 13-го скачка. Магнезия была не резвой, но спокойной и послушной лошадкой, правда с ленцой. Когда Владимир Дмитриевич замечал, что она начинает меня совсем игнорировать, садился сам на приз или маховую работу. Из 10 выступлений я сумел выиграть на Магнезии только один раз, а Прокудин, наоборот, почти никогда не проигрывал. Еще 1972 год был отмечен тем, что возобновился розыгрыш дерби (Большого Саратовского приза) в три гита, который выиграл еланский Бурлак в 2.10,2 от Лоу Гановера и Биржи, мастерски проведенный моим учителем. Но главное событие года, как выяснилось позже, произошло осенью, когда к нам в конюшню "пришел" рыжий Гандикап, прославивший и Прокудина, и Саратовский ипподром.
Глава 4. Гандикап и Прокудин.
Их привели вместе, - серого красавца Кипариса от Калуги и рыжего мосластого и неповоротливого Гандикапа от Галеты. Оба были сыновьями молодого и многообещающего производителя, прилепского Пароля, купленного Еланью по настоянию тогдашнего начкона Доброчасова. Как сумел разглядеть талантливый селекционер в этом не резвом (Пароль имел рекорд 2.07,9) раменском дербисте настоящую "золотую жилу" для своего завода?
Насколько серьезные надежды возлагались на этих двух полуторников, стало понятно, когда сам директор Елани, Иван Дмитриевич Гусев, стал гораздо чаще бывать на нашей конюшне и подолгу беседовать с Прокудиным, главным образом именно о них. Причем, как это часто бывает, "номером один" считался Кипарис, а о Гандикапе говорили, как о позднеспелой лошади, годящейся на далекую перспективу. Прокудин всю зиму, что называется, "не слезал" с Кипариса, поэтому Гандикапа частенько подсовывали мне, как очень спокойного и доброго жеребца. Рыжий, как называл его Дмитрич, для полуторника был, действительно, чересчур флегматичным. Он ничего не боялся, не подыгрывал в санках, в деннике большей частью спал и ел. Ближе к весне, выбирая дни, когда дорожка была более-менее сносно обработана, Прокудин начал ездить Кипариса сначала размашкой, затем махом. После очередной такой работы, видимо оставшись довольным, Прокудин меня спросил:
- Нравится Рыжий?
- Да, - ответил я, еще не понимая, куда он клонит.
- Ну, вот и будешь пока на нем ездить, - Прокудин поставил точку в разговоре.
С Гандикапом у меня возникли такие же проблемы, он с трудом разгонялся до веселого трота, и еще труднее до размашки.
Как-то раз, когда я был в школе, Прокудин размахнул его сам. Видимо, впечатление оказалось настолько сильным, что вечером он заявил:
- Эта лошадь для тебя слишком резвая, я тебе другую найду, не обижайся.
Так мне больше и не пришлось посидеть на Гандикапе, Дмитрич стал работать его всегда сам, зато на маховые работы он меня иногда брал с собой на Кипарисе. О том, что у меня отобрали Рыжего, я не сильно переживал, тем более что весной в наше отделение с Московского ипподрома пришла четырехлетняя темно-гнедая, с огромной лысиной, Арена с рекордом 2.21. Это была маленькая (даже меньше Лю-Ли), но исключительно "верная" на ходу кобылка. Про таких говорят: "палкой не собьешь". Прокудин выиграл на ней пару рядовых заездов, и торжественно вручил мне:
- Я обещал, что найду для тебя подходящую лошадь? Вот езди, выступай, только не проигрывай, а то я тебя за яйца в конюшне подвешу! Понял? - пошутил он в своем стиле.
Моему восторгу не было предела.
- Знаешь, хоть, от кого кобыла? – строго спросил Дмитрич.
- От Апикса Гановера и Аляски, - без запинки отчеканил я.
- А Аляска от кого? – тут же поставил меня в тупик Прокудин.
- Не знаю, - виновато опустил я плечи.
- Аляска - от Лоу Гановера и Аравии! Про Аравию-то слыхал? – продолжал уничтожать меня Владимир Дмитриевич.
- Нет, - совсем тихо промычал я.
- Аравия 2.05,7; дочь Гучномовца и Азбучной Истины, Всесоюзная рекордистка! Лучшая матка завода, ей даже памятник на кончасти стоит! Э-э-эх! – совсем застыдил меня дядя Володя, - А еще: "Я наездником буду!", - говорит. Знать надо таких лошадей! – наконец закончил он.
С тех пор я взял себе за правило, изучать родословную каждой лошади, с которой мне приходилось работать.
Арена оказалась действительно прекрасной учебной лошадкой, выступления на ней превращались в праздник. Благодаря этой лошади я даже стал участником зональных соревнований на Кубок Поволжья. "Зона", как называли эти ежегодные встречи лошадники, в 1973 году проходила в Саратове, и из-за недостаточного количества прибывших для участия лошадей, хозяевам разрешили записывать по две головы на каждый приз. Зачет командных очков велся по резвейшей из них. Так Арена попала вместе с дербистом того года Кристаллом 2.08,6 (на нем ехал Прокудин) в открытый заезд четырехлеток. В программе на Арене был записан первый помощник Володя Шмыров, но перед самыми бегами Прокудин вдруг передумал:
- Поедешь на Арене? – обратился он ко мне.
Владимир Дмитриевич всегда спрашивал, хотя знал ответ наверняка.
- Поеду, - еще не веря в происходящее и ощущая подкативший к сердцу холодок, выдохнул я.
- Тогда вот тебе записка, беги в судейскую, живо!
Главным судьей соревнований в тот год был представитель главка, Роберт Александрович Белов, наш земляк. В свое время он работал помощником у Лабалина и учился в Саратовском зооветинституте. Прочитав прокудинскую записку, Белов нахмурился:
- Почему это бригадир решил перезаявить лошадь на тебя?
- Не знаю. Наверное, считает, что я лучше проеду. Я на ней уже четыре раза выиграл! – без ложной скромности заявил я.
- Что-то ты уж больно "разъякался", - поморщился Белов.
Наступила пауза, и только теперь до меня дошло, что могут и отказать. Положение спасла Александра Григорьевна, тогдашний начальник испытаний:
- Да он уже третий сезон выступает, Роберт Александрович, по большим призам ездит!
- Сколько тебе лет? – Белов был в раздумье.
- Тринадцать.
- А первых мест сколько? – все еще хмуря лоб, продолжал взвешивать "за" и "против" судья.
- Шестнадцать! – выпалила Александра Григорьевна, опасаясь, что выигранных мною, на самом деле, шести стартов не хватит, чтобы склонить чашу весов в нашу сторону.
- Шестнадцать? – повторил Белов, - Ну ладно, пусть едет, – и повернувшись ко мне добавил: - Смотри, не помешай никому!
Через минуту я уже мчался во весь дух через круг, пора было проминать.
Старт первого гита сложился для нас с Прокудиным неудачно, Кристалл сбился, а мне с поля "проехали по ногам". Арена устояла, но драгоценные секунды были потеряны. Ко всему прочему, я рановато отвернул из-за спины и до финиша сил у кобылы не хватило. В итоге Прокудин с двумя сбоями остался вторым, а я третьим, все-таки улучшив рекорд Арены до 2.15,7. Второй гит ничего не изменил: Кристалл опять скакал, а я проехал тише первого гита. Но, несмотря на неудачу, я был горд участием в соревнованиях такого масштаба.
В тот же день Гандикап, выступая в заезде двухлеток (кстати, это был единственный год, когда на "зоне" разыгрывался двухлетний приз) впервые продемонстрировал свой класс. Рекорд ипподрома был улучшен сразу на 4 секунды! Резвость Гандикапа 2.15,6 казалась нам тогда фантастической, а Лабалин, выступая на чувашском Звездочете, был вторым, тоже значительно улучшив свой рекорд (2.18,4). В 1973 году даже для Московского ипподрома такие секунды двухлетних рысаков были весьма впечатляющими. Интересно, что незадолго до своего рекордного бега Гандикап проиграл Звездочету приз Талантливого. Я тоже ехал в этом призе на Кипарисе, а четвертым (и последним) участником был старший сын Лабалина, Александр. Дорожка была очень тяжелой после дождя, и Шурик, на чувашском Рибриде, довольно массивном жеребце, заставил ехать Прокудина слишком резво. Примерно у версты Гандикап неожиданно сбился. Этим тут же воспользовался Лабалин, сделавший на Звездочете хороший бросок, который в итоге и помог ему победить. Гандикап отчаянно пытался достать соперника, но ему не хватило буквально 10 метров, чтобы "высунуть нос". "Подаривший" соконюшеннику победу Рибрид, "расплелся" настолько, что мы с Кипарисом легко финишировали на третьем месте.
На этом события 73-го не закончились. В сентябре умер мой дед. Он больше года был тяжело болен и к его смерти отец меня подготовил заранее. В октябре газеты сообщили о смерти Буденного, а 4-го ноября я впервые принимал поздравления перед трибунами за победу в именном призе памяти Семена Михайловича.
Был последний день сезона, погода стояла довольно холодная и дорожка подмерзла, правда к началу бегов немного отпустило и стало грязно. На приз я надел новую отцовскую болоньевую куртку, кожаные краги и, купленный еще 2 года назад, белый мотоциклетный шлем. Состав участников заезда был довольно сильным, и я мог рассчитывать разве что на платное место, не более. У полкруга я был только пятым, но тут впереди неожиданно сбилась Мигрень, на которой ехал Прокудин. "Ну вот, останусь четвертым", - только успел подумать я, как в тот же момент заскакала Прага у деда Кузовникова, за нее зацепился колесом Бабайцев на Заплыве. Я аккуратненько объехал их полем, и, несказанно радуясь тому, что могу финишировать вторым, выслал Арену в повороте. Впереди оставался только Лабалин на Амулете, но и он при выходе на прямую вдруг перешел на галоп. Совершенно не предвидя такого развития событий, я едва успел отвернуть вправо, чтобы не налететь на Владимира Михайловича. Ошалев от свалившегося на меня счастья, я несся мимо трибун, все высылая и высылая Арену, хотя достать нас уже никто не мог. "Скорей бы финиш, скорей бы ударил колокол пока я впереди!" Столб приближался, как мне казалось, ужасно медленно, секунды растянулись в минуты. "Ну! Ну, же! Звони, проклятый! Все! Я выиграл!"
После столба ко мне подъехал Прокудин:
- Выиграл? – он был чем-то раздражен.
- Ага, - еще не веря в свою победу, кивнул я.
- Видал, какую я им езду предложил? Все перескакались! Да?
- Ага! – радостно согласился я, - Дядя Володь, а мне разворачиваться?
- Зачем?
- На поздравление. На параде же говорили: "Победитель на награждение!"
- Прям, приз какой, что ты! - поморщился Прокудин, - Ну поезжай, раз говорили.
Я развернул Арену в направлении трибун, а Прокудин поехал в конюшню. Только со временем я начал понимать, как Владимир Дмитриевич не любит проигрывать и насколько болезненно воспринимает каждое поражение.
У трибун меня уже ждали. Пока Александра Григорьевна привязывала ленточку к уздечке Арены и давала ей сахар, сам директор ипподрома Воробьев вручил мне большущий букет цветов (кажется это были астры) и со словами: "Молодец! Поздравляю!" – протянул мне свою руку. Я был так взволнован, что пожал ее, не снимая перепачканной грязью краги. Анатолий Викторович нисколько не смутился (во всяком случае, виду не подал), и я поехал совершать перед трибунами круг почета. Первый раз в жизни мне аплодировала ипподромная публика, казалось, что хлопают все.
После бегов я гордо шел домой через круг с цветами, и видел, что на балконе меня ждут родители.
В тот же день Саша Лабалин выиграл свой первый традиционный приз на совхозном орловце Зимаре, и вскоре в областной газете "Коммунист" появилась коротенькая заметка, которую я помню наизусть: "В минувшее воскресенье на Саратовском областном ипподроме состоялось закрытие бегового сезона. Сюрпризом дня стал удачный дебют юных воспитанников местной конно-спортивной школы: приз в честь 56-й годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции выиграл шестнадцатилетний наездник Александр Лабалин, а в призе памяти маршала Советского Союза С.М. Буденного первенствовал четырнадцатилетний спортсмен Олег Калашников. Собравшиеся многочисленные зрители тепло приветствовали победителей".
Мой отец, прочитав заметку, почему-то тяжело вздохнул.
- Пап, ты что, не рад? – я уже был готов обидеться.
- Рад, конечно, жаль только, что твой дед не дожил до этого дня.
Весной следующего года Прокудин неожиданно спросил:
- Работать будешь?
Я слегка опешил, в голове пронеслось сразу несколько мыслей: "Он что, не доволен тем, что я делаю на конюшне?"
- Но я же вроде работаю...
- Да нет, я имею в виду официально, за деньги, будешь работать? – объяснил он.
- Буду, - тут же выпалил я, потому что мой одноклассник Сергей Лабалин уже в прошлом году получал зарплату и мне было немного обидно оттого, что я у Прокудина работал бесплатно намного больше (так мне, по крайней мере, казалось), чем Сережа у своего отца.
- Ну, все, пиши заявление, конюхом. Когда у вас каникулы начинаются?
- С 25-го мая, дядь Володь!
- Вот с 25-го и пиши.
Дома я радостно сообщил новость отцу и попросил его помочь написать заявление. Жили мы тогда скорее бедно, чем богато, во всяком случае, лабалинские дети и одевались лучше меня, и магнитофон у них был, и карманные деньги всегда имелись. Однако отец почему-то не обрадовался:
- Понимаешь, мы с мамой хотели все вместе этим летом первый раз в жизни на юг поехать, а если ты устроишься на работу, то, наверное, ничего не получится? Так что подумай, прежде чем заявление писать.
Но я уже все обдумал. Да и о чем тут думать, когда сам Прокудин на работу зовет!
Море я увидел не скоро.
Директор к тому времени сменился, им стал Анатолий Николаевич Смотров, проработавший затем на этом посту более 30 лет. Я еще не знал его имени - отчества, поэтому мое первое заявление о приеме на работу отец посоветовал написать просто: "тов. Смотрову".
Так в 14 лет я стал (пусть временно) членом трудового коллектива.
Неожиданно для меня работа за зарплату оказалась значительно тяжелее, чем любительские посещения конюшни. Дело даже не в том, что приходилось больше работать, сильнее всего угнетала обязанность каждый день к шести часам утра быть на работе. Тогда был такой распорядок: в шесть утренняя уборка, потом до семи часов завтрак (у людей), затем выезжали на дорожку. Ночных конюхов не было, дежурили 2 сторожа на разных концах ипподрома. Ни о каких автопоилках мы и слыхом не слыхивали, поили лошадей ведрами из бочки, которая стояла в начале конюшни. Черпали воду только специальным, чистым ведром, которое всегда висело над бочкой, и разливали по другим ведрам. Сено давали 3 раза в день под ноги, концентраты тоже 3 раза: утром и вечером овес, в обед – кашу (запаренный овес с отрубями). Овес Прокудин всегда раздавал сам, а кашу накладывал из деревянной колоды в ведра и называл кличку всегда в именительном падеже – Кристалл, Корнет, Арена, Гандикап и т.д.
Впрочем, весной 1974 года Арены уже на конюшне не было, ее забрали в заводские матки, как обычно поступают со всеми 4-х летними кобылами, предназначенными для ремонта. В том году я выступал чаще всего на кобыле Интересной, которая по иронии судьбы никак не соответствовала своей кличке. На ней ни Прокудину, ни мне не удалось выиграть ни разу, Интересная скакала как зарезанная. Никакие мои ухищрения не помогали, а Прокудину, я думаю, было не до нее, в голове у Владимира Дмитриевича видимо уже тогда сидел Большой Всесоюзный. Гандикап прекрасно пережил и двухлетние секунды, и суровую зиму. Постепенно прогрессируя, он подошел к Большому трехлетнему призу в отличной форме, чего не скажешь о Кипарисе, который, как говорят лошадники, "развалился", то есть не выдержал испытаний. Появились проблемы с сухожилиями и у лабалинского Звездочета.
В первом же гите Гандикап опять всех удивил, так до него в Саратове не "ехала" даже ни одна четырехлетка, а ведь ему было только три года! Его резвость 2.07,0 являлась повторением Всесоюзного рекорда знаменитого орловца Отклика. Четырехлетки в тот же день разыграли Саратовское дерби в 2.11,2 (победил Лабалин на рожденной в Елани Забойке). Прокудин сокрушался:
- Знал бы, что рекорд бью, добавил бы чуток!
Я видел этот бег и хорошо помню, что Гандикап действительно бежал без видимых усилий. Тут же позвонили в Москву и оказалось, что буквально часом раньше рекорд побил Михаил Фингеров на злынском Лаэрте, выиграв Большой трехлетний приз в 2.06,8.
Таким образом, Гандикап стал вторым по резвости трехлетним рысаком в стране, и выдвинулся в число претендентов на участие в Большом Всесоюзном призе.
В нашей конюшне в это же время проходила испытания весьма строптивая еланская Апофема от Пароля и Арии, такой же рыжей масти, как и Гандикап. Апофема также установила двухлетний рекорд ипподрома, только для кобыл - 2.18,8, затем, будучи купленной в маточный состав Злынского конного завода, дала там от Лаэрта первую двухминутную кобылу СССР – Ариэль 1.59,4.
1974 год запомнился мне еще и тем, что я впервые побывал в знаменитой Елани, Прокудин взял меня с собой специально для того, чтобы я своими глазами увидел что такое конный завод. А посмотреть было на что. Старинные конюшни помещика Лежнева поражали своей монументальностью, метровой толщины непромерзающие стены, высоченные сводчатые потолки, просторные тамбуры. Все это ни шло ни в какое сравнение с убогостью ипподромовских конюшен-хрущевок с уличными закутками, именуемыми левадами. В Елани я впервые увидел какими должны быть левады. Конечно, потом мне приходилось бывать и в более обустроенных конных хозяйствах (в том числе и за границей), но от той первой поездки осталось ощущение какого-то невероятного простора и огромной радости от увиденного.
Арена ходила уже жеребая в табуне и ко мне не подошла, хотя мне очень этого хотелось. И опять что-то не вязалось в моей голове с рассказами о лошадином интеллекте. Как-то я попросил Прокудина высказаться на эту тему, и вот что услышал:
- Был у меня в совхозе "Красавский" жеребец Звук от Заморского Чуда. Я тогда зиму жил в совхозе, а на лето уезжал с лошадьми в Саратов. Так вот, как мне охота выпить, запрягаю Звука в розвальни и айда к шинку. Денег в кармане нет ни гроша! Ну, я с кем-нибудь и заспорю на литру, что Звук меня никогда не бросит, даже если я из саней вывалюсь. Выходим во двор, я беру вожжи, разгоняюсь махом и кувырк в сугроб. Жеребец пробежит маленько, развернется, и ко мне. Главное, что не учил я его! Раз, как-то случайно, упал пьяный с саней, а он за мной вернулся. Так и пошло. Во-о-т, а ты говоришь...
Наконец, настал день моей первой зарплаты. Я с трепетом взял в руки шариковую ручку, чтобы расписаться в ведомости, где кассир уже поставила галочку. Напротив моей фамилии стояла сумма – 42 рубля. От неожиданности я чуть не выронил ручку.
Домой я шел, как побитый. "Это за целый месяц непосильного труда, когда в конце дня у меня еле-еле хватало сил, чтобы поужинать и замертво рухнуть в постель! Когда мои ровесники отдыхали на пляжах и дачах, а вечерами сидели на лавочках с девчонками! Я как проклятый, вечно голодный, вкалывал от зари до зари по 12-14 часов на жаре, в пыли и грязи! И все это за каких-то 42 рубля?!" Мне хотелось заплакать. Но родители были на море, уйти с работы у меня и в мыслях не было, поэтому ничего другого не оставалось, как проглотить обиду и снова идти на конюшню. Тем более, что у меня в уборке появился рыжий Авангард 2.10 от Гарема, пришедший к Прокудину на доиспытания с Киевского ипподрома. Лошади старшего возраста всегда выгодны для конюхов, а если они еще выступают на большие призы, их просто "носят на руках" и ласково именуют "кормильцами". Авангард был записан на Летний приз (дистанция 2400 м) вместе с одноконюшенником серым Глазком, на котором должен был ехать первый помощник Юрий Меринов. Однако в день приза Прокудин вдруг передумал и перезаявил себя на Глазка, а Меринова на Авангарда.
- Плакало твое второе место, - узнав о перезаявке, посочувствовал мне Сережа Лабалин.
Накануне мы обсуждали шансы Авангарда и пришли к мнению, что по всему, он должен был остаться вторым за фаворитом приза, лабалинским Зимарем. Тогда мы еще не знали, что за наездник Юрий Павлович Меринов (он совсем недавно переехал в Саратов с семьей из Ижевска).
Авангард ходил в "ломовых" вожжах и с приема возглавил бег просто потому, что его невозможно было удержать. Лабалин на Зимаре сидел плотно в спине, за ним Прокудин на Глазке. Так проехали три четверти. При выходе на прямую, прямо напротив нашей конюшни, Прокудин "отвернул" Глазка в поле. Из-за этого маневра Лабалину, чтобы не попасть в коробку, тоже пришлось выворачивать. Я следил за Авангардом, он уже бежал без вожжей, а хлыста у Юрия Павловича вообще не было.
"Все, - подумал я, - встал жеребец, теперь его все проедут".
Зимарь с Глазком, что называется, "срезались" в борьбе за лидерство, и отделились на просвет. В последнем повороте мне стало видно, что Авангард на удивление не только не встал, но постепенно подтянулся к изнуренным борьбой соперникам. Лошади вышли на финишную прямую, Глазок совсем "запутался" в ногах, сошел на шлапак и сбился. Теперь Авангард был вторым, и я запрыгал от восторга! Но Меринов есть Меринов! Неожиданно для всех он вступил в борьбу с Зимарем и выиграл у него "голову"! Это было нечто! Оба Мастера выглядели растерянными: и Прокудин, в очередной раз выбравший "не ту" лошадь, и Лабалин, который свел весь заезд к борьбе с Глазком. А я был счастлив!
- Юрий Палыч, спасибо тебе! – бросился обнимать я Меринова, когда он вернулся с цветами.
- Да не за что, - улыбнулся он, - но бутылку с получки поставишь!
Благодаря победе Авангарда в этом месяце я заработал в два раза больше, и, как было обещано, принес вечером на конюшню бутылку водки. Прокудин в это время был на Всесоюзных с Глицерином и мы после уборки заняли его буташку. Юрий Павлович открыл бутылку, налил почти полстакана и протянул мне:
- Пей!
- Да ты что? Я водку ни разу не пробовал! – мне стало страшно.
- Вино пил? – спросил Меринов.
- Пил.
- Ну, значит и водку можно. Давай, а то я без тебя не буду!
- Выпей маленько, ничего не будет, не боись! – поддержала его тетя Клава.
Дома я ужинать не стал, проскользнул быстренько к себе в комнату (родители к тому времени уже вернулись из отпуска), разделся и провалился в какую-то яму.
Уже через год Юрий Павлович получил свое тренотделение, и господство мастеров на этом закончилось. Меринов "дремать" не давал! Он был бойцом, сражаясь на совхозниках и орловцах с Еланью. Юрий Павлович выиграл много традиционных призов (в том числе дважды дерби), установил два абсолютных рекорда ипподрома (Карнавал 2.03 и Гастролер 3.10,9) и выявил несколько классных лошадей. Манера работы и езды этого наездника отличалась достаточной жесткостью, он из любой лошади мог выжать буквально все без остатка. Прокудин даже выдал по этому поводу экспромт: "На красивой не женись, опосля Меряна не садись!"
В 1983 году в конюшню Меринова пришел на доиспытания серый Рекрут Еланского завода – лошадь довольно крупная и сильно "тянущая". Юрию Павловичу никак не удавалось улучшить его рекорд – 2.10,6, Рекрут скакал на унос, до проскачки. Но однажды случилось чудо – жеребец хорошо принял и оторвано победил в 2.06,0. На следующий день мы с Усачевым пристали к Палычу с расспросами, как же это ему удалось? Он долго отшучивался, но, в конце концов, признался:
- Как! Залил, знать емя, литру водки, вот и все дела.
Мы остолбенели:
- Неужели две бутылки? Как же ты сумел? Из резиновой, что-ли?
- За-ачем? Прямо так, из стеклянных, - продолжал Меринов.
- Так Рекрут, значит, пьяный бежал?
- Ага, еле распрячь успели, он прямо на коридоре заснул. Да! Правда! За хвост в денник затаскивали, а он храпит себе, ничего не слышит. Вечером проснулся, три ведра воды выпил, и опять спать.
- Да загибаешь ты, Юрий Палыч, - не выдержал Валера.
- Чего загибаешь? – казалось, что Меринов даже обиделся, - Иди, посмотри, у него до сих пор морда опухшая, как у багамота!
- Как у кого? – не понял я.
- Как у багамота в зоопарке.
Наступил 1975 год. К Всесоюзному дерби Прокудин готовился серьезно, Гандикап всю зиму не вылезал из хомута, а с конца января его начали работать машком. Даже за дорожкой в ту зиму следили как никогда, Смотров лично контролировал ее состояние. В распутицу, когда всем остальным выезжать на дорожку не разрешалось, для Гандикапа было сделано исключение.
Подходил Гандикап тяжело, после зимней работы он выглядел немного загруженным, и Прокудин, словно уже не доверяя своим глазам, несколько раз спрашивал у меня и других помощников, кивая на Рыжего:
- Жирный он или нет? Иногда смотрю, мне кажется, что жирный, а то вроде и ничего, не жирный. А?
- Да нет, дядь Володь, нормальный, - обычно отвечали мы, улыбаясь про себя.
Немного странно было видеть этого всегда уверенного в себе человека, суетящегося по каким-то по мелочам, как нам казалось. Первый помощник Вова Шмыров (Меринов тогда уже получил свое отделение) подмаргивал мне, кивая на Дмитрича:
- Переживает шеф, вишь?
- Ага, - соглашался я, – а как ты думаешь, Вов, выиграет он дерби в Москве?
- Конечно, выиграет! – не раздумывая, ответил Шмыров.
- А Лаэрт? – усомнился я.
- Вот погоди, в понедельник Гусев приедет на контрольную работу, увидишь в каком он (Гандикап) порядке!
И действительно, утром в понедельник я увидел у конторы черную "Волгу".
На третий гит контрольной работы Прокудин надел на Гандикапа новую сбрую и заложил в призовую "лиру". Рыжий был кругом забинтован новенькими белыми бинтами, а на его морде красовалась, тоже белая, меховая муфта. Загляденье, да и только!
Мы со Шмыровым ехали по шаговой дорожке и не сводили глаз с шефа.
- Машинка есть? – вдруг хлопая себя по карманам, спросил Вова.
- Есть, - кивнул я.
- Доставай, щас разворачиваться будет! – занервничал он, - Черт, свою в конюшне оставил! Прикидывай, я скажу когда включать.
Шмыров впился взглядом в разгоняющегося Гандикапа, я тоже следил за ним.
- Р-раз! – скомандовал Вова, и я нажал на кнопку секундомера, – Теперь смотри на машинку, как будет к первой четверти подъезжать, я скажу. И снова:
- Р-раз!
Я следил за стрелкой. Тут Вова решил продемонстрировать свое понимание пейса, как это иногда делал Прокудин, и, опережая меня, выпалил:
- Тридцать!
- Тридцать одна, - поправил я его.
- Черт, тиховато! - явно сконфузился Вова.
- Смотри вторую! - и опять, – Р-раз!
Теперь он уже молча смотрел на меня.
- Минута три, - сообщил я резвость 800 метров.
- Тридцать две, - как бы про себя задумчиво произнес мой товарищ, - теперь последнюю смотри, в двадцать девять кончить должен!
Гандикап легко финишировал, улучшив свой трехлетний результат. Таким образом, был установлен неофициальный рекорд ипподрома - 2.06,7. В тот же день по телефону его записали на розыгрыш Большого Всесоюзного приза, который он блестяще выиграл в первых двух гитах, показав 2.04,5 и 2.04,7 соответственно. Это была вторая резвость за всю историю Российского дерби! Резвее Гандикапа сумел "приехать" только псковский Отелло от Лоу Гановера и Осанки в 1973 году под управлением Евгения Мосеенкова (2.03,6).
Впервые лошадь с областного ипподрома выиграла Большой Всесоюзный (Дерби)! Теперь уже в СССР не было ни одного рысачника, который бы не слышал о Прокудине и Гандикапе.
Наш бригадир остался в Москве для участия в розыгрыше приза Мира, а мне пора было собираться в Лабинский совхоз-техникум, куда я решил поступать после окончания 8-го класса школы. В 1975 году это был единственный техникум в стране, готовивший зоотехников и ветврачей со специализацией по коневодству. К сожалению, и его через год перевели на общую зоотехнию, и доучивался я уже в Красном Куте нашей области, так как перелеты с Кубани сильно подрывали родительский бюджет.
Четырехлетний Гандикап, соперничая с лучшими рысаками старшего возраста (в том числе из Финляндии, Венгрии и ГДР), занял почетное пятое место в призе Мира.
Я имел неосторожность как-то поинтересоваться у Владимира Дмитриевича, на предмет занятия дербистом столь невысокого места. Прокудин тут же вспылил:
- Да ты чего? Соображаешь, с какими лошадьми я ехал?! Там половина "безминутных" было! К тому же начальство перед призом установку дает: кому водить, кому с поля прикрывать. Командная езда, понимаешь? Все едут для одного, важно, чтобы приз за границу не уехал. Вот мне и приказали принимать как можно резвее, а во втором повороте отводить иностранцев в поле, - тут Дмитрич немного смягчился, - Он мне кричит: "Мусью! Мусью!" Ну, вроде: "Так нельзя! Нарушение правил!" Я сперва молчал, потом поворачиваюсь к нему: "Да пошел ты...", - говорю. Ну, он сразу успокоился, видать, понял, - и, уже обращаясь ко мне, Дмитрич закончил: - Вот так! Тут, брат, уже не просто бега, тут – политика!
Итак, Гандикап стал знаменитостью. На него приходили посмотреть и начальники, и школьники, и студенты. Всегда надраенный до зеркального блеска с расчесанными гривой и хвостом, Всесоюзный дербист с достоинством суперзвезды позировал на импровизированных выводках. В те годы заведующим кафедрой крупного животноводства Саратовского зооветинститута был профессор Иван Иванович Черкасов, - большой любитель и знаток лошадей. Это был человек высокой культуры, вежливый и тактичный. Профессорская бородка, неизменный галстук и шляпа дополняли портрет русского интеллигента. Иван Иванович был вежлив со всеми, даже ко мне он обращался на Вы. Может быть, поэтому поговаривали, что он дворянского происхождения. Черкасов хорошо знал моего покойного деда, еще по Алгайскому заводу, и неизменно при встрече просил передать привет бабушке:
- Кланяйтесь Елизавете Васильевне! Передайте ей мои наилучшие пожелания!
Однажды, Иван Иванович привел к нам на конюшню очередную группу студентов. Прокудина, почему-то, на месте не оказалось, и он обратился к тете Клаве:
- Клавдия Ивановна, не смогли бы Вы для нас вывести Гандикапа? Я хотел бы рассказать о нем вот этим будущим специалистам, - он сделал жест в сторону студентов.
То ли тетя Клава была не в духе, то ли Прокудин действительно запретил ей показывать Гандикапа, но я до сих пор помню, как мне стало жалко профессора.
- Ничаво я вам не выведу! Идитя отсель, нечаво тута! Прокудина нет и не ходитя здесь, не велено!
Иван Иванович выглядел растерянным. После короткой паузы он произнес, обращаясь к группе:
- Пойдемте, товарищи! Не повезло нам сегодня! Владимира Дмитриевича нет, а без него никто не имеет права выводить Гандикапа из денника, - перевел он ответ тети Клавы, - Ну, ничего, в следующий раз посмотрим!
И, повернувшись к грозному конюху, добавил:
- Извините меня, Клавдия Ивановна! Я не знал, что без Владимира Дмитриевича нельзя посмотреть жеребца! До свидания! Всего доброго!
На следующий год Гандикап продолжил серию громких побед: он стал победителем приза Элиты на ЦМИ с лучшей резвостью, показанной когда-либо Еланскими рысаками на московской дорожке - 2.02,6 и был вторым в призе Мира (2.02,9), уступив четверть головы дубровскому Идеалу под управлением Аллы Ползуновой. "Дома" он установил абсолютный рекорд ипподрома – 2.04,9, и стал первой лошадью класса 2.05 в Саратове. Осенью того же года Прокудин с Гандикапом выступили в Венгрии, где победили в международном призе имени города Будапешта.
Про эту поездку нам было особенно интересно послушать, ведь кроме Лабалина никто из саратовских наездников за границей не бывал.
- Ну, что "заграница"? – так обычно начинал свой рассказ Владимир Дмитриевич, - Одно слово – сказка, да и только! Попросил я раз в Финляндии у тамошнего наездника сухожильного флюида, он отлил мне маленько в баночку. Сижу, втираю Гепеля под теплые ватники (я тогда конюхом с Козловым ездил), а сам надышаться не могу! Как будто в лесу сидишь, такой вокруг тебя аромат! Только что птицы не поют! – дядя Володя закрывал глаза, изображая райское наслаждение, - И мух там нету! Ну, нету и все! Как они с ними справляются? Я сперва понять не мог, чего не хватает. Потом только до меня дошло: мух не видать. А чистота везде, как в больнице. Даже плюнуть боязно! В Венгрии, правда, попроще, к нам ближе всеж-ки. Отмахал я там первый раз после дороги Гандикапа вторым гитом "без тридцать", чтобы попривык к новому грунту. Приходит Шабров, начальник команды, улыбается: "Ну, Владимир Дмитриевич, как сегодня отработали?" "Да, нормально, - говорю, - "без тридцать" проехал". Как он понес на меня: "Кто вас учил так работать? Вы что, к теще на блины приехали?! Вы здесь защищаете честь нашей Родины! "Без тридцать" будете у себя в Саратове махать, а здесь извольте работать, как положено!" Мне уж потом Кочетков говорит: "Ты что, с ума сошел? Им же все по-книжному надо! Ты же видишь, они ни черта не понимают в тренинге, эти начальники". Другой раз я смекнул: "Провел трехгитовую резвую работу, - говорю, - первый гит 2.40, второй – 2.20, третий – 2.07! "Вот это другое дело, - похвалил меня Шабров, - теперь сам увидишь, насколько ему (Гандикапу то есть) легче в призу будет!" А уж когда я выиграл, думал, не отвяжется от меня: "Нет, ты скажи, кто тебя научил правильной подготовке? Разве не я?" "Вы, - говорю, - кто же еще!" А сам думаю: "Эх, милый! Да если бы я так Гандикапа отработал, он не только бы не выиграл, но и с местом бы не остался! Уж я-то его натуру знаю! Как мертвый был бы в призу!"
- Дядь Володь, а как ты его отработал? – спросил кто-то из мальчишек.
Прокудин хитро прищурился, обвел взглядом присутствующих и громко хлопнул себя по коленке:
- Умрете, не узнаете! – он засмеялся, как всегда, заразительно, увлекая за собой всю аудиторию.
Глава 5. Аут и Лабалин.
Лето 1976 года я проработал в тренотделении Владимира Михайловича Лабалина, потому что у Прокудина вакансий не оказалось. Мне было уже 16 лет, и, как обычно бывает в этом возрасте, хотелось, и приодеться, и магнитофон купить, и прочее и прочее.... Поэтому со статусом любителя я уже смириться не мог. А потом, как-то неловко было отказываться, ведь Лабалин считался мастером ничуть не хуже Прокудина, а некоторые ипподромные завсегдатаи считали его даже талантливее своего тезки. Я и по сей день, уверен, что Лабалину просто не попалась такая лошадь, которая подобно Гандикапу прославила бы его на всю страну. "Не наездник делает лошадь, а лошадь наездника", - под это общеизвестное выражение попадает большинство людей нашей профессии. Однако, если говорить о Лабалине, то здесь было все наоборот: именно он создавал из, казалось бы, никчемного "товара", ипподромных знаменитостей. Так случилось и с Аутом, родившемся в один год с Гандикапом, но не в знаменитой на всю страну Елани, а в никому не известном совхозе "Динамо" Ново-Бурасского района Саратовской области.
В отличие от заводских лошадей, Аут до прихода на ипподром вообще не имел понятия о вкусе овса или отрубей, не говоря уж о гранулах, патоке и сахаре. Все, что он видел в родном совхозе после отъема – это сомнительного качества сено и зерноотходы пополам с землей. Однако, судя по его развитию, а точнее сказать недоразвитости, Ауту и отходов не доставалось, он был мельче двух других жеребят, привезенных в ноябре 1972 года из "Динамо". От разгрузочной эстакады до лабалинской конюшни его тащили, что называется, волоком. Аута настолько вымотала погрузка и 2-х часовая дорога, что тоненькие ножки заплетались одна за другую и никак не хотели удерживать в равновесии рахитичный живот, казавшийся особенно огромным в сочетании с узкогрудостью. Безрадостную картину экстерьера этого рысака дописывали размет передних и иксообразность задних конечностей.
- Фигурист какой-то! – покачал головой Михалыч.
Так Аута и прозвали "Фигуристом".
Два других жеребенка – Градус и Ледокол выглядели предпочтительнее, они были крупнее, сытнее и развитее, поэтому их почти сразу же заездили и начали тренировать. "Фигуристика" же Лабалин отдал старшему сыну, Саше:
- Вот тебе брат твоего Амулета, занимайся.
Амулет был первой лошадью, на которой Шурик в 1971 году начал выступать в призах, с Аутом они были братьями только по матери, Ангелике, а отцы были разными: у Амулета – Таран (сын Напора), а у Аута – Урал от Лоу Гановера.
В двухлетнем возрасте эта троица никаких особенных способностей не проявила, и Лабалин осенью продал уже сформировавшихся Градуса и Ледокола в какой-то колхоз. Аут же по окончании сезона имел рекорд 2.59,9 и остался в конюшне, скорее всего из-за того, что покупатели не обращали на него внимания. При всем моем уважении к Владимиру Михайловичу я не могу поверить, что он уже тогда видел в Ауте рекордиста, тем более что ездил на нем только Шурик.
Трехлетком Фигуристик уже значительно подрос, стал экстерьерно выправляться, и Шурик выиграл на нем несколько раз. Сезон Аут закончил с рекордом 2.21, что по Саратовским меркам уже давало ему полное право остаться на ипподроме для дальнейших испытаний. Шурик в нем души не чаял, это было похоже на настоящую дружбу. Аут позволял делать с собой все что угодно: садиться на него верхом без уздечки и недоуздка, свободно пролазить у него между ног, и т.д. Словом, у них с Сашей царило полное взаимопонимание.
В следующем году Аут стал победителем приза имени газеты "Сельская Жизнь" (колхозного дерби), едва не побив областной рекорд. Резвость Аута 2.10,8 не позволила Шурику продолжить на нем выступления, отец со словами: "Для тебя он слишком резвый", стал ездить на нем сам.
В 1976 году Ауту, как и Гандикапу, исполнилось пять лет, и он довел свой рекорд до 2.08,2 – Фигуристик стал превращаться в ипподромного бойца.
Мне нравилось работать у Владимира Михайловича, прежде всего я узнал, что работу на конюшне можно планировать. После довольно сумбурной обстановки в отделении Прокудина, когда лошади и люди иногда часами ждали, когда он вернется из конторы ("Буду через пять минут, собирайте", - фраза известная всем, кто работал с Владимиром Дмитриевичем), конюшня Лабалина выгодно отличалась строгой дисциплиной и соблюдением распорядка дня. Раньше я думал, что уложиться в положенные 7-8 часов работы невозможно, однако, оказалось все просто. У Владимира Михайловича было все четко, как у немцев (может быть, он у них научился, когда возил в Лейпциг великолепную светло-серую русскую тройку на Международную выставку?). Лошади выступали строго через две недели, полконюшни махалось в пятницу (те, кто пробежал в минувшее воскресенье), полконюшни – в среду (кому предстояло бежать на этой неделе). На следующий день после маха и приза - водилка. Таким образом, все поголовье работалось только в среду, в остальные дни было полегче, и работа обычно заканчивалась к часу дня. Зарплатой Михалыч меня тоже не обижал, правда, на призы я теперь ездил реже, ему ведь надо было сыновей продвигать, понятное дело. Но относились ко мне и он и его жена Зинаида Александровна очень хорошо, я часто оставался у них дома ночевать. Жили Лабалины, как и все остальные наездники, прямо за конюшней, в домах барачного типа без удобств, даже газа там не было, топили дровами и углем. Утром на уборку нас (Сашу, Сергея и меня) обычно не будили, дядя Володя с тетей Зиной управлялись сами. Потом мы все вместе завтракали и шли на работу.
Как-то утром, в самом начале лета, надо было разгрузить на конюшню овес. Машина подъехала к окну фуражной, и я, привыкший у Прокудина работать всегда на пределе своих сил, принялся усердно махать фанерной лопатой. Вдруг сзади, меня по плечу похлопал Лабалин:
- Тише, тише, Олежек, куда ты так разогнался?
Я в недоумении уставился на Михалыча.
- Видишь, где солнышко? – прищурил глаза Лабалин.
- Вижу, - я все еще не понимал, куда он клонит.
- А тебе еще работать целый день, да вечером лошадей чистить. Поэтому ты должен рассчитать свои силы так, чтобы их хватило на весь день, а не на одну машину овса. Понял меня? – засмеялся дядя Володя.
- Ага, теперь понял.
Вообще сам Лабалин напоминал мне хорошо отлаженную машину, у него не было ни выходных, ни отпусков, ни запоев. Кажется, что домой он заходил только для того, чтобы поесть и отдохнуть – заправиться перед работой, и снова на конюшню. Выпивать он, конечно, выпивал, но так, что по нему этого не было заметно.
Иногда мне доверяли тротить Аута, а один раз Владимир Михайлович даже посадил меня на маховую работу (разумеется, в спину).
Вместе со мной в то лето у Лабалина работал Петя Бибин, ставший впоследствии одним из лучших наездников Саратовского ипподрома. Как-то во вторник, выходной день, вся семья Лабалиных после утренней уборки уехала полоть картошку в поле, а нам с Петей было велено убраться в обед (напоить лошадей и дать им сено). А чтобы не скучали, Владимир Михайлович попросил нас смазать подшипники на всех колесах рабочих качалок. Мы и не думали скучать, тем более что Витя Плотников, который тоже жил в ипподромовских домах, предложил чуть-чуть "отдохнуть", "расслабиться". Уборку мы, конечно, проспали, до колес дело тем более не дошло. Вечером, когда приехал Лабалин, мы уже вовсю пытались исправить положение: Петя раздавал сено, а я, не снимая колес, сверху пачкал подшипники солидолом. Михалыч все понял, но мудро отложил "разбор полетов" на утро. Видимо по нашим лицам было заметно, что мы не готовы к восприятию какой-либо информации. Зато утром, накормив лошадей, Лабалин занялся нашим воспитанием всерьез. Мы с Петей стояли перед ним в тамбуре конюшни, опустив виновато головы, а Михалыч, восседая на одной из качалок и, по обыкновению, не вынимая изо рта папиросы, проводил с нами беседу, вернее сказать, читал лекцию:
- И вы еще собираетесь стать наездниками?! - кричал он, багровея, - Да как же вам не стыдно?! Я три года дышу на этого Аута, а вы оставили его на целый день без воды! – выходил из себя Лабалин, - Да он сено есть не будет непоеный!
Длинная тирада щедро пересыпалась крепкими выражениями, самыми безобидными из которых были "скоты" и "собаки", видимо для того, чтобы до нас лучше доходил весь ужас совершенного. Да у нас и в мыслях не было обижаться на Михалыча, он до таких размеров раздул наше преступление, что невольно проскакивала мысль: только бы не расстрел! На самом деле, столь сильной обличительной речи мог бы позавидовать любой прокурор.
- Ладно, идите работать, - наконец уже сам устал Лабалин, - а то из-за вас лошадей проехать не успеем.
- Уф! Неужели кончилось? – наши больные головы готовы были уже лопнуть от нестерпимой боли.
В 1976 году, когда Гандикап продолжал свое победное шествие по ипподромам России и за границей, Лабалин готовил Аута и ждал своего часа. Он не стал записывать Аута на приз Элиты, понимая, что тягаться с Прокудиным пока нереально. Гандикап, вернувшись после побед на ЦМИ, в первом же гите этого главного приза для рысаков старшего возраста установил новый областной рекорд (2.04,9) и стал всевозрастным рекордистом на 1600 метров.
Аут же в рядовом заезде показал свои лучшие, пока довольно скромные для пятилетнего рысака, секунды - 2.08,2.
И час настал!
Весной 1977 года Гандикап вернулся со случки из Опытного конного завода и никак не хотел "идти ходом". Как говорят наездники: "рысь пропала". Он все время сходил на шлапак, скакал и зарубался, но, тем не менее, был подан Прокудиным на Первомайский приз. Видимо, Владимир Дмитриевич никак не мог поверить в то, что конец карьеры замечательного рысака уже наступил. Так часто бывает: наездник до последнего дня надеется, что вдруг в призе лошадь преобразится, и опять все будет, как раньше – и Москва, и заграница, и венки с попонами. Лабалин видел, что Гандикап "не ладит", и не преминул воспользоваться случаем оставить его в побитом поле, и не на какой-то суперлошади, а на заморыше никому не известного совхоза. Аут прекрасно принял и, возглавляя бег "с места до места", легко финишировал в 2.10,0, а знаменитость Саратовского ипподрома был только четвертым, пропустив вперед даже петровского орловца Гипо, на котором ехал сын Лабалина Сергей.
С этого приза началась замечательная серия Аутовских побед, он стал абсолютным рекордистом ипподрома на все дистанции, выиграв за свою карьеру более 30 традиционных призов.
После столь сокрушительного фиаско Прокудин не писал Гандикапа на приз почти три месяца, теперь уже он избегал встречи с Аутом. Последнее выступление саратовской легенды состоялось в день дерби, когда разыгрывалось сразу по два приза для каждого возраста. Аут был подан на приз Элиты, поэтому Гандикап, естественно, - на приз Буденного (дистанция 2400 м) с лошадьми второго эшелона. Первый, под управлением Лабалина, легко выиграл, улучшив при этом собственный рекорд на 2 секунды, а второму помог победить проливной дождь, вдруг неожиданно грянувший в самый момент старта. На проминке Гандикап опять "не ладил". Как все шлапачные лошади (особенно с болезненной мускулатурой), он не любил жесткую дорожку. Но ливень все исправил. Приняв впереди остальных лошадей, Гандикап, слегка подсбившись, все-таки сохранил лидерство и довел свой последний бег до победного финиша. Так зашла звезда Гандикапа и засияла новая, по кличке Аут.
В том же, 1977 году Лабалин взял меня с собой конюхом в Ульяновск на зону Поволжья, и я впервые (как и Аут) увидел другой ипподром. Правда сопровождать мне пришлось не Аута, а петровскую кобылу Долю в товарном вагоне, а Лабалин с Аутом и Гипо выехали машиной. Из Саратова в Ульяновск мы ехали 6 суток, двигались почему-то только ночью, а днем стояли на каком-нибудь разъезде. Кроме меня вагонами ехали спортсмены со своими лошадьми, Петя Куприенко с прокудинским трехлетним колхозником Ласковым и тяжеловозом из совхоза "Александровский" по кличке Усилок. Старшим был назначен ветврач Виктор Николаевич Салугин, трагически погибший спустя год. Был конец августа, и жара стояла страшная, за день вагоны раскалялись на солнце так, что лошадей приходилось обливать водой, чтобы предотвратить тепловой удар. Люди тоже маялись, но больше от безделья. После первых трех суток дороги закончился весь спирт, припасенный доктором, и народ менял у местного населения овес на самогон. Иногда рядом вставали вагоны с астраханскими арбузами или с азербайджанским вином. Бывало, что у нас заканчивалась питьевая вода, и приходилось пить из лошадиных бочек, вылавливая оттуда солому и овсяную шелуху. Но мы были молоды, веселы и ничто не могло омрачить романтичности нашего путешествия. К тому же, как всегда бывает в таких поездках, почти каждый день случались какие-нибудь курьезы. Больше всего веселил Петя. Один раз мы его потеряли. Петро вечером ушел в гости к туркменам на другой конец состава, в это время поезд тронулся и не останавливался до утра. Петя оказался посередине, и всю ночь в одной рубашке просидел на тормозной площадке какой-то цистерны. В другой раз на очередном полустанке он решил искупаться под колонкой, но поскользнулся и в вагон пришел весь в мазуте, отмыть который не представлялось возможным. Иногда он приводил целые экскурсии, желающих поглазеть на призовых рысаков то за два арбуза, то за литр разливного вина. Мы умирали со смеху, слушая его фантастические импровизации:
- Вот эта лошадь выиграла в Америке приз в миллион долларов, а эта победила в Большом Европейском круге! – заливал он, пользуясь доверчивостью слушателей.
Прибыли в Ульяновск тоже ночью, и верхами, длинной кавалькадой проследовали через весь город на ипподром. Это было замечательное зрелище. По ночному городу, в отражении уличных фонарей, по мокрому после дождя асфальту, звонко цокает подковами конный эскадрон. Одинокие прохожие застывают на месте от неожиданности: под спортсменами горячатся застоявшиеся в вагонах чистокровки и буденовцы, подо мной серая в яблоках Доля, рядом Петя на элегантном Ласковом. Приятная прохлада освежает и захватывает дух.
- Белые в городе есть? – вдруг спросил Петя у какой-то старушки.
- Не-а! – так и осталась она стоять с открытым ртом.
На ипподроме нас уже поджидали наездники: Прокудин, Лабалин, Бабайцев и Меринов.
Саратовскую команду поселили в каком-то общежитии недалеко от ипподрома. Время было позднее, и Прокудин с Бабайцевым сильно переживали о том, что "нигде ничего не возьмешь!"
- Коль, - спросил Дмитрич, - а как зеки чифирь пьют? Есть от него какой кайф или нет?
- Не знаю, Володь, - я не пробовал, - честно признался Бабай.
- А что, давай заварганим, вон пачка индийского есть! – предложил Прокудин.
Николай пожал плечами:
- Давай.
Они честно осушили поллитровую кружку крепчайшего чая и легли спать.
Минут сорок было слышно, как попеременно скрипят панцирные сетки на кроватях, потом раздался голос Прокудина:
- Коль, ты спишь?
- Нет, Володь, не сплю, – ответил Бабай.
- Да вот и я тоже! И на хрена нам, этот чифирь был нужен?!
Сетка под Бабайцевым скрипнула так, как будто он пожал плечами:
- Не знаю.
Кубок в командном зачете мы выиграли, однако Аут свой заезд проиграл. Это было, чуть ли не единственное его поражение в течение последующих четырех лет.
Приз разыгрывался по системе дерби, в три гита. Аута, никогда не носившего никакой обуви, Владимир Михайлович вдруг решил забинтовать на зада, в результате первые два гита, видимо ощущая дискомфорт, Аут скакал. На третий гит Лабалин велел мне снять бинты, и жеребец выиграл с места до места, показав лучшую резвость приза – 2.07,0, однако, для победы этого было недостаточно: по сумме очков Аут остался вторым.
- Вот я идиот старый! – сокрушался Михалыч, - Надо было мне его бинтовать?!
- А зачем ты его забинтовал, дядь Володь? – тоже недоумевал я, - Может что-то с сухожилиями не в порядке?
- Да все у него в порядке! – злясь на самого себя, отмахнулся Лабалин, - Не знаю я, зачем забинтовал! Не знаю, - раздельно повторил он.
Обратно мы поехали на машине, поставили всех троих в кузов Газ-53, Михалыч - в кабине, я - наверху с лошадьми. Аут стоял между Долей и Гипо.
На такую, довольно рискованную, транспортировку Лабалин решился по двум причинам: во-первых, работать без меня еще неделю, пока я буду возвращаться вагоном, было нецелесообразно, а во-вторых, зная, что Аут был всегда равнодушен к кобылам, риск получения им травмы сводился к минимуму. Действительно, выехав рано утром из Ульяновска, вечером мы уже подъезжали к Саратову. Я дремал на сене в передке кузова, когда вдруг надо мной раздалось оглушительное ржание сразу трех лошадей. Подскочив от неожиданности, я увидел разлившиеся под горой огни родного города: "Они-то откуда знают, что мы приехали? – подумал я про лошадей. – Неужели дом почуяли?"
За два сезона работы у Лабалина я выиграл всего один раз, и то случайно, однако приобрел гораздо большее – возможность сравнить две разные школы тренинга и почерпнуть из них, по возможности, все самое лучшее. Эти два наездника, два "зубра", сохранившие и приумножившие приемы тренинга рысаков старой русской школы, никогда не прятали свои секреты, скорее наоборот, стремились ненавязчиво вкладывать в молодые головы основы подготовки будущих рекордистов.
В то самое время у Михалыча проходил практику Сергей Обертышев, учащийся Хреновской школы наездников. Как-то, выступая в заезде на совхозной Чугунке, он сбился с приема, кинулся догонять, опять сбился. Мы с Сергеем Лабалиным, наблюдая эту картину, снисходительно переглянулись: "Мол, молодой ишо, неопытный!". Михалыч, заметив наши ухмылки, вдруг вспылил в свойственной ему импульсивной манере:
- Вы чего смеетесь?! Чему радуетесь?! – почти крича, подлетел он к нам, - Вот так надо в призу ехать! – кивнул в сторону дорожки Лабалин, - А вы уже "мастера-а"! - перешел он на язвительный тон, - Вы если с приема собьетесь, то дальше не поедете, это не для вас!
- А какой смысл? – сделал попытку поспорить Сергей.
- Смысл?! – опять завелся его отец, - Да вы посмотрите на его лицо! Сколько в нем желания победить, сколько страсти! А на вас смотреть противно, профессора доморощенные!
Сергей Обертышев давно стал мастером-наездником, выиграл много больших призов, в том числе и в Москве, однако до сих пор считает Владимира Михайловича главным своим учителем.
После неудачи на кубке Поволжья Аут больше не проигрывал, выступления его стали стабильными, а прогресс резвости закономерным. Прокудину не давала покоя непобедимость Аута, он то и дело приводил с других ипподромов еланских рысаков, но они были бессильны бороться с неутомимым "колхозником". Рекорд Гандикапа продержался всего два года. В 1978 году при розыгрыше приза Элиты Аут показал резвость 2.04,8, а еще через два года, будучи девятилетним, довел ее до 2.04,2.
Вершиной карьеры этого маленького, но с большим сердцем, рысака стала его победа над знаменитыми московскими лошадьми – Поиском 2.02,9 (А.Чукмарев) и Глицинией 2.00,9 р (А.Ползунова) на Всесоюзных соревнованиях в 1978 году в Краснодаре с резвостью 2.04,8.
Аут пробегал до 11 лет, его рекорд саратовской дорожки на 1600 м продержался до 1989 года и был побит чистопородным американцем, сыном чемпиона производителей СССР Реприза, кубанским Дакаром 2.04,1 (П. Бибин).
В качестве производителя Аут использовался на племенных фермах Саратовской области, резвейшим его сыном стал кушумский Бал 2.03,8 (Ю. Дрожалкин). Погиб Аут во время пожара конюшни в одном из совхозов.
Глава 6. "Я все знаю!"
В 1978 году я вновь работал в отделении Прокудина. После окончания 3-го курса техникума нас распределяли на 4-х месячную производственную практику, и я попросил Владимира Дмитриевича сделать мне вызов из Елани. В учебной части долго недовольно разглядывали фирменный бланк ордена Ленина конного завода за подписью Героя Соцтруда И.Д. Гусева, однако отказать не решились. Так, вместо овцеводческого совхоза "Новоузенский", куда я уже был распределен, моя учеба продолжилась на родном ипподроме. Теперь я уже был не конюх-пацан, а первый помощник наездника ведущего тренотделения.
Год для меня выдался замечательный, я участвовал почти во всех открытых традиционных призах, нередко оставаясь вторым за Мастером; впервые установил областной рекорд, впервые ехал на дерби и выиграл свой первый традиционный приз. Но обо всем по порядку: сначала были дерби.
Я выступал на том самом колхознике Ласковом, сыне рекордистки Ласки 2.10, с которым в прошлом году путешествовал вагоном в Ульяновск. Ласковый был в отличном порядке и предварительно был намечен Главком для заграничных гастролей. Условие Москвы было одно – не менять на нем "десятку", то есть рекорд Ласкового не должен был быть резвее 2.10. Такие заезды (с ограничением по резвости) часто проводились на ипподромах Скандинавии и соцстран, поэтому было выгодно возить туда темных лошадок с тихими рекордами, но с большим запасом резвости.
Сам Прокудин, уже в который раз за последние 10 лет, был вынужден сесть на еланского Бубна (Билл Гановер – Баталия), несмотря на его явную хромоту. После проминки, где Бубен выглядел еще более-менее, Прокудин давал мне инструкции:
- Прими аккуратно, смотри не сбейся! Потом потихонечку подъедешь ко мне, я поведу. Только не вздумай обыгрывать! Иван Дмитрич на трибуне сидит, будет тебе тогда практика с дипломом! Понял?
- Угу.
- Не "угу", а "так точно, товарищ начальник!", - засмеялся шеф.
- Так точно! – весело повторил я, и мы отправились запрягать.
Первый гит прошел, "как по маслу". Прокудин повел, я принял потише, просидел поворот в спине у моего друга Сережи Лабалина, на противоположной прямой отвернул, и почувствовал, что такое настоящая лошадь! Ласковый вытягивался как резиновый по мере того, как я постепенно отдавал ему вожжи. Это ощущение огромного запаса резвости и легкости, с которой бежал Ласковый, кружило голову: "Дерби! Это ведь дерби!". Я быстро настиг Прокудина, и чуть было не проехал мимо, находясь во власти охватившей меня эйфории. Однако грозный окрик Дмитрича враз охладил мой пыл:
- Не лезь! Куда прешь?! Сиди у меня в седелке! - работая хлыстом, отдавал он приказы.
На финише на нас слегка накатили сзади, но Бубен устоял и выиграл в 2.10,2, Ласковый в 2.10,4 остался вторым. Прокудин, смахивая пот со лба, шумно выдохнул:
- У-у-фф! Дотянул, сынок, молодец! – и, полуобернувшись ко мне, - Ты чего так далеко отстал? Почему только у полкруга подъехал?
- Ты же сам сказал, аккуратно принять! – не понял я.
- Ну, принял и подъезжай! Чего сидеть-то? Смотри, второй гит, чтобы рядом был еще до поворота! Так и поедем – я бровкой, ты – вторым колесом. Понял?
- Так точно, товарищ начальник! – вспомнив вводную лекцию, попробовал я пошутить.
- Потом посмеемся, когда дерби выиграем, - Дмитричу было не до шуток, после финиша Бубен совсем расхромался.
Начало второго гита напоминало начало первого, все шло по задуманному сценарию: Бубен вел бег по бровке, я на Ласковом чуть сзади прикрывал его с поля. Подъезжая к третьей четверти, у Прокудина в спине появился Сергей Лабалин на петровской Горячей Пуле. Мой начальник беспокойно заерзал в "лире":
- Оттянись маленько! – скомандовал он мне.
Я слегка взял Ласкового на себя, и Сережа оказался "в коробке".
- Вот и пусть там сидит, - не переставая подбадривать Бубна хлыстом, немного успокоился Прокудин.
Но тут Ласковый, дернувшись от взмаха прокудинского хлыста, вдруг резко отвалился вправо. Этим тут же воспользовался Сергей, и направил кобылу в образовавшуюся между мной и Дмитричем щель.
- Не пускай! – истошно завопил Прокудин.
Я взял чуть левее и тут же почувствовал удар копытом по деревянной вилке моей качалки. Непроизвольно я опять отвалил, тем более что рядом был мой лучший друг.
- Реж-жь!!! – зазвенел в ушах голос шефа.
Я закрыл глаза и потянул за левую вожжу. Послышалась барабанная дробь частых ударов все по той же вилке, потом все стихло. Я открыл глаза, Горячей Пули рядом не было, она сбилась. Прокудин "доталкивал" Бубна до финишного столба, дерби были выиграны. Конечно, по существующим правилам, нас должны были лишить призовых мест, но этого не случилось, поэтому Бубна одели в попону дербиста, а Ласковый стал вторым призером. Мне было ужасно стыдно за свой поступок, однако Сережа великодушно меня простил, и мы остались друзьями. Мы дружим и теперь, спустя много лет, хоть и редко видимся.
Этот случай наложил глубокий отпечаток на всю мою дальнейшую работу. Лет через семь начальник производственного отдела Саратовского ипподрома Сергей Владимирович Лабалин, обращаясь к наездникам во время очередной открытой записки, сказал:
- Перестаньте, наконец, хамить на дорожке! Вон, Калашников, едет: "лишь бы кому не помешать!" Учитесь у него!
Следующим после дерби разыгрывался приз РСФСР на 2400 метров, и Прокудин, не желая рисковать, сделал рокировку: теперь я ехал на Бубне, а он - на Ласковом. Горячая Пуля на этот раз бежала под управлением отца Сергея - Владимира Михайловича. Как и ожидалось, Ласковый легко победил, но и Бубен не подкачал, сумел-таки объехать финишем многострадальную орловскую кобылу и остаться вторым.
В тот же день состоялся и розыгрыш приза Талантливого на двухлетках. Прокудин выступал на очень строгом сером Рыбаке, а я на гнедом Тропике, который тоже не отличался покладистостью. Оба были сыновьями александровского Кунжута (от Гибрида и Кокетки), который давал в массе лошадей тянущих, близоруких, а иногда и бьющих задом.
Перед призом Прокудин увидел меня, идущего по проходу конюшни с ногавками.
- Ты это на кого?
- На Тропика.
- Положь, а то он тебе даст ногавки!
-?
- Ты на него одевал хоть раз?
- Нет.
- Вот и не суйся, а то по зубам быстренько получишь!
Рыбак от Разведки был рысаком исключительно резвым, уже тогда он делал четверть резвее 32 секунд, однако в силу своего неуравновешенного характера мог ни с того ни с сего схватить на унос так, что даже Прокудин был бессилен. Однажды, еще зимой, нам пришлось всем составом выходить на дорожку, чтобы завернуть Рыбака в конюшню, Дмитрич никак не мог на нем съехать домой. Как только они приближались к съезду, Рыбак подхватывал и проносился мимо. Такое повторялось, раз пять или шесть, пока мы не выстроились поперек дорожки с метлами и лопатами и, громко крича, не заставили Рыбака повернуть. Видимо из-за чрезмерной нагрузки на задние ноги во время таких подхватываний, у Рыбака выскочила курба, которую пришлось прижигать. Как правило, лошади с такой слабой психикой не становятся классными, и приз Талантливого оказался для него последним.
Гнедой Тропик был более покладистым, хотя и с норовом. Его мать, Трилогия, стабильно давала резвых лошадей, и по количеству рысаков класса 2.10 была одной из лучших маток Елани.
До приза Прокудин никаких инструкций мне не давал, поэтому, когда Рыбак неожиданно сбился с приема, я решил убежать. Тропик первую четверть сделал в 34, вторую – в 33,5. Я не оглядывался, боясь увидеть сзади Рыбака, однако громоподобный голос шефа меня все-таки достал:
- Куда прешь!!! – разнеслось на всю дорожку.
"Все, - подумал я, - приехали". И, конечно, взял на себя. А что делать? Дмитрич подъехал ко мне у третьей четверти:
- Ты что, не мог оглянуться? Куда несешься? Нет ведь никого, посмотри!
Я обернулся. Действительно, остальные лошади были далековато.
- Проиграешь голову, - негромко сказал Прокудин.
- Что? – я сделал вид, что не расслышал.
- Голову мне проиграешь! – рявкнул он, - Понял?
- Понял.
Мы выехали на финишную прямую, я выпустил Рыбака на полколеса вперед. Прокудин кинул быстрый взгляд на Тропика, понял, что выигрывает и успокоился. Не знаю, что меня побудило, но в самый столб я вдруг отдал Тропику вожжи, он резко бросился вперед и вырвал у Рыбака полголовы. Что тут сделалось с Дмитричем! От неожиданности он сначала потерял дар речи, потом разразился таким трехэтажным матом, что у меня заложило уши:
- ..., щенок малосольный!!! ..., сопляк недоделанный!!! Вожжи в руках держать не научился, а уже выигрывать лезешь! И т.д. и т.п.
- Да вроде ты выиграл, - попытался я хоть на время его успокоить. Но получилось только хуже, Прокудин еще сильнее завелся:
- Я что, не вижу, кто выиграл?! Ну, приедешь в конюшню, я об тебя весь хлыст изломаю, не пожалею! Чего глядишь? Езжай на награждение!
Возвращался я хоть и с цветами в руках, но с опаской: "Вдруг и вправду выпорет, как мальчишку?" Дмитрич ходил вокруг коновязи с хлыстом в руках.
"Что делать? Не убежишь ведь, лошадь не бросишь". Я обреченно подъехал к конюшне. Прокудин угрожающе громко сопел, но все-таки немного поостыл:
- И кто же это тебя научил так делать? Лабалин, что-ль? – он все не мог простить, что я два сезона работал у Михалыча.
- Да нет, причем здесь Лабалин.
- Да притом! Он тоже вот так, подкрадется да выстрелит, когда его не ждешь! Ладно, цветы хоть Клавде отдай, ее лошадь.
С меня как будто камень сняли! Я был прощен.
Потом было много призов, и больших и не очень, но тот приз Талантливого, самый первый из традиционных, я буду помнить до конца своих дней.
Недели через две мой отец, я и Прокудин поехали в Елань на нашем "Запорожце". Принимал нас сам Иван Дмитриевич, как дорогих гостей. Он очень ценил Прокудина, и было видно, что директор искренне рад возможности лишний раз поговорить о лошадях. За коньяком он расспрашивал о каждом рысаке нашей конюшни, и когда очередь дошла до Рыбака с Тропиком, я внутренне напрягся, ожидая, что скажет Прокудин.
- Ну что сказать, Иван Дмитрич, двухлетки хорошие, - начал мой шеф, - вот ехали на Талантливого в то воскресенье, - я закрыл глаза, - ну, выпустил я пацана, думаю: "Пускай выиграет, обе лошади еланские, какая разница: кто первый, кто второй!" А ему надо на категорию зарабатывать, замесник мой, все же! – Прокудин хлопнул меня по спине, - Так, что-ль, Олег?
Гусев одобрительно кивал:
- Да, да, конечно.
Тропик в следующем году выиграл Большой трехлетний приз в 2.11,9 под управлением Прокудина, потом был куда-то продан и дальнейшая его судьба мне неизвестна.
Своим первым областным рекордом я обязан завиваловскому орловцу Навыку. Мы ехали на Осенний открытый приз (2400 метров) для трехлеток, Прокудин легко выиграл на еланском Треске (родном брате Тропика) с резвостью 3.25, а я, совершенно не помышляя ни о каких рекордах, остался вторым в 3.26,2. Оказалось, что Навык стал орловским рекордистом на эту дистанцию. Ну, отметили, конечно, это дело, и на следующий день я минут на 15 опоздал на работу. Прокудин запрягал на коновязи. Заметив издалека мое приближение, он, обращаясь к запрягавшей с другой стороны тете Клаве, произнес примерно такую речь:
- Вот, Клавдя! Погляди на них (это значит на меня), приедут раз в жизни с испугу четыре сорок восемь, потом обожрутся, обос...ся, и спят до обеда! А мы с тобой наяривай за них, работай!
- Здрасьте! – проходя мимо них в конюшню, сказал я. Это все что пришло мне в голову.
- Махом езжай Барбариса! – послышалось мне вслед, - Здорово не гоняй! Так, как сам хочет.
Осенью я поехал в Елань писать отчет о практике. В это время на ипподроме разыгрывался второй приз для четырехлеток на 2400 метров. Прокудин снова пересел на Бубна, а на Ласковом ехал Равиль Ахмеров. На этот раз Горячая Пуля почему-то объехала дербиста и осталась второй за Ласковым, которому ничего не оставалось, как выигрывать.
"Эх-х! – чертова практика! – подумал я, когда начкон сообщил мне новость, - Мог бы, наверное, еще один традиционный приз выиграть!"
Глава 7. "Я не знаю ничего!"
В конце февраля 1979 года я получил диплом зоотехника, а 3-го марта явился к Смотрову с заявлением о приеме на работу.
- С твоей отработкой я вопрос решу, - начал Анатолий Николаевич, - только вот к Прокудину поставить тебя не могу.
- Но как же так? – от неожиданности я опешил.
- Понимаешь, Николая Романова сбила машина, он сейчас находится в больнице, и на работу, по-видимому, выйдет не скоро. На его конюшне осталась девочка-практикантка с Хренового и Володя (он был глухонемой), так что придется тебе пока там поработать, а потом видно будет.
Расстроился я тогда сильно, ведь у Прокудина на конюшне уже стояли, обещанные мне в езду, дети Арены – Альбумин и Абейка (оба от Билл Гановера), отделение же Романова всегда занимало по итогам года последние места и никакого особенного класса там не наблюдалось. Я даже просил Дмитрича поговорить со Смотровым, но все было напрасно, и меня назначили исполняющим обязанности бригадира 4-го тренотделения.
Николай Петрович Романов был очень добрым, спокойным и приветливым человеком. Немногим моложе Прокудина и Лабалина, в рысистое коневодство он попал, будучи уже в годах. Сначала работал помощником у Владимира Дмитриевича, потом стал бригадиром и получил 2-ю категорию. В отличие от своих знаменитых коллег, Романов не был честолюбивым человеком, работа на износ была не для него. Как-то раз, увидев, что Петрович закрывает конюшню на замок часов в 12 дня, Прокудин со смешком в голосе поинтересовался:
- Племянник, ты что, все что-ль?
Романов, полуобернувшись, делано серьезным тоном сострил:
- Вставать раньше надо!
Основной костяк романовского отделения составляли рысаки Новотомниковского и Вологодского конных заводов. Это были лошади невысокого класса, а при отсутствии систематического тренинга они, тем более, не могли составить серьезной конкуренции.
После выписки из больницы Николаю Петровичу запретили тяжелый физический труд, чему он, как мне показалось, даже обрадовался. Ему предложили работать на ипподроме плотником. Так, в 19 лет, я стал самым молодым бригадиром тренотделения.
Лет через 20, мастер-наездник Владимир Климов, с которым мы вместе работали в Москве, окрестил меня "бригадиром с детства".
Я взялся за работу со всей страстью юношеского энтузиазма. Мне казалось, что нет ничего проще, чем, тренируя лошадей по-прокудински, добиться таких же высоких результатов. Все вышло совсем не так. Фактически простояв всю зиму, романовская конюшня через две недели моего тренинга буквально полегла. Я не мог понять, в чем дело, и кинулся за помощью к Мастерам.
- Дай отдохнуть, и сам отдохни! - посоветовал Прокудин.
- Работай и жди! - был ответ Лабалина.
Я совершенно растерялся, и, как часто бывало в трудные минуты жизни, поделился с отцом:
- Что делать, пап?
- Думай! Как говорил Сталин: "Безвыходных ситуаций не бывает, есть люди, которые не могут найти выход".
Ага, легко сказать: "Думай!" А если ничего не придумывается?
В одной конюшне со мной, но с другой стороны, было отделение Николая Бабайцева, который ездил на лошадях совхоза "Александровский" Балашовского района. Это была одна из лучших ферм Саратовской области, а руководил ею старший конюх Геннадий Поляков, правда все звали его Генка Александровский.
- Купил недавно Гена кобыл в Елани, - рассказывал Бабай, - им уже лет по восемьсот! Они даже жевать не могут, только воду пьют! Я ему говорю: "Ты зачем таких старых кобыл понабрал?" А он мне: "Зато много! Мне директор всего три тысячи выделил, я же только одну нормальную за эти деньги куплю! А так, вон сколько!"
В 70-е годы александровских лошадей охотно брали на испытания столичные наездники, и один раз Геннадию доверили их сопровождать. Видимо, шофер тоже плохо ориентировался в Москве, потому что, долго блуждая по ночному городу, они вдруг выехали на Красную площадь. "Ну, думаю, все, - вспоминал Гена, - сейчас нас посадят!" А навстречу уже лейтенант бежит, полосатой палкой размахивает: "Стой! Стой! Куда?!" Шофер мой с испугу затрясся весь, стал педали путать и забыл, как ручник дергать. А "ГАЗон" у нас грязный! Оборудование все в навозе, да две голодные лошади ржут сверху. "Крандец моим правам, - говорит Вася, - сейчас отберут!" "Что делать? Выручать надо", - думаю, парня! Вылез я из машины, лейтенант только рот открыл, а я ему:
- Скажите, пожалуйста, это что, центр?
Он, бедный, аж онемел сперва. Потом как заорет:
- Да куда ж тебе еще центрее?! Мавзолей видишь?
- Вижу, - говорю, - Вась, достань там племсвидетельства на лошадей! У нас документы в порядке, товарищ лейтенант!
- Какие племсвидетельства?! Какие лошади?! С меня сейчас погоны снимут! Быстро отсюда! Одну минуту даю! Если не уедете, открываю огонь на поражение!
Ну, мы, конечно, по газам и на мост! "Вот, Вась, - говорю шоферу, - пузырь с тебя, даже штраф не взяли! Вишь как я дурачком удачно прикинулся!"
Я рассказал Бабайцеву о своих проблемах.
- Пошли, - поднялся Бабай.
- Выводи! - это когда мы пришли на мою половину.
- Кого? – не понял я.
- Всех подряд!
Вывожу Вечность. Коля принялся ее осматривать и ощупывать со всех сторон. Я смотрел, разинув рот, так ловко у него получалось.
- На плечи горчичку поставь, зада бинтуй под йодистый! Давай следующую.
Следующим был Вратарь.
- У-у-у! – дойдя до поясницы, изрек Николай, - Возьми у доктора золотистый, разводи один к трем и втирай после работы под попону.
Так он посмотрел почти всех. И по каждой лошади давал конкретные рекомендации.
Как я был ему благодарен! Коля Бабайцев вернул меня к жизни! И дело даже не в том, насколько точны были его советы, а в том, что у меня появился хоть какой-то план действий.
Вскоре ко мне вышел новый помощник, тот самый Петя Бибин, с которым мы еще мальчишками бегали к Прокудину, а потом вместе работали у Лабалина. Дела у нас более- менее пошли, иногда мы даже пытались участвовать в традиционных призах.
Незадолго до Петиного прихода на нашей конюшне произошел случай, после которого у меня на всю жизнь сохранилась боязнь открытых дверей.
Мы на двухлетках съезжали с дорожки после работы. Первой в конюшню заехала практикантка Лида на Колоколе, так как его денник был дальше по коридору. Следом, я на Гиперболоиде. Володя Романов, который остался работать в отделении конюхом, пропустил Лиду и, несмотря на мои протестующие жесты, начал распрягать Гиперболоида. Тем временем Лида, заправив вожжи, отправилась снимать постромки. Колокол, почуяв свободу, рванулся вперед к своему деннику и, прежде чем мы успели что-то понять, залетел в открытую дверь вместе с качалкой. Когда мы подбежали, картина была страшной: Колокол стоял, уткнувшись головой в угол денника, а под левой лопаткой у него торчал кусок сломанной оглобли! Дрожащими от волнения руками я выдернул острый кол, в это время Володя уже вытаскивал из денника качалку. Свежие опилки быстро впитывали стекавшую из раны кровь. Лида рыдала.
- Бегом в лазарет, за доктором! – заорал я.
В этот момент мне хотелось ее убить.
Колокол выжил, хотя выступать начал только в конце сезона. Лида, видимо почувствовав, что я не смогу простить ее оплошности, попросилась на другое отделение. Так, в моей конюшне появилась вакансия помощника, которую и занял Петя. Надо сказать, что опыта и способностей работы с лошадьми у Бибина было, пожалуй, больше, чем у меня, и если бы он находился на ипподроме в то время, когда случилось несчастье с Романовым, несомненно, Смотров предпочел бы в бригадиры именно его. Но Петя работал на одном из саратовских заводов и вернулся на ипподром слишком поздно.
Дела пошли, и мы расслабились, стали выпивать, а иногда даже хулиганить – устраивать по вечерам конные прогулки верхом. Иногда к нам присоединялся Сергей Обертышев, который после окончания Хренового работал помощником у Лабалина. Во время одного из таких вечерних вояжей я, наконец, воочию убедился в наличии интеллекта у лошадей.
Глава 8. Блеск – лошадь с интеллектом.
Вологодский Блеск, от Лилового и Бугульмы, был рысаком весьма посредственным, все, что мне удалось из него выжать в трехлетнем возрасте - это 2.35,2. Даже для областного ипподрома того времени, "секунды" выглядели более чем скромно. Первых мест, естественно, Блеск не занимал, однако был очень нарядным жеребцом с изящной головой и красивым выходом шеи. Его эффектная ярко-гнедая масть с красноватым отливом бросалась в глаза. Кроме того, Блеск был необыкновенно покладистым и совсем не обидчивым жеребцом.
Однажды директору срочно понадобилось прокатить на тройке какое-то высокое начальство, он прислал записку с курьером для Бабайцева, чтобы тот срочно подал фаэтон к конторе.
- Что делать? – пригорюнился Николай, - У Инвара колики были ночью, еле откачали! Как я его запрягу? А они уж вон, стоят возле конторы, ждут.
- Возьми Блеска, - предложил я ему.
- Как это? Он что, пристяжкой ходил? – опешил Бабай.
- Не ходил, но я уверен, что пойдет.
Коля раздумывал минуту, потом быстро повернулся:
- Пойдем, я тебе шорку дам, оденешь на него.
Я быстренько "замахнул" Блеска, накинул на него шорку левой пристяжной и вывел в тамбур. Бабайцев уже запрягал коренника Трамплина.
- Может, не будем сразу пристегивать? – засомневался Николай Иванович, - Сперва пусть так, поболтается рядом?
- Да пристегивай, я с тобой сяду! И так опаздываем, - мне уже стала надоедать его неуверенность.
Блеск пошел так, как будто всю жизнь ходил в тройке. Только сначала, когда трогались, его чуть-чуть подтолкнуло вальком, он все понял и больше не отставал от коренника ни на шаг.
Смотров, увидев вместо чистокровного Инвара другую лошадь, удивленно вскинул брови, но виду перед начальством не подал. Уже потом, узнав причину замены, он поблагодарил нас за сообразительность.
Под седлом Блеск тоже ходил замечательно, на кентер поднимался с места, как выездковая лошадь. Мне нравилось гарцевать на нем, залихватски держа повод в одной руке.
За ипподромом находились обширные поля НИИ Юго-востока и пригородные поселки Северный и Молочка, туда мы обычно и отправлялись вечером развеяться.
Как-то раз, мы втроем сидели на траве в небольшом парке на Молочке напротив пивной, держа в одной руке кружку, а в другой повод, и мило беседовали. Местные ребята попросили у нас лошадей покататься, мы и раньше сажали детишек верхом, поэтому разрешили пошагать "тут, рядышком, вокруг нас". За разговором не заметили, что лошадей осталось только две. Быстро ссадили мальцов и отправились на поиски. Пропал Трамплин, коренник прокатной тройки, на котором приехал Петя. Мы с Обертышевым, как более легкие, сели вдвоем на Блеска, а Петро помчался на Карагезе (пристяжном той же тройки) по следам исчезнувшего Трамплина. Конечно, мы с Сережей двигались медленнее, да к тому же он вдруг начал засыпать у меня за спиной. Первый раз мы упали удачно, а вот картина второго падения выглядела так: я лежу на спине, моя правая нога застряла в стремени, а Серега лежит подо мной. Ситуация была критическая – я никак не могу дотянуться до стремени, чтобы высвободить ногу, и Обертышев не может мне ничем помочь. Блеск стоял как вкопанный, несмотря на то, что у меня и повода в руках не было. Даже спустя много лет холодеет внутри, когда я вспоминаю этот случай, ведь Блеску стоило только начать двигаться, как он неминуемо бы испугался волочащегося сбоку человека, и тогда: "пиши, пропало". Это был бы конец. Но он терпеливо стоял и ждал, пока, наконец, Сережа не поднялся и не высвободил мою ногу. Что это было? Чем еще можно объяснить такое поведение лошади, как не интеллектом?
В итоге мы, все-таки, добрались до конюшни, а Петя вскоре привел Трамплина, которого обнаружил вместе с незадачливым всадником недалеко от аэропорта.
Не знаю почему, но на этом наши катания закончились. Наверное, мы стали взрослыми.
По итогам сезона среди девяти тренотделений мы с Петей заняли пятое место, однако директор, прослышав про наши художества, сместил конюшню на одно место ниже "за нарушение трудовой дисциплины".
Пришла зима и меня в первый раз в жизни официально пригласили на отбор в Вологодский конный завод. Начкон Алевтина Бойко сначала недоверчиво отнеслась к неприлично молодому бригадиру, но потом, узнав, что я с девяти лет в качалке, да еще и в отделении Прокудина, предложила посмотреть интересную кобылу от Властного и жеребца от Лилового. Кроме них я отобрал еще пару голов, подписал акт отбора (как настоящий наездник) и вернулся в Саратов.
Глава 9. Птица – тройка.
В конце 1979 года мне передали от Бабайцева тройку для катаний, а так как опыта троечной езды у меня еще не было, Смотров предложил мне поехать с Николаем конюхом в Москву на ВДНХ. Там ежегодно устраивали катания иностранцев на тройках в рамках международного фестиваля "Русская зима".
До Москвы я несколько раз выезжал с Николаем Ивановичем на тройке в город. Один такой выезд мне особенно запомнился. Мы должны были участвовать в свадебной церемонии на Соколовой горе и оттуда спуститься в центр, на площадь Революции. Фаэтон был явно перегружен, сидели друг на друге, а на заднем сиденье еще кто-то умудрялся играть на гармошке. Спуск с Соколовой горы очень длинный и извилистый, фаэтон постепенно стал раскатываться. Тогда я на практике увидел самую слабую сторону русской тройки: тормозить-то мог только коренник! А Трамплин явно не справлялся! Я сидел на облучке рядом с Бабаем, и мне стало страшно:
- Коль, может сказать, пусть мужики спрыгнут и помогут затормозить?
- Сиди! – сквозь зубы процедил Николай, - Свадьба у них, - однако я видел, как он побледнел.
Трамплин встал поперек оглобель и скользил по асфальту, как по льду.
- Лишь бы шлея выдержала! – прошипел, как молитву Бабай.
А сзади заливалась гармошка, и было очень весело!
Приближался конец спуска, и мы должны были неминуемо врезаться в поток машин на пересекающей нам путь главной дороге. Спас зеленый сигнал светофора! Он загорелся именно в тот момент, когда перед нами не было ни одной машины. Если бы тот грузовик, стоявший перед нами, не тронулся "на желтый", мы разбились бы об него в лепешку.
Тройка "без тормозов" вылетела на перекресток. Он был свободен.
В Москве мне, как новичку, было все интересно. Во-первых, я увидел, что в денниках может быть чистота, что бывают теплые конюшни с автопоилками, душевыми и туалетом. После убогости родного ипподрома, где зимой вода замерзала в бочке, а навоз вывозился, в лучшем случае, раз в неделю, это походило на фантастику.
В гостинице нас поселили в одном номере с живой легендой троечной езды, знаменитым Владимиром Фоминым из города Владимира. Это был необыкновенно веселый, очень энергичный и жизнерадостный человек. Приятно, по-волжски "окая", вечерами он развлекал нас новыми анекдотами или интересными историями из своей жизни. Владимира Ивановича хотелось слушать бесконечно, настолько живыми и всегда полными юмора были его байки. Частенько за ним присылали машину с "Мосфильма" - Фомин был консультантом почти всех кинолент, где требовалось запрячь тройку, тачанку, карету, шестерик или восьмерик.
В зиму 79 – 80-х годов на ВДНХ собралось 20 троек, катали в две смены: один день в первую, другой - во вторую. У Владимира Ивановича было две тройки, и, несмотря на то, что он был уже не молод, каждый день отъезжал по две смены. Он настолько легко управлялся с лошадьми, что можно было залюбоваться. Почерк Мастера узнавался за версту: катал он иностранцев по Ботаническому саду очень весело, почти размашкой, обгоняя другие тройки и покрикивая зазевавшимся кучерам: "Э-э-эй! Дорогу!". Подъезжая к павильону "Табак", где было место высадки и посадки, резко останавливался: "Тпр-р-ру!". И тройка замирала, как будто врытая в землю (то есть в снег), только пар валил из ноздрей разгоряченных рысаков. Пока в санях менялись пассажиры, вожжи у Фомина висели свободно, и ни одна из трех лошадей никогда не пыталась двинуться раньше времени. Как только посадка заканчивалась, Владимир Иванович подбирал вожжи, и тройка лихо срывалась с места, запрокидывая назад головы иностранных туристов.
- Сегодня, слышь, сажаю негров, - рассказывал он вечером, - а они все без шапок, только желтые шарфы на шеи намотаны, и пальтишки на них, вроде как осенние, без воротников. Говорю переводчику: "Куда ты их? Замерзнут ведь за три километра, пока я круг сделаю!" – "Ничего, ничего, - отвечает он, - пускай едут, раз хотят! Я их уже отговаривал, на градусник показывал, минус двадцать сегодня! Они - ни в какую: "Поедем, и все!"
- Ну, ладно, думаю: "Сейчас я вас прокачу, чтоб другой раз не форсили!", – продолжал Фомин, - И запустил машком! Они сперва веселились, бормотали что-то радостно по-своему. Потом, слышу, притихли. "Ага, - думаю, - пробрало!" Я еще веселей! Подъезжаю к "Табаку", оглянулся назад: Матерь Божья! Чуть вожжи не выронил! Негров моих снегом закидало из-под пристяжек, одни головешки торчат, а поверху желтые шарфы намотаны. Ну, черти, как есть черти! Вылазить стали, ноги у них в коленках не сгибаются, окоченели. "Ну, как? - спрашиваю, - О'кей?" "Мерси! Мерси!", - бормочут, а сами скорей в ресторан, греться.
Наша тройка, хоть мы и ездили тротом, на пятый день начала разваливаться, нагрузка для нее оказалась непосильной, выходило километров по 50 за смену. Первым захромал Карагез, потом Трамплин. Николай пригорюнился:
- Отправят домой, если заметят. Тогда уж, ни тебе премиальных, ни командировочных.
Начали хитрить: сделаем пару кругов, и за "Табак". Стоим - сбрую "поправляем" или лошадей "перебинтовываем". Так дали лошадкам передохнуть дня три, Бабай съездил на Московский ипподром, привез сухожильного флюида, сам втирал и бинтовал на ночь. После катаний на больные ноги привязывал пакеты со льдом.
У него было чему поучиться! Мне нравилось следить за тем, как он запрягал тройку. Не спеша, привычными движениями Коля вставлял дугу, затягивал супонь, красиво, особым манером, наматывал чересседельник и подбрюшник. Все тщательно подогнано, гужи натянуты, высокая дуга стоит ровнехонько, никогда не перекосится. Сначала пристегиваем правую пристяжку, потом левую, у Николая Ивановича все под контролем:
- Вожжу сперва пристегни! – поправляет он меня, - Вот так, не спеши. Теперь постромки к вальку цепляй! Куда! В ремешок просунь, а то слетят!
Манера езды Бабайцева была куда мягче, чем у Фомина. Он не бравировал, никогда резко не разгонялся, а тем более не тормозил. Владимир Иванович относился к нему с уважением: "Добрый малый! – говорил он про Бабая, - С золотым сердцем и мягкими руками".
В один из вечеров я попросил Фомина рассказать, как он добивается такой поразительной съезженности своих лошадей.
- Как? Да очень просто! Слыхал про кнут и пряник? Вот и все дела: слушаются – поощряю, а нет – так вишневым прутиком вжикну, что шкура пополам разваливается! Я ведь хлыст-то никогда не беру, боюсь! Больно уж удар у меня резкий. Да вот он знает! – кивнул Владимир Иванович на Колю, - Помнишь, у "Космоса"?
- Помню, - улыбнулся Бабай.
- Иду я как-то вечером, в каком году это было? – продолжил Фомин.
- В 68-м.
- Ага, точно, в 68-м, - согласился Иванович, - Отец у Лабалина тогда умер и он срочно в Саратов улетел, а этот один остался, - он опять показал на Бабая.
- Ну вот, иду я мимо "Космоса", только за угол завернул, вижу – пацана зажали двое, один с ножиком к горлу, а другой карманы выворачивает. Гляжу, вроде наш пацан, лабалинский! "Ах, вы, шарлотаны, говорю!" Бац одному в ухо! – лежит, бац второму – лежит. "Ну, - думаю, - все, убил!" А я ведь судимый! "Айда, - говорю, - быстрей отсюда!"
Идем быстро, я обернуться боюсь, говорю этому: "Глянь, не поднялись еще?" "Нет, - говорит, - пока лежат, но вроде как шевелятся". "Уф-ф! Ну, слава Богу! Значит живые".
- Так что хлыст мне ни к чему. Вишневый прутик, а более ничего не надо. Да с лошадьми легко, а вот свиней в тройку съезжать, - это, я вам доложу, каторга!
- Как свиней? – не понял я, - Зачем?
- А кино "Морозко", видел?
- Видел, - припомнил я, - Это когда Чурикова на тройке свиней приезжает?
- Точно! – улыбнулся Фомин, - Только правлю я этой тройкой. Лежу в передке и через дырочки правлю. Месяца три промучился с этими шарлотанами! Ох, и задали они мне жару!
После окончания фестиваля, по традиции, проходил Чемпионат русских троек на выводном кругу павильона "Животноводство". Надо было сделать несколько несложных фигур, поднять пристяжных на кентер и остановиться в четко обозначенном месте напротив жюри. По условиям чемпионата управлять тройкой должен один человек, без помощников.
Пока Николай Иванович рисовал санями восьмерки на снегу, я был спокоен. Но как он заставит скакать левую пристяжку – Грозного, который, единственный из всей тройки, был действующим призовым рысаком с рекордом 2.11,9, да к тому же исключительно верным на рыси? Задача осложнялась еще слишком маленьким кругом, длина прямой которого составляла не более 150 м.
Про Грозного Бабайцев рассказал такую историю.
- Толя Рыжий запрягает Грозного на приз в конюшне на развязке. Потом куда-то ушел. Я тоже хотел уже выходить из конюшни, смотрю: он во-от такую цепь тащит, якорную, - Бабай изобразил руками внушительную окружность, - И как это мне пришло в голову спросить: "Далёко ты цепь потащил?" Ну, несет человек цепь и пускай себе несет. "Телефон, - говорит, - буду делать". "Какой такой телефон? Ну-ка расскажи!" "Да Полян посоветовал, чтобы десятку разменять. Сказал: "Надо поставить лошадь на развязку и хорошенько побить ее цепью. А потом взять эту цепь с собой на приз, и как только лошадь начнет вставать, погреметь ей сзади!"
- Я даже сразу не сообразил, что ему на это сказать, - продолжал невозмутимый Николай Иванович, - говорю: "Толя, ты отнеси пока цепь туда, где взял, и езжай на приз, а потом мы с тобой про телефоны поговорим!"
Удивительно, но Грозный все-таки перешел на галоп, и Бабайцев показал настоящую русскую тройку. Мы заняли почетное четвертое место, и были отобраны для церемонии открытия Московской Олимпиады! Это было неожиданно и приятно. После того, как распрягли тройку, я спросил Николая, каким образом удалось сбить Грозного?
- Ну, как, - попытался объяснить Бабай, - Когда стал разгоняться, выбрал его маленько на себя, - он затянулся сигаретой, и было видно, как подрагивают руки от неулегшегося еще волнения.
- Когда поднялся Карагез, Грозный уже "сидел на вальке", - Николай Иванович согнул левую руку в локте и сжал пальцы в кулак, - его чуть-чуть подтолкнуло санями, а я резко бросил вожжу, - отставил он в сторону мизинец и безымянный пальцы, - вот он и сбился.
Да, легко и просто. Потом я сам неоднократно проделывал этот, в общем-то, несложный, прием, но тогда он представлялся мне чем-то недостижимым.
После чемпионата нас попросили задержаться еще на две недели, покатать по Выставке соотечественников, которых не подпускали к тройкам во время фестиваля. Среди прочих остался со своей тройкой мастер-наездник Куйбышевского (ныне Самарского) ипподрома Борис Скрипников, очень общительный и приятный дедок.
Такой тройки, какая была у него, я не встречал больше ни разу. И хотя она не стала лауреатом и не попала на Олимпиаду, я не могу удержаться, чтобы не рассказать еще об одном Мастере.
Как-то у Бориса Ивановича заболел конюх. Зная, что запрячь одному человеку тройку практически невозможно, я вызвался ему помочь.
- Спасибо, сынок, я как-нибудь сам, - нараспев растягивая слова, вежливо отказался Скрипников.
- Да как же Вы один-то? – не понял я.
- А ничего, они у меня смирные.
Я решил все-таки посмотреть, что будет.
Началось все, как полагается, с чистки лошадей. Борис Иванович взял метлу, которой подметали коридор, и направился к одной из пристяжных. Зашел в денник, обмахнул ее с одной стороны: Ну-ка, повернись! – прошелся с другой, накинул шорку.
- Готова одна!
То же самое проделал со второй. Удивительно, но лошади никак не реагировали на такую своеобразную чистку, а продолжали преспокойно выбирать из опилок остатки сена. К кореннику зашел в последнюю очередь, надел хомут, седелку, взял дугу, вожжи и вывел его на улицу. Я молча наблюдал. Скрипников запряг, положил вожжи на облучок, сказал: "Стоять, сынок, я сейчас!", и ушел в конюшню за пристяжкой. Коренник даже ногами не переступал, как будто передо мной была не живая лошадь, а изваяние. Через минуту Борис Иванович вернулся со второй лошадью, пристегнул к вальку, и опять положил вожжу. Теперь уже на улице было три статуи: две лошадиных и одна человеческая – я тоже застыл от удивления. После того, как вся тройка была в сборе, Скрипников, кряхтя, залез на облучок, взял вожжи, шевельнул ими и, причмокнув, поехал на круг. Потом, проезжая на нашей тройке мимо пивного ларька, я увидел, как дед преспокойно стоит с кружкой в руке, а рядом, со сложенными на облучке вожжами стоит его тройка. Самым непостижимым для меня было то, что пристяжные у Бориса Ивановича были буденовцы, которые, в большинстве своем, вообще не терпят упряжи!
За месяц, что мы пробыли в Москве, я кое-как освоил главные правила троечного дела. Николай Иванович теперь доверял мне самому запрягать коренника и даже отпускал одного катать на круг. Правда на Олимпиаду мы так и не попали: меня весной забрали в армию, а вместо Бабайцева Смотров послал Николая Петровича Романова.
За годы работы на Саратовском ипподроме мне приходилось ездить на разных тройках и даже съезжать самому. Всякое случалось, но я хочу рассказать про один случай, чуть не стоивший мне жизни. Произошло это зимой 1982 года. После службы в армии я только что снова получил отделение, в которое входила серая тройка еланских рысаков с коренником Орленком 2.08,5 (Лоу Гановер – Отойди).
Орленок был замечательным жеребцом, его запрягали даже в телегу, и он ни разу не отказался, как бы ни было тяжело. Однажды, в какой-то праздник, мы на одиночках решили выехать в лес. Валера Усачев запряг тяжеловоза, а я - Орленка. Снег был глубоким, Валера ехал впереди, и, не доезжая метров 150 до посадок, его тяжеловоз встал. Никакие понукания не помогали. Тогда я объехал его на Орленке и благополучно пробил санями дорогу. "Рысак везет не силой, а сердцем", - это выражение как нельзя лучше подходило к Орленку.
Серая тройка была замечательно съезжена Бабайцевым, я уже несколько раз выезжал на ней самостоятельно в город, и никаких особенных проблем не возникало. Но в тот день я почему-то очень торопился. Заложил в тамбуре Орленка в троечные сани, поставил перед ним свою 11-летнюю сестру Оксану, а сам побежал за пристяжным Гагачем. Вывел его в тамбур, подвел к кореннику, и тут оказалось, что мне надо подать из саней вожжу.
- Оксана, - позвал я сестру, - иди сюда, подай мне вожжу!
Оксана послушно отошла от Орленка, чтобы мне помочь, и только тогда я понял всю нелепость своих распоряжений! Орленок, привыкший начинать движение, когда от него отходят, расценил это как сигнал, и пошел в открытые ворота! Я кинулся вперед, пытаясь ухватиться за вожжи, но тут Орленок стал забирать левее, прижал меня к косяку, развернул к себе спиной, оглобля снизу сделала мне подсечку, и я головой полетел под задние ноги лошади. Испугавшись, Орленок припустил махом. "Все! – подумал я, - Это конец! Посадка у саней низкая, сами они тяжелые, я под ними не пройду, да еще дубленка мешает". А перед глазами мелькали шипованные зимние подковы. Меня затащило под сани и начало швырять от полоза к полозу, больно задевая торчащими снизу болтами по голове. Я начал терять сознание, все вокруг погрузилось в какой-то туман. И вдруг стало очень тихо. Я открыл глаза и увидел быстро удаляющегося Орленка. Первой мыслью было: "Как же я проскочил под санями, ведь расстояние от пола до земли сантиметров 30, не больше!" И только осмотревшись, понял, - я лежал в глубокой колее от трактора "Белорус", это меня и спасло. "Дай, Бог, здоровья Анатолию Николаевичу! – подумалось мне, - что так и не заасфальтировал проезды между конюшнями". Я поднялся, в голове шумело, но руки – ноги были целы, ко мне бежали люди.
А однажды я чуть не уехал на тройке без вожжей. Было это тоже зимой, но уже в 1986 году. Лошадей мы запрягали на коновязи, привязывая на недоуздок только коренника, того самого Бубна, дербиста 1978 года. Он уже закончил свою беговую карьеру рысака с рекордом 2.07,2, показанным в руках Осяева, карьеру призового коренника (3.06,0 на 2400 м), прошедшую у Бабайцева, и теперь попал ко мне. Бубен был замечательно выезжен, он все знал, был всегда послушен и управляем. Единственным его недостатком осталась привычка резко осаживаться назад во время снятия недоуздка, так, что если недоуздок цеплялся за вожжу или уздечку, Бубен мог просто все стащить с головы. Потом он совершенно спокойно разворачивался и шел туда, куда надо было кучеру. В тот день, наш конюх Марья Ивановна, была немного "не в себе" и почему-то завожжала Бубна не за уздечку, а за кольца на хомуте. Тройка была уже запряжена, я сидел на облучке и разбирал вожжи, Марья Ивановна стояла перед коновязью и собиралась по команде отстегнуть недоуздок, Бубен уже нервно переступал ногами, готовясь осадиться. Привычно взяв вожжи, я вдруг заметил, что петли, идущие от коренника, находятся непривычно близко ко мне. Заскользив взглядом по вожжам, я моментально понял причину и заорал благим матом Марье Ивановне, которая уже схватилась рукой за ремень недоуздка:
- Стой! Стой! Марья Ивановна, стой, не отпускай! – я не отрывал глаз от руки, продолжающей тянуть ремень.
- Ну, чего тебе, начальник? Чего так орешь? – Марья Ивановна подняла на меня слегка помутневшие глаза, но руку все-таки опустила.
Бубен сразу успокоился. Я спрыгнул с саней и подбежал к коновязи. Меня слегка поколачивало. Я быстро расстегивал пряжки вожжей, протаскивал их в кольца хомута и пристегивал к удилам, попутно высказывая, в не совсем корректной форме, свои претензии Марье Ивановне. Вдобавок ко всему, пристяжки тоже оказались завожженны за кольца на шлейках! Я закрыл глаза, на секунду представив, что было бы, отстегни она недоуздок! Я бы несся по ипподрому на абсолютно неуправляемой тройке! Остановить Бубна за хомут – это утопия, все равно, что "догнать Савранского" из известной комедии.
- Ну и что? – произнесла Марья Ивановна, когда я, наконец, исчерпал запас дозволенных, по отношению к женщине, выражений, - Подумаешь! Не так завожжала! У всех заскоки бывають!
Глава 10. Гурами и Усачев.
С Валерой Усачевым меня связывают настолько давние дружеские отношения, что их начала я и не помню. Было это еще в те времена, когда я бегал на верховую конюшню. Валера уже тогда был одним из лучших саратовских спортсменов, одно время он даже входил в юношескую сборную России по конкуру. Усачев утверждает, что именно он посадил меня на лошадь в первый раз. Если Сергей Лабалин был для меня равноправным другом, то Валеру я всегда воспринимал, как старшего брата. Он всегда был для меня образцом честного и бескорыстного человека, способного на самопожертвование во имя дружбы. Кроме уроков верховой езды, Усачев преподавал мне уроки жизни.
Но время шло, я почти год работал бригадиром, когда вдруг Валера, КМС по конному спорту, тоже решил стать рысачником. Что-то там не заладилось у них с Ахмеровым, и Усачев был вынужден уйти. На рысаках он начал работать от Петровского конного завода и вскоре получил свое тренотделение. Теперь уже я давал Валере уроки, как правильно запрягать в качалку и сани. "Товар" ему достался, не позавидуешь! Сам по себе этот завод никогда не числился в передовых, а тут еще все лучшее разобрали. Одним словом – сплошной брак.
Я старался, как можно больше рассказать Валере о различных методах тренировки рысаков, он терпеливо слушал, хотя был и старше меня. Как же я ошибался! И как потом, по-хорошему, ему позавидовал. Дело в том, что Усачев был свободен от стереотипов тренинга, которые с детства довлели надо мной. Он мог творить, не оглядываясь, на то, что можно и чего нельзя. Я уверен, что именно из-за его умения мыслить не традиционными штампами, а развиваться творчески, Валера быстро выдвинулся в число лучших саратовских наездников. Кроме того, он искусно владел ремеслом коваля и был даже чемпионом зоны Поволжья на быстроту и качество ковки. Еще в его бытность тренером спортивных лошадей, Усачева часто приглашали ковать и расчищать рысаков. Под его наблюдением я начинал осваивать все премудрости этой непростой профессии. Потом, уже работая в Москве, я изменил свои взгляды на ковку рысаков, став приверженцем максимально легких подков. Но первым учителем для меня навсегда останется Валера.
Серая Гурами от Мушкетера и Горловки была крупной, мосластой кобылой с тяжелой головой и непростым характером. Зимой 1980 года в санях она частенько увозила Усачева в центр круга и никак не хотела возвращаться на дорожку. Валера работал ее, как мне казалось, чрезмерно много для двухлетки. Я пытался ему втолковать, что так тренировать нельзя, но он все делал по своему и, как потом выяснилось, оказался прав. Усачев не умел обращаться с секундомером, не знал ни рекордов, ни стандартов. Главным его критерием была интуиция, что называется – "работа по лошади". Сколько лет мне понадобилось, чтобы к этому прийти!
Работа Гурами строилась по принципу: "Хочешь бежать – беги!", причем Валера мог совершенно спокойно проехать махом "лишних" полкруга, а иногда и целый круг. Частенько он оставлял Гурами одну на водилке, и кобыла была на 1,5-2,5 часа предоставлена самой себе: она то разгонялась до размашки, то спокойно ходила шагом. Такой, с моей точки зрения, оригинальный тренинг привел к тому, что Гурами постоянно прогрессировала. Валеру не пугали ни слишком резвые для весны секунды, ни рассказы Лабалина о том, как тяжело "разменять ровную" на грязнушенских двухлетках. Я был уже в армии, когда получил от Надежды, жены Усачева, сообщение об установлении Гурами областного рекорда для орловских кобыл. Следом пришло письмо, что она снова улучшила резвость: Гурами приехала в 2.20,8. Для 1980 года это было здорово!
Как правило, двухлетние орловские рекордисты быстро сходят со сцены. Это обусловлено относительной позднеспелостью породы, слабостью сухожильно-связочного аппарата и сырой конституцией. Многие, в том числе и ваш покорный слуга, cчитали, что карьера Гурами на этом закончится. К счастью, все оказалось не так. На следующий год Валера снова подтвердил право называться наездником, и Гурами продолжила свою битву с рекордами. Сначала она улучшила областное достижение орловских кобыл на 1600 метров, а затем побила, установленный мной в 1978 году, рекорд на 2400 метров и для жеребцов, и для кобыл. Усачев прислал мне в армию письмо с извинениями по поводу того, что ему ничего не было известно о моем рекорде, и что если бы он знал, то "не стал бы перебивать". В этом был весь Валера.
Залогом столь успешных выступлений Гурами, хотя это может показаться странным, было, отсутствие у наездника каких-либо определенных планов выступлений. Усачев позволял ей бежать так, насколько она сама хотела и была физически готова на этот день.
Снова я увидел Гурами уже четырехлеткой, когда после возвращения из армии работал некоторое время помощником Усачева. Ее было не узнать: длинная, глубокая, высокого роста с огромной лопаткой, Гурами превратилась к красавицу. И хотя ее, все-таки, сильно портила горбоносая и тяжеловатая для кобылы голова, общее впечатление оставалось приятным.
К сожалению, новых рекордов Гурами не установила, но была участницей Большого Саратовского приза, и впоследствии стала одной из лучших маток Петровского завода. Резвейший ее сын, серый Гвоздик (от Заплота), стал победителем приза Ассоциации орловских рысаков в 1991 году в Москве (за что Усачеву было присвоено звание мастера-наездника) и заводским производителем. Пала Гурами в 1992 году от колик в возрасте 14 лет, и я оказался невольным свидетелем ее смерти. Вместе с рекордисткой, так и не родившись, погиб ее последний жеребенок.
Глава 11. Работа как работа.
Весной 1983 года я снова получил тренотделение, на этот раз в новой конюшне. Правда "новая" она была только относительно остальных, со времени ее постройки прошло уже 10 лет. Все это время она выполняла функцию сводной конюшни, куда ставили пришедших со случки жеребцов Госконюшни, рабочих лошадей и, не помещавшихся в других треноделениях, рысаков. Всего в конюшне было 26 денников, из них 10 оставили под сводную, а остальные 16 отдали мне.
- Ну вот, - узнав новость, насторожил меня Прокудин, - теперь будешь попозже ложиться, пораньше вставать!
- Это почему? – искренне удивился я.
Он засмеялся:
- Посмотришь!
Сначала я оборудовал себе фуражную, потом из денника сделал сбруйную, которая одновременно являлась кабинетом. Потом начали падать стены в денниках. Оказалось, что кирпичные перегородки сложены буквально на песке, без какого-либо добавления цемента. Пока там стояли спокойные рабочие лошади, они еще держались, но рысаки стали разбирать стены со страшной скоростью. После падения первой стены я обратился к Смотрову:
- Анатолий Николаевич, надо что-то делать!
- Что делать? Бери на складе цемент, песок тебе привезут, замешивай "один к трем" и клади! У меня рабочих нет.
- Да я ни разу стены не клал, тут специалист нужен! – попытался я возразить.
Смотров отечески положил мне руку на плечо:
- Запомни, самые лучшие специалисты – это мы с тобой! Так что бери и делай!
Потом, отцовские друзья и родственники стали привозить на конюшню: кто бетон и щебень для цементирования полов, кто рубероид и гудрон для крыши. Я и мои помощники выбивались из сил, да к тому же в разгаре были сеноуборка и беговой сезон. Работать приходилось по 16 часов в сутки. Встречая меня, Смотров иногда шутил:
- Ты еще ноги таскаешь?
Но, молодость - великая вещь! Мой организм, каким-то образом, умудрялся восстанавливаться за ночь, и все начиналось снова. Хотя, бывали случаи, когда мне казалось, что силы ушли навсегда.
Как-то вечером, когда я был уже дома, прибежала Александра Григорьевна:
- Олег, выручай, надо срочно вывезти сено с поля, иначе его за ночь разворуют.
- А много его там? – поинтересовался я без особого энтузиазма.
- Да, тюков триста, не больше! Давай, собирайся, а я еще кого-нибудь поищу!
Поехали втроем: я, Володя Романов и Виктор Уланов.
В то время сено вывозили так: по полю, вдоль рядов спрессованного сена, очень медленно идет грузовая машина, один человек наверху укладывает тюки, а остальные подают их ему вилами прямо на ходу.
Укладчиком был Володя. Надо сказать, что это занятие требовало определенной сноровки, на ипподроме всего несколько человек могли уложить 7-8 рядов сена на машину так, чтобы оно не развалилось на неровном поле. Володя был глухонемой с детства, однако прекрасно все понимал, да и сам обладал настолько выразительной мимикой, подкрепляемой точными жестами, что трудностей в общении с ним не возникало. Кроме того, как и многие люди с его недугом, Романов был невероятно силен физически и очень вспыльчив.
Однажды, с нами на сено поехал молодой практикант Дима. Его не предупредили, что Володя ничего не слышит. Машина была нагружена до верху, но все еще двигалась по полю, добирая недостающие тюки. У Димы вилы оказались чуть коротковаты, да он еще, к тому же, замешкался и отстал. Наконец, подняв над головой довольно тяжелый тюк сена, Дима бегом догнал едущую машину. Однако закинуть наверх свою ношу, он уже не мог.
- Возьмите, пожалуйста, тюк! – закричал он Володе.
Тишина. Володя был занят укладкой середины и не видел подающего.
- Возьмите, пожалуйста, тюк! – Дима, задыхаясь, повторил свою просьбу.
Опять никто не откликнулся. Укладчик хватал тюки, залетающие к нему с двух сторон, как резиновые мячики.
Наконец, машина остановилась. Это значило, что погрузка закончена, и сейчас начнется увязка тюков веревкой. В этот момент Дима каким-то образом изловчился, и закинул, наконец, из последних сил, свой тюк.
Мы знали, что Володя этого не любил. Более того, он просто свирепел, если забрасывали лишние тюки. Последовала молниеносная реакция: тюк, заброшенный с таким трудом, полетел обратно. Это было бы еще ничего, но угодил он прямо Диме на голову.
После этого случая практикант попросился на другой ипподром.
В этот раз мы с Улановым нагрузили "Колхиду" (обычно она забирала 240 тюков) и бортовой ГАЗон (приблизительно 110 тюков). Было уже темно, но сено еще оставалось на поле. Меня шатало. Мне казалось, что я вот-вот упаду и больше не встану. Хотелось просто лечь на землю и лежать, лежать...
Приехал директор:
- Ну, что, ребята, доберем остальное? Я вам тут поесть привез, - Смотров открыл термос с горячим борщом, - сейчас ГАЗон быстренько разгрузят и он еще одну ходку сделает. А вы, тем временем, подкрепитесь.
- Ну, надо, так надо! – проворчал Уланов, - только ведь нам завтра к семи на работу.
"Не смогу! – думал я, хлебая борщ, - просто не смогу".
Потом были котлеты с картошкой и очень сладкий чай.
Прошло минут 30-40 и вернулся наш ГАЗон. Я обреченно взял вилы и поплелся за Улановым на поле. Однако, к моему удивлению, по мере того, как я забрасывал тюк за тюком, мои силы прибывали. Сено закончилось, а я чувствовал себя так, как будто не работал вовсе. "Что это? – недоумевал я, - второе дыхание? Или действие углеводов? Может быть, поэтому некоторые лошади вторым гитом бегут резвее?"
В то время я был секретарем комсомольской организации ипподрома, и каждый месяц носил собранные членские взносы в райком. Молоденький инструктор, узнав, что я работаю наездником, позавидовал:
- Хорошая у тебя работа, катайся себе на лошадках! А?
Я улыбнулся: "Да, работа, действительно, хорошая, и я ее люблю".
В том же году Смотров взял меня с собой в Москву. Надо было купить несколько кобыл для племенных ферм области. Там я познакомился с Михаилом Нисоновичем Эфросом – директором Центрального Московского ипподрома (сокращенно ЦМИ). Все конники знали его, как необыкновенно деятельного человека. Вряд-ли, кто-то еще из директоров сделал для Московского ипподрома больше, чем Эфрос. Это и установка современной АСУ тотализатора, и реконструкция беговой дорожки, и строительство жилья для рабочих. При Михаиле Нисоновиче ЦМИ приносил хорошую прибыль, которая позволяла ему не только содержать за свой счет почти тысячу голов лошадей, но и дотировать несколько Московских театров (в том числе и Большой).
Анатолий Николаевич велел мне купить бутылку коньяка, и мы направились в кабинет директора.
- Разрешите? – осторожно постучал Смотров.
- А, Анатолий! Заходи! – поднялся ему навстречу Эфрос. Голос у него оказался сиплым.
Это был человек небольшого роста лет 55-ти, с круглым, немного смуглым лицом и курчавыми седеющими волосами.
- Здравствуйте, Михаил Нисонович! - чувствовалось, что Смотров перед ним слегка робел, - Это наш молодой наездник, Олег Калашников, - не забыл он про меня.
- Присаживайтесь! – увидев на столе бутылку коньяка, Эфрос достал из шкафа маленькие рюмочки.
Я огляделся. Кабинет директора больше походил на музей. На невероятных размеров старинном письменном столе, покрытом зеленым сукном, стояли две бронзовые лошадиные статуи, малахитовый чернильный прибор и круглая настольная лампа. Потом я заметил еще несколько скульптур на подоконнике и за стеклом (тоже антикварного) шкафа. На полках стояли редкие книги о лошадях. На окнах висели тяжелые шторы, и в кабинете было приятно прохладно.
Мы выпили, и завязалась интересная беседа. Собственно, говорил один Эфрос, мы больше слушали:
- После окончания академии меня назначили начконом в Малокарачаевский конный завод, - вспоминал он, - а тогда начконов и директоров конных заводов Буденный утверждал лично. Без его подписи на работу не брали. Ну, вызвали меня в Кремль, сижу в приемной, коленки трясутся. А начальник Главконупра мне и говорит: "Смотри не скажи, что ты еврей! Буденный не утвердит". - "А что говорить, если спросит?" - "Скажи – грек". Ну, задал он (Буденный) мне несколько вопросов по коневодству, я ответил, как сумел. Чувствую, доволен маршал, и ручку берет - подписать направление. Я уже было успокоился: "Пронесло, - думаю, - слава тебе...". Тут он возьми да спроси: "А Вы кто же, по национальности, будете, товарищ Эфрос?" Я от неожиданности и ляпнул: "Еврей, товарищ маршал!" Буденный как глянул на начальника: "Мол, ты кого мне подсовываешь?" Тот стоит, ни жив, ни мертв. Задумался маршал, сидит, лоб морщит. Потом вдруг взял ручку и со словами: "А может туда, как раз, еврей и нужен!" – написал: "Утверждаю. Буденный".
Коньяк заканчивался, Эфрос достал еще бутылку.
- Как там Прокудин? Пьет?
- Пьет, - вздохнул Смотров, - я уже не знаю, что с ним делать!
- Да-а! – протянул Михаил Нисонович, - Вот и с Крейдиным я не знал, что делать. Жалко, ведь это самородки! Талантливейшие люди, а весь талант в водке топят. Помню, приехали мы с Генералом (так называли Крейдина) в Париж, на Венсенн. Тогда у нас были записаны Павлин и Колчедан на приз Парижа. Накануне бегов пресс-конференция, а Крейдин еле на ногах стоит. Я ему говорю: "Ты только молчи, рта не открывай, если что - я за тебя отвечу". Ну, идет, вроде бы, все гладко, журналисты Крейдина не трогают, он даже задремал, как будто. Вдруг, под самый конец, один возьми да и спроси: "Месье Крейдин, как Вы оцениваете шансы Павлина?" Генерал как услыхал кличку, сразу проснулся: "Чего? – уставился он остекленевшим взглядом на репортера, - Да, Павлин, бля, у меня, как Иван Поддубный!" Сначала было тихо, потом иностранцы стали перешептываться, друг у друга спрашивать, что это Крейдин там такое сказал? А Генерал опять глаза закрыл: вот-вот захрапит! Пришлось мне пояснять: "Месье Крейдин, - говорю, - сравнивает Павлина с великим русским борцом Иваном Поддубным, который не проиграл ни одной схватки!" Захлопали французы, заулыбались, теперь им стало понятно.
Глава 12. Гречка.
Прошел еще год. Весной 1984 года на дорожке ко мне подъехал Прокудин и неожиданно спросил:
- Ты еланских лошадей возьмешь?
- Возьму, - не раздумывая, ответил я.
Да и как же было не взять, если кроме чесменских орловцев (разумеется, не первого эшелона) и совхозников весьма сомнительного происхождения, у меня и лошадей-то не было.
Работа с племфермами была тогда обязательной, Смотров закреплял за каждым тренотделением колхоз или совхоз. Осенью надо было непременно привозить оттуда полуторников, заезжать их, и, по возможности, продавать, чтобы ферма могла как-то существовать дальше. Мне достался совхоз имени Димитрова Базарно-Карабулакского района, первая поездка в который произвела сильное впечатление. Старший конюх фермы мог назвать матерей полуторников только предположительно, отцом же считался единственный племенной жеребец ГЗК, находившийся там два года назад. Поначалу я забирал всех полуторников на ипподром, давал им клички, заезжал, работал всю зиму, а к лету становилось понятно, кто из них рысак, а кто нет. Иногда из 8-9 голов оставалась одна, остальные возвращались домой с рекордами примерно 3.40 – 3.50 на 1600 метров.
Предложение Прокудина открывало совсем другие перспективы. Елань еще гремела, еще свежи были трехлетние рекорды Гипюра 2.04,8 (1981) и Блеска 2.03,4 (1982), да и победа Биотопа 2.05,4 во Всесоюзном дерби 1980 года подтверждала высокую репутацию завода.
Так, в моем отделении появилась темно-серая Гречка от Кунжута и Гравюры, вернувшаяся с Московского ипподрома от Ивана Попельнухи.
- Смотри, аккуратней с ней! - предупредил меня начкон Николай Чернышов, - Она Ивана Титыча "разбила", поэтому он ее и отправил. А так кобыла способная, увидишь. Наглазники пока не сымай, поездий, маленько, в закрытой, а потом видно будет.
Конечно, первый выезд на дорожку был волнующим. А вдруг и меня "разобьет"? Я дождался, пока на кругу совсем не осталось лошадей, надел закрытую уздечку с чеком, наказал помощнику следить за мной с лавочки и сел в качалку. Гречка вела себя довольно спокойно, только на звуки реагировала чересчур бойко, однако задом ударить не пыталась, - "И то хорошо", - подумал я.
Примерно через месяц я записал Гречку на приз (в рядовой заезд), она легко выиграла в 2.45, через две недели опять была первой в 2.36, потом еще и еще. В конце июля я рискнул принять участие во Вступительном открытом призе. Заезд сложился неудачно (Гречка дважды сбивалась), но мы все-таки остались вторыми за еланским Текстом, на котором ехал помощник Прокудина Олег Чухнин. Несмотря на проигрыш, было понятно, что кобыла высокого класса, это радовало и вселяло надежду на будущее.
Следующим был приз Проталинки, на старт которого Гречка уже вышла фаворитом с рекордом 2.22,8. Удачно приняв старт, мы спокойно лидировали. Вдруг, в районе верстовой отметки, я услышал голос наблюдавшего за заездом Николая Бабайцева:
- Олег, добавь чуток! На рекорд едешь!
Я специально не стал брать секундомер на этот приз, чтобы он не мешался в руках. Главной задачей для меня было выиграть, а о рекорде я даже не думал.
"Ну, давай добавим", - подумал я, и слегка стал отдавать вожжи.
Гречка оторвано финишировала, побив рекорд Апофемы на 0,2 секунды! Теперь ее резвость была 2.18,6.
В тот же день Текст (уже под управлением Прокудина) выиграл приз Талантливого в 2.17,0.
Это был первый приз, выигранный мной на своем тренотделении, и первый областной рекорд. Отметили, конечно, это дело, как полагается. Прокудин меня поздравил, но выпивать не стал. Все знали, если уж он начнет, то "пиши - пропало", это надолго.
На следующий день, повстречавшись с Дмитричем на дорожке, я услышал, как он кому-то громко рассказывает:
- Сидит вчера молодежь у Калашникова, гуляет! Петя Бибин кричит: "Да мы этих мастеров скоро за пояс заткнем!" И в грудь себя стучит! – тут Прокудин, взяв в одну руку вожжи, постучал по груди кулаком, - Обертышев тоже давай лупить, что было силы: "Да мы их..., да мы их...!". А Калашников уже всю грудь отбил до болятки, так давай по спине себя стучать: "Да мы лучше их ездим в сто раз!" – Вот так, - он завернул руку за спину, показывая, как именно стучат по спине.
Мне стало весело, на Прокудина невозможно было обижаться.
Время близилось к осени, Гречка была в порядке, все большие призы для двухлеток уже разыграли, и я записывал ее редко. Вторая наша встреча с Текстом случилась в день закрытия сезона. Прокудин перехватил меня со старта и повел очень резво. Гречка всегда ходила в вожжах, как большинство детей Кунжута, поэтому резвость можно было контролировать только степенью их натяжения. Это всегда удобно для наездника и делает лошадь более устойчивой на рыси. Ослабив вожжи до возможного предела, я все равно не попадал Тексту "в спину". Мельком взглянув у полкруга на секундомер, я понял – Прокудин едет на рекорд, "машинка" показывала 1.05,0! Я было, уже решил отказаться от борьбы, (какой смысл в рядовом заезде рисковать двухлетками?), как вдруг увидел, что у Текста возникли какие-то проблемы, красный камзол Прокудина стал быстро приближаться.
Ах, молодость, молодость! Сколько раз я потом ругал себя за то, что не остановил тогда Гречку! Слишком велик был соблазн обыграть Учителя, и я отдал вожжи. Подъехав в повороте к Тексту в спину, и не дав кобыле передохнуть, я отвернул, и "с песнями" проехал мимо. Прокудин тщетно пытался заставить своего жеребца продолжить борьбу, Текст "встал в обрез". Я ликовал, высоко подняв вожжи над головой! Приближался финишный столб. И вдруг Гречка пошла каким-то странным ходом, стала семенить, семенить, и, мне показалось, что она вот-вот сойдет на шлапак. Я растерялся, не зная как поступить. Все, что пришло мне в голову, это слегка ударить ее вожжой (я ехал без хлыста), она тут же благополучно сбилась и прошла финишный столб галопом. Это был позор! Я посмотрел на машинально выключенный секундомер и чуть не заплакал, "машинка" показывала 2.15,0! Я побил рекорд самого Гандикапа! "Побил бы", если бы не столб галопом. По действующим тогда правилам лошадь, прошедшая финишный столб галопом, отодвигалась на одно место назад, однако резвость ее не могла считаться пожизненным рекордом.
В 1985 году начальником отдела испытаний Саратовского ипподрома стал мой друг Сергей Лабалин. Он отыскал где-то на чердаке здания конторы, переведенную с английского языка книгу по тренингу рысаков, датированную 1968 годом, и дал мне почитать. Это было первое практическое руководство, попавшее мне в руки. Там были статьи известных американских и новозеландских наездников, описаны различные системы тренинга и испытаний. Как глоток воздуха для утопающего, так для нас, не имевших никакой информации о внешнем мире, была эта самиздатовская книга. Под влиянием прочитанного, я постепенно перевел своих лошадей на трехгитовые маховые работы, и сократил до одного реприза тротовые.
Надо сказать, что в Саратове исторически сложилась своя система работы лошадей, которая лишь незначительно варьировала на разных отделениях. Прежде всего, она отличалась достаточно большим объемом тротовых и шаговых работ, маховые же и резвые работы (за редким исключением) проводились, обычно, в два гита. Тротом ездили также в два реприза, "шагая" по целому кругу в середине и в конце работы. Это занимало, примерно, 1 час 15 – 1 час 20 мин.
Чтобы выкроить время для третьего гита, перед которым требовалась отпряжка, надо было сокращать время работы тротящихся лошадей, и я стал их ездить "без шага", в среднем по 6,5 кругов. Это вызвало у старых наездников настоящую бурю недовольства, меня даже вызывали на партбюро, как "проповедника чуждых идей". Однако, лошади бежали неплохо, показатели отделения с каждым годом росли, и от меня, в конце концов, отстали, а потом, как-то незаметно, и сами мастера стали меньше "шагать".
Но вернемся к Гречке. То памятное выступление, как я уже говорил, было в день закрытия сезона, после которого зачастили дожди и холода, так что, до следующего сезона я оставался в неведении, насколько серьезно отразилась на кобыле моя никчемная езда. Правда, после Нового года я пытался пару раз проехать на ней размашкой в беговых санях, но это не дало объективного представления о состоянии здоровья моей рекордистки.
Пришла весна. Я начал осторожно подводить Гречку к трехлетним призам. Первое ее выступление было в призе реки Оки для трехлетних кобыл. И хотя Гречка выглядела неплохо, я проиграл прокудинской Квадриге в 2.15,0. Езда сложилась крайне неудачно. Бег водил Сергей Стеблев на московской Песне, я сидел у него в спине. При выходе на финишную прямую, с поля стал "подавать" Прокудин. Вдруг, Стеблев неожиданно "отвалился" вправо, объезжая лужу на бровке, я же оказался прикрыт Прокудиным с поля. Близорукая Гречка тут же сбилась и осталась только третьей.
Следующим, по календарному расписанию, был Летний открытый приз. Гречка хорошо приняла и легко выиграла первый гит с места до места в 2.14,6. Со второго гита я решил ее снять, чтобы поберечь кобылу для главного старта сезона – Большого трехлетнего приза. На этот раз все обошлось, во втором гите наши секунды никто не побил, и я выехал на награждение.
Гречка набирала порядок. Мне нравилось с ней работать, она не капризничала, никогда просто так не скакала, а главное – всегда хотела бежать. За неделю до Большого трехлетнего я отработал кобылу с отпряжкой третьим гитом в 2.25, последнюю четверть Гречка сделала в 32 секунды. Я посчитал, что этого будет достаточно для победы, и в четверг провел легкую размашку в два гита.
Настал день приза. Конечно же, я волновался! Большой трехлетний – один из трех самых престижных призов (включая Дерби и приз Элиты), мне было "уже" 24 года, и я был, "всего лишь", наездником второй категории.
Первый гит прошел "один в один", по сценарию Летнего приза. Я резво принял и повел, Прокудин на Липазе не выдержал пейса и сбился. Гречка оторвано финишировала в 2.12,2, и я тут же снял ее со второго гита, посчитав, что дело сделано. Никогда не забуду, как мой отец попытался исправить положение. Он осторожно намекнул, что надо, хотя бы, поучаствовать во втором гите: "Мало ли, что может случиться..."
Мне до сих пор стыдно вспоминать, как заносчиво я его отчитал, обозвав дилетантом, и сказал, что ему не стоит вмешиваться в дела профессионалов (!). Даже если бы он ошибался! Но, увы, отец оказался прав. Прокудин, есть Прокудин! Не имея рядом никаких помех (в виде нас с Гречкой), Мастер классически провел Липазу в 2.10,6 и развернулся за цветами.
- Распрягай! Сегодня нас поздравлять не будут, – обескуражено скомандовал я конюху Гречки, Марии Ивановне, ожидавшей в конюшне со своей любимицей результата второго гита.
- Ничего, - подошел ко мне отец, - ты еще в Москву с ней поедешь, у вас с Гречкой все впереди!
И мы поехали, правда, уже на следующий год. Гречка была записана в Москве на розыгрыш приза Гильдейца (так называемое малое дерби).
Перед тем, как было принято решение о нашей поездке на ЦМИ, Гречка легко победила "дома" в Большом открытом призе для кобыл, показав при этом приличную резвость – 2.08,5.
Интересно, что после контрольной работы в понедельник (я проехал третьим гитом в 3.40 на 2400 метров), Сережа Лабалин показал мне работу трех, записанных на приз прокудинских кобыл (Композиции, Липазы и Арагвы). Я ахнул – 3.27 на ту же дистанцию, последняя четверть в 31 секунду! Но дело было сделано, не перемахивать же, в самом деле.
- Посмотрим! – это все, что я нашелся ответить.
В призе, как ни странно, все три соперницы выглядели вяло, причем, выиграв первый гит в 2.08,5, я, памятуя прошлогоднюю осечку, не стал снимать Гречку со второго гита и поехал просто по остальным лошадям. Второй гит мы выиграли неприлично тихо – 2.13,0.
На следующий день я проходил мимо прокудинской конюшни в то время, когда Дмитрич "снимал" с водилки пробежавших накануне лошадей:
- Вот, чего еще им надо? – обращаясь ко мне, кивнул он на сверкающую яблоками Композицию, - И в теле, и работаются, как надо, а не бегут?
Я пожал плечами. Действительно, чем я мог помочь?
Узнав, что я еду в Москву, Прокудин тоже записал на этот приз жеребца Блеска 2.07,6 совхоза "Уральский" Оренбургской области. Поехали на двух машинах. В кузове первой - я с Гречкой, отец с водителем в кабине, в кузове второй – прокудинский конюх Витя с Блеском, в кабине - Дмитрич. Ехали весело, часто останавливались "подкрепиться" и попоить лошадей. В Москву прибыли вечером во вторник. Лошадей поставили в карантинную конюшню, а сами (кроме Вити, который уснул в кузове) устроились на сене в деннике. Утром, накормив лошадей, сели завтракать, отец пошел за чем-то в машину, и вернувшись, тихо меня спросил:
- Кто это там, в прокудинском "газоне"?
- Как "кто"? – не понял я, - Витя, наверное, кто же еще!
- Нет, это не он, - решительно помотал головой отец.
Решили все втроем посмотреть. Только мы приблизились к машине, как тент отодвинулся, и из кузова показалась взлохмаченная голова, отдаленно напоминающая Витину. Только Прокудин открыл рот, чтобы разобраться с непрошеным гостем, как голова, еле шевеля слипшимися губами, сказала знакомым голосом:
- Дмитрич, дай воды! – Витино лицо так распухло, что глаза превратились в узкие щелочки.
- Я с китайцами не разговариваю, - еле сдерживая смех, сразу нашелся Прокудин, - Николаич, ты китайский язык понимаешь? – повернулся он к моему отцу, - Чего он хочет?
- Воды! – чуть не плача взмолился Витя.
В четверг я впервые выехал на московскую призовую дорожку, надо было посмотреть, как Гречка отреагирует на непривычно жесткую асфальтовую основу. Но все обошлось, чистоходая кобыла легко отчеканивала четверть за четвертью и последнюю сделала в 30 секунд (!). Так "дома" она еще не "ехала"!
У Прокудина же, с Блеском были явные проблемы, он никак не хотел "идти ходом" даже в кабурах. Дмитрич раза три съезжал в конюшню, перепрягал, менял сборку, но ничего не помогало.
- Придется идти в кузницу, - задумался он, - пойдешь со мной?
- Пойду, - мне было интересно посмотреть на работу московских кузнецов.
Дядя Володя снял с Блеска мерку, и мы пошли полем скаковой дорожки. Там, в правом повороте, находились хозяйственные службы ипподрома: гараж, механическая мастерская и кузница. Отец тоже пошел с нами, за компанию. Навстречу попался Николай Насибов, живая легенда скакового спорта:
- Здорово, Володя! Какими судьбами? – протянул он руку Прокудину.
- Да вот, жеребчишку привел на "Гильдейца", хочу подковы заказать на него.
- А, ну заходи в гости! Ты где стоишь? – Насибов, из вежливости, пожал руки и нам с отцом.
- В карантине.
- Ну, тем более заходи! Соседи, - улыбнулся Николай Насибович.
Мы двинулись дальше. Пройдя несколько шагов, отец меня спросил:
- А кто это?
- Насибов! – укоризненно ответил я.
- Ах ты, елки – палки! – переполошился батя, - Сам Насибов?! Как же я его не узнал?!
Отец много читал об Анилине и о его знаменитом жокее, но, видимо, никак не рассчитывал увидеть лично Мастера.
На следующий день мы снова повстречались с Насибовым. Теперь уже отец первым кинулся к нему:
- Здорово, Николай!
Насибов улыбнулся:
- Здравствуйте!
Отец сиял, теперь он был лично знаком с маэстро!
Конечно, Москва кружила голову большой плотностью знаменитостей. Мало того, что я каждый день видел на дорожке кумиров своего детства: Козлова, Фингерова, Кочеткова, Ползунову, Мосеенкова, Танишина и других, но, благодаря Прокудину, я смог даже познакомиться с некоторыми из них.
Одним из таких людей был старинный друг Дмитрича, наш земляк Петр Васильевич Гречкин, уроженец Елани. Однако то, что он знает моего отца, явилось для меня полной неожиданностью.
- Вовка! Ты? – принялся обнимать его Гречкин, - Откуда?
- Я, Петр Васильевич! Думал, не узнаете меня, столько лет прошло!
- Как же, как же, помню, как ты ко мне на конюшню бегал в Саратове! Как отец, Николай Васильевич? Живой?
- Умер отец, в 73-м.
- Ай-яй-яй! Какой мужик был! – расчувствовался Гречкин, - Вот это был директор! Помню, раз грязища была после дождя, "по уши". Ну, наездники все сговорились, чтобы бега отменить: - "Не поедем, и все!" - "Чего?! – твой отец говорит, - Грязи испугались?" – а Вдовин - язва, ему: - "Вам хорошо в кабинете сидеть, а мы щас, как черти, все насквозь промокшие будем!" – Ну, Николай Василич покашлял малость (туберкулез ведь у него был) и говорит: - "Раз так, я сам в каждом заезде поеду! Пишите на меня своих лошадей, кто грязи боится!"
И ведь, правда, поехал в каждом заезде! Его уж потом отговаривать бросились: - "Не надо, не ездите, мы сами!" Но он упрямый был, так до последнего заезда и не слез с качалки! Вот это мужик! Не зря первый секретарь обкома на бега приезжал.
- Это я помню, - вставил слово отец, - он (дед, то есть) ведь специально на прием к Грачеву записался, чтобы про лошадей с ним поговорить. За 20 минут сделал из секретаря конника!
- Что ты! – поддержал Гречкин, - А как он наездников уважал! Каждое воскресенье после бегов оставлял для нас бочку пива и ящик водки. Вот мы соберемся в конторе наверху, и давай гулять! С гармошкой, часов до трех ночи, песни поем, пляшем! И-их и весело! Да, раньше попроще было, - подвел черту Гречкин.
В один из дней Петр Васильевич пригласил нас отобедать в "антисоветской" шашлычной (напротив гостиницы "Советская"). Заказал всем цыплят тапака, из выпивки было только сухое вино, шел разгар горбачевской борьбы с пьянством. Гречкин сильно ругался по этому поводу с официантом, но водки нам так и не принесли.
Вдруг, за соседним столиком я увидел очень знакомое лицо и не сразу сообразил, что это Владислав Третьяк.
- Смотри, батя, Третьяк! – толкаю ногой отца.
Тот повернулся и тоже застыл от удивления.
- Да он часто тут обедает, - как ни в чем не бывало, расправляясь с очередным цыпленком, заметил Петр Васильевич, - сюда и Ширвиндт с Аркановым ходят, да и много еще кого.
Из шашлычной мы вышли все еще с ощущением какой-то нереальности происходящего.
- Надо же, с самим Третьяком, можно сказать, обедали! – повернулся я к отцу.
Но он неожиданно ответил:
- Ну и что? Подумаешь, Третьяк! А я с Буденным дважды разговаривал и даже сидел за одним столом! Это пусть он (Третьяк) гордится, что рядом с Прокудиным и Гречкиным обедал!
- Когда это ты второй раз виделся с Буденным? Ты мне ничего не рассказывал!
- Да, Николаич, колись! – поддержал меня Прокудин.
- В армии это было, в 57-м, я тогда возил начальника штаба Кремлевского гарнизона генерал-майора Величко, - начал отец, - повез его как-то летом на дачу Буденного. Жара стояла страшная! Пока они там, в тенечке отдыхали, я в машине сидел, ждал. Долго сидел, запарился, пришлось открыть все дверцы у "Победы", чтобы хоть чуть-чуть ветерком обдувало. Ремень снял, воротничок расстегнул и дремлю полулежа. Вдруг слышу рядом: "Кхе-кхе!" – открываю глаза, стоит Буденный в полосатой пижаме, да так близко подошел, что я выйти не могу из машины. Сижу, застегиваю воротничок гимнастерки. - "Ну, здорово, служивый!" – усмехается Буденный, а сам не отходит от дверки. - "Здравия желаю, товарищ Маршал Советского Союза!" – отвечаю, а сам выскакиваю на другую сторону машины. Вытянулся по стойке смирно, стою. - "Тебя покормили?", - спрашивает. - "Я не хочу, товарищ Маршал Советского Союза!", - а у самого кишка с кишкой воюет. - "Ты только мне не рассказывай эти сказки! Солдат всегда есть хочет! Шагом марш на кухню, во-он туда!" – и показывает мне куда идти. - "Есть!", - отвечаю, не спорить же с маршалом! Вдруг: - "Постой, - говорит, - как фамилия?" - "Рядовой Калашников, товарищ маршал!" - "Не родственник Михаила Тимофеича?" – усмехается Семен Михайлович. - "Никак нет, товарищ маршал!", - говорю. Потом набрался храбрости и ляпнул: "А Вы моего отца тоже знаете. Вы у нас в конезаводе в 47-м году были, в Алгае." - "Постой, постой, - наморщил лоб Буденный, - это тот директор, у которого кобыла без вожжей ходила?" - "Так точно, товарищ маршал!"- обрадовался я. - "Помню, помню, как же, у него еще тройки больно хорошие были! Жив, отец-то? Привет от меня передавай! Ну, иди, иди, обедай!" - "Есть, - говорю, - товарищ маршал Советского Союза!"
Вот такая у нас встреча с Семеном Михайловичем получилась, - закончил рассказ отец.
- Да-а! - протянул Гречкин, - Был у нас заступник, теперь некому жаловаться! Он с ипподрома-то почти не вылазил, выводки специально для него устраивали! Больно уж ему Квадрат нравился, с Первого Московского! Он и с Голом меня поздравлял, когда мы приз "Москва – Хельсинки" выиграли. Ну, раньше-то попроще было! – как всегда добавил Петр Васильевич.
Настал день приза. В 1986 году приз Гильдейца разыгрывался тремя полуфинальными и одним финальным заездом, в который попадали 10 лошадей, показавшие лучшую резвость в полуфиналах. Мы с Прокудиным ехали оба в первом полуфинале. Тогда на старт подавали в "обратную" сторону, заезжали за стартмашину, которая стояла в начале финишной прямой со сложенными крыльями, разворачивались и начинали выравниваться. Потом машина отрывалась, складывала крылья и сворачивала в паддок. У меня был второй номер, мы развернулись, Гречка привычно взяла вожжи, и вдруг как гром среди ясного неба прогремел из динамика голос стартера в машине: "Первые номера, не спешите! Полевые, подходите ближе!" Гречка резко осадилась и испуганно захрапела. Тем временем машина разгонялась, московские лошади привычно уткнулись мордами в ее крылья, мой номер уже кто-то занял, и нам пришлось принимать сзади. Я "сел в спину" Ползуновой, которая ехала на дочери Реприза и Гугенотки дубровской Гортензии, однако, она явно не поспевала за лидерами, в числе которых был Прокудин на Блеске. Выйдя на противоположную прямую, я отвернул и стал объезжать одну лошадь за другой. При входе в левый поворот голова Гречки была уже у прокудинского колеса. Дмитрич резко обернулся.
- Свои! – крикнул я, - Не боись!
На финишную прямую мы выехали вдвоем, голова в голову. Только теперь я уже не был дяди Володиным помощником, и он не мог мне скомандовать: "Проиграешь "голову!" – "Нет уж, дудки, теперь каждый за себя!"
Прокудин, все-таки, "голову" выиграл, но это ровным счетом ничего не значило, главное - "секунды", чтобы оказаться в первой десятке. Объявили по радио – 2.07,7, это означало, что с учетом моей заминки на старте, "по себе" Гречка "ехала" резвее, чем 2.07,0 (!). Второй полуфинал разыграли тише, и я приободрился: "Может быть, мы будем даже фаворитами в финале?" Но не тут-то было. Третий полуфинал выиграл Догадливый в 2.03,8 (!), тут даже Дмитрич призадумался: четыре секунды форы - это многовато. Тем не менее, в финал мы прошли, и надо было готовиться к выезду. Я пошел собирать Гречку, она была отпущена в деннике, уже извалялась в чистых опилках и решила, что на сегодня бега закончились. Когда я снова вошел к ней со сбруей, она сначала немного занервничала, потом ее начало трясти, а когда стали запрягать, она окончательно запсиховала. Такой я ее еще не видел. Отец подошел к развязке, и стал гладить Гречку по морде, пытаясь ласковым голосом, хоть как-то, ее успокоить. Я уже закинул одну ногу в качалку, и в этот момент почувствовал, что кобыла сейчас что-нибудь выкинет.
- Батя, отойди! – успел крикнуть я отцу.
В тот же момент Гречка, с силой мотнув головой, порвала недоуздок и попыталась подняться на свечку. Мне пришлось выслать ее вперед, на ходу закидывая вторую ногу в неудобный "Спринт", и мы вылетели махом из конюшни.
Старт сильно задерживали, перед трибунами шло награждение дербиста Кипра с Михаилом Козловым. Гречка заводилась все сильнее, она не хотела шагать, повисла на вожжах и все тянула и тянула. "Все, сгорит кобыла", - подумал я.
Наконец дали звонки на старт.
Начало было точь в точь, как в полуфинале: Гречка опять не подошла к машине, и мы снова остались сзади. Только теперь она перла так, что у меня готовы были разжаться пальцы. Я не выдержал, не дождавшись прямой, "отвернул" в повороте, опять проехал мимо всего заезда и оказался рядом с Прокудиным. Однако вожжи слабели с каждой сотней метров, и я понял, что до финиша Гречка не дотянет. Мы уже выехали на финишную прямую, Блеск стал постепенно от меня "уходить", сзади слышался топот наезжающих соперников, и снова, как тогда, двухлеткой, Гречка засеменила и сбилась, пропустив мимо себя почти весь заезд.
Блеск проиграл голову на финише Магнолии (В. Лялин), показав хорошую резвость – 2.06,1. Так закончилось мое первое выступление в Москве.
Отец, как всегда, пытался меня утешить:
- Ничего, ничего! Ты еще проедешь перед московской публикой с цветами!
"Конечно, проеду, - думал я, - только когда это будет?"
А хотелось-то именно сейчас!
Но в молодости неудачи забываются быстро, мы ехали домой, и я уже думал о Большом Саратовском призе, который должен был состояться через две недели.
Главными соперниками Гречки были все те же прокудинские жеребцы – уральский Блеск 2.06,1 и еланский Текст 2.07,8. "На кого из них "сядет" Прокудин? Как всегда на еланскую лошадь? Но тогда он рискует проиграть, ведь Текст последнее время явно не в лучшей форме", - размышлял я. Однако и Гречка не радовала, она сильно "перепала" после поездки, очень плохо ела, и шерсть на ней уже не лоснилась, как прежде.
Прокудин, все-таки, поехал на Тексте, решил не изменять своему заводу, а на Блеска посадил помощника, Сергея Причину. "Ну что ж, - подумал я, - это шанс, Причина ведь не мастер-наездник, может где-то и ошибется".
Однако класс и порядок сделали свое дело: Блеск легко, "с места до места", выиграл вне конкуренции в 2.08,9, мы с Гречкой были вторыми в 2.09,2, а Текст "сделал" проскачку.
После первого гита на конюшню Прокудина прибежали переполошившиеся еланцы во главе с начконом:
- Дмитрич, ты что делаешь?! Спасать надо дерби, а то в Оренбург попона уедет!
- Спокойно, ребята, щас все исправим! – заверил их Прокудин, - Я второй гит сяду на Блеска и пропущу Гречку, пускай пацан выиграет! У меня этих дербей хватает! А Хохла (он так звал Причину) посажу на Текста. Так что идите спокойно на трибуны, дерби будут у Елани.
Тогда я считал, что Прокудин нагло обманул еланских наездников, потому что он, так же как и Причина в первом гите, выиграл "с места до места", при этом ни разу не оглянувшись. Теперь, спустя двадцать с лишним лет, мне кажется, что Прокудин действительно искренне верил, что сможет меня пропустить вперед. Но после удара колокола он уже себе не принадлежал! Может быть, умом он и понимал, что нарушает данное слово, но поделать с собой ничего не мог. Да, честно говоря, такая победа, наверное, и меня бы не устроила. Поэтому, впервые за всю историю Саратовского ипподрома, дерби выиграли два наездника на одной лошади. Я, как и в 1978 году, опять был вторым.
После дерби Гречка почти месяц отдыхала, я хотел восстановить ее к кубку Поволжья, который должен был состояться в Горьком. Однако, Смотров, вопреки мнению Сережи Лабалина, сделал ставку на Мастера, и на четырехлетний приз повезли Текста (Блеск, как принадлежащий другой области, не мог выступать за нашу команду). Вот тут была обида настоящая! После Москвы мне так хотелось съездить еще куда-нибудь! Да к тому же я был уверен, что после проскачек в двух гитах дерби, Смотров не рискнет взять Текста на "Зону".
Команда уехала без меня. Зона Поволжья стала каким-то камнем преткновения! Два года назад, когда у меня была резвейшая в области колхозная трехлетка Услуга 2.15,4, этот приз перестали разыгрывать, а в 1985 году наша команда (в лице Смотрова), вообще отказалась от участия в кубке из-за уборочных работ.
В день бегов в Горьком Гречка бежала дома в простом заезде. Обида все кипела во мне, я должен был доказать директору, что специалистам надо доверять.
Гречка развернулась на старте, и, словно почувствовав мой настрой, "как часы" отсчитала четыре четверти по 31,5 секунды, получилось 2.06,0. Это был новый рекорд ипподрома для кобыл 4-х лет и старшего возраста!
Вечером позвонили из Горького: Текст в обоих гитах сделал проскачку, привез "баранку" и команда из-за него не смогла занять первое место.
Но этого мне показалось мало, как говорится, я вошел в раж: через две недели записал Гречку с лучшими лошадьми старшего возраста на двухгитовой приз имени Саратовского ипподрома. Среди соперников были еланский Объектив 2.04,8 (Лабалин) и майкопский Витим 2.05,0 под управлением Стеблева.
Если бы не грязь! Гречка обыграла их оба гита при лучшей резвости 2.07,4 (!), и наверняка еще бы улучшила свой рекорд, будь погода получше.
Осенью Гречку забрали домой, в маточный состав Еланского завода. Мне, конечно, хотелось поездить на ней еще сезон, но начкон был непреклонен, а чтобы я не так сильно переживал разлуку, прислал мне взамен двухлетку, рыжую Ложбину от Биотопа и Лобелии. Вместе с лошадью он передал благодарственное письмо от директора завода "за большие успехи в испытании рысаков". Дмитрич потом долго не мог угомониться по этому поводу, и рассказывал всем с возмущением, что "Калашникову прислали лошадь с петицией "за особые заслуги", как будто их (заслуг) у меня меньше!"
Благодаря успехам Гречки и выигрышу Вепрем приза Барса в 1986 году, мое отделение впервые заняло третье место по итогам года, после Прокудина и Лабалина.
Глава 13. Ложбина.
Это была красивая рыжая кобыла. Особенно эффектно она смотрелась на размашке: изогнутая по-лебединому шея и изящно откинутый роскошный хвост делали ее неотразимой.
Вместе с Ложбиной привели еще одну кобылку, тоже от Биотопа, но ей сильно не повезло. Обычно я всегда сам проезжаю новых лошадей по несколько раз, и только после этого сажаю кого-нибудь. Так было и с Либерией. Проехав два или три раза, и убедившись, что кобыла достаточно спокойная, я передал ее помощнику. Совершенно неожиданно для меня он не смог справиться с лошадью и вылетел из качалки. Либерия носилась по полю внутри бегового круга и никак не могла успокоиться. Сзади, болтаясь на постромках, ее била по ногам качалка. Обе оглобли были сломаны, но постромки не давали лошади освободиться. Когда Либерию, наконец, поймали, на ее задние ноги было страшно смотреть, их сплошь покрывали глубокие порезы. В тот же день я велел со всех сбруй отстегнуть постромки и вместо них пришить коротенькие ремешки. На все качалки были прибиты специальные пряжки, за которые эти ремешки цеплялись. Благодаря такой запряжке теперь исключалась возможность повторения трагедии. Потом, уже работая в Москве, я увидел, что импортные сбруи тоже снабжены короткими постромками. Правда, на качалках были не пряжки, а просто небольшие фиксирующие штырьки. Либерия лечилась очень долго, затем бегала в тренотделении Обертышева, но "приличных" секунд так и не показала.
Ложбину, слава Богу, все беды миновали, и трехлеткой она стала победительницей приза реки Оки для кобыл. Кроме этого, Ложбина была третьей в Большом трехлетнем и второй в призе Будущности за прокудинским Говором с лучшей резвостью 2.09,0. Никаких особенных проблем у меня с Ложбиной не возникало, кроме той, что она часто отказывалась есть. Единственным спасением были яблоки. Ложбина их так любила, что съедала ведро за один раз. Благодаря яблокам, оба сезона она набирала свою лучшую форму осенью.
Самым памятным для меня стало выступление на Ложбине в дистанционном призе для четырехлеток в 1988 году. Однако ему предшествовали два серьезных события.
Сначала были дерби, которые можно назвать настоящим позором. Я знал, что обыграть прокудинского Говора в открытом бою Ложбина не сможет, поэтому надо было что-то придумать. Проанализировав резвость во всех гитах Саратовского дерби за последние 16 лет, я выявил стойкую закономерность: резвость третьего гита очень сильно отличалась от резвости первых двух. Я решил не проминать Ложбину, а вместо этого проехать первый гит сзади, не участвуя в борьбе. Сказано – сделано, я был ровно последним, где-то в 2.30, а гит выиграл Говор в 2.05,7. После этого заезда с трибун прибежал заводской наездник Николай Глухов:
- Олег, что случилось? Что с кобылой? – он был в явном смятении.
- Все в порядке, Коля! – самоуверенно заявил я, - Как они разыграли первый гит?
- Две пять и семь, - все еще недоумевал Глухов.
- Во-от, - улыбнулся я, - а теперь они поедут в две семь, а я в шесть их обыграю!
- Ну ладно, посмотрим, - Николай немного успокоился, - но больно уж тихо ты первый гит проехал.
Как говорится, "задумано было у тебя неплохо..." Но дерби - есть дерби, и за них надо бороться! Принимая с полевого номера и стараясь не потерять на старте ни одной десятой секунды, я начал разгон с разворота, еще не выровняв до конца кобылу. Резко оттолкнувшись, Ложбина достала правой задней ногой до колеса, испугалась и сбилась. Это был единственный сбой за всю ее беговую карьеру, она просто не умела скакать! Скакали мы долго на одном месте, Ложбина никак не могла понять, что же, собственно, с ней произошло. Дерби были не просто проиграны, я лишил сам себя даже призового места, снова финишируя последним.
После выигрыша саратовского дерби, Говор участвовал в розыгрыше Большого Всесоюзного приза, но в финал не попал и довольствовался третьим местом в утешительном заезде. Дербистом стал московский Кросс 2.03,1 под управлением Ларионова.
В начале сентября, сразу после возвращения нашей команды с зональных соревнований, случилось непредвиденное – за пять месяцев до 60-летия за очередную пьянку был уволен Прокудин, и его отделение перешло к Чубукову. На собрании коллектива, где Смотров объявил о своем решении, стояла мертвая тишина. Конюх Прокудина, Валентина Шатилова, попыталась заступиться за своего бригадира и даже расплакалась, но директор был непреклонен. Шел разгар антиалкогольной компании.
Как Прокудин пережил такой удар, не знаю. На его глазах лучших лошадей ипподрома разводили по разным конюшням: часть досталась Лабалину, часть Меринову, и одна лошадь (Легат) попала ко мне. Дмитрич мужественно стоял в дверях и провожал взглядом каждую лошадь. Директор запретил ему выезжать на дорожку даже в качестве любителя, строго настрого пригрозив всем бригадирам увольнением за нарушение приказа.
Прокудин запил надолго. Он часто заходил ко мне на конюшню или домой.
- Знаешь, - рассказывал Дмитрич, - каждый раз один и тот же сон вижу. Как будто запрягаю Гандикапа на приз, а выехать из конюшни не могу, не идет жеребец на дорожку и все!
Однажды утром, будучи с глубокого похмелья, Прокудин стонал у меня в буташке:
- Ой, умру! Найди чего-нибудь! Ой, умру!
Наконец, мне надоело слушать его нытье, и я в сердцах сказал:
- Умрешь, похороним.
- Чего?! – тут же последовала ответная реакция, - Да я вас всех туда перетаскаю!
"Слава Богу! – подумал я, - Дмитрич есть Дмитрич! Он не сдастся!"
Даже когда его сбила машина, и Прокудин получил тяжелейшие переломы, он все равно находил в себе силы шутить:
- Я-то ничего, оклемаюсь помаленьку! А вот "Москвич", который на меня налетел, ремонту не подлежит!
Этот сильный человек, до последнего дня жил "по-прокудински", отказавшись от операции, после которой, как ему казалось, он бы выглядел жалко:
- Сколько протяну, значит столько мне на роду написано!
Владимир Дмитриевич умер 5 мая 2003 года. В память о Мастере на Центральном Московском ипподроме был разыгран именной приз, который мне посчастливилось выиграть на локотском Пире (2.02,9).
Вот почему в дистанционном призе на дербисте Говоре ехал Лабалин. Дорожка была очень грязной после дождя, Ложбине опять выпал полевой номер, но на этот раз кстати. Самым "полем" земля была так сильно укатана машинами и тракторами, что ее не успело размыть, и я принял в погодных условиях, "отличных от других". Оторвавшись метров на 30 до поворота, я перестроился на бровку и спокойно возглавил бег. При выходе на следующую прямую, мне в спину уже дышали лошади. Я опять уехал "в поле" и, чертя правым колесом по кустам вдоль зрительских трибун, снова прилично оторвался. Легкость, с которой я импровизировал, объяснялась тем, что я считал невозможным выиграть у Говора приз на 2400 метров, Ложбина и на 1600 "вставала в обрез". Пройдя поворот по бровке, и снова отвернув на сухое, я оглянулся: Лабалин упорно ехал левой стороной дорожки даже по прямой, заставляя Говора увязать в липкой грязи. "Странно, - подумал я, - а впрочем, все равно не доеду, кобыла вот-вот встанет". Приближался последний поворот. Я проделал тот же маневр и выехал на финишную прямую. Говор приближался быстро, но финишный столб еще быстрее! Ложбина все-таки дотянула и выиграла голову у дербиста!
- Спасибо, дочка! – недавнее поражение было уже где-то далеко.
Спустя неделю в конюшне Лабалина Говор пал от кишечных колик.
Лучшую резвость (2.06,4) Ложбина показала в рядовом заезде в день ее отправки в завод. Приехавший за ней в воскресенье начкон хотел, было, снять кобылу, но я уговорил его дать мне проехать последний раз. Ложбина бежала с жеребцами старшего возраста. Сначала бег довольно резво повел Литий (2.05,0), и я ехал у него в спине, потом Лабалин стал притормаживать, и мне ничего не оставалось, как отвернуть. Пройдя больше половины дистанции вторым колесом, Ложбина уступила Литию на финише 0,1 с, улучшив свое прежнее достижение на 1,3 с.
Ложбина стала прекрасной заводской маткой, и один из ее сыновей – рыжий Луидор 2.08 (от Реприза) бегал у меня уже в Москве.
Глава 14. Дети Выручки.
С лошадьми Чесменского конного завода я начал работать в 1983 году. В первой ставке мне ничего стоящего не дали, однако во второй, появилась лошадь, с которой у меня связаны очень яркие воспоминания. Это был серый орловец Вепрь, сын Перевала и Выручки. Некрупный, компактный, нарядный и веселый жеребенок, он производил приятное впечатление. На дорожке Вепрь ржал не умолкая, так он приветствовал сородичей. "Общительный жеребчишка!", - как-то сказал про него Прокудин. Сложность работы с этой лошадью заключалась в чрезмерном отхлесте его рыси (когда задние ноги "уходят" очень далеко назад и не успевают вовремя "вернуться"). Бороться с этим недостатком можно, только максимально облегчив вес задних подков. Одновременно необходимо "нарабатывать" плечевую мускулатуру, чтобы сильный толчок задней ноги соответствовал достаточному выносу передней.
Главным соперником Вепря был питомец, все того же, "Уральского" совхоза, серый Туз (естественно, из конюшни Прокудина). Первый раз мы с ним встретились при розыгрыше Вступительного орловского приза в 1984 году. Прокудин, по обыкновению, "водил", я "сидел" у него "в спине". "Отвернув" на финише, Вепрь поравнялся с Тузом, который неожиданно сбился, и стал легким победителем в 2.28,2. Однако, главный приз для орловских двухлеток – "Приз Улова", Туз выиграл вне конкуренции, не оставив мне никакого шанса. К несчастью, на проминке Вепрь зарубился и слегка прихрамывал на переднюю ногу. То, что произошло на следующий день, чуть не стоило мне жизни, или, по крайней мере, инвалидности.
Утром мы выводили, пробежавших накануне, лошадей на водилку. Я вывел Вепря из конюшни и быстрым шагом, длинно держа повод в одной руке, направился к водилке. Вдруг сзади раздался топот, - "Подыграл чертенок!", - подумал я и повернул голову, чтобы усмирить грозным окриком хулигана. В следующий момент я увидел летящее мне навстречу лошадиное копыто. Удар пришелся в правую бровь, я тут же выпустил повод и сел на землю, однако сознания не потерял. Пока помощники ловили Вепря, я, с залитым кровью лицом, направился в конюшню. В голове была одна мысль: "Только бы глаз остался цел!". Подойдя к бочке, я чистым ведром зачерпнул воды и стал смывать кровь. Потом прикрыл ладонью левый глаз и попытался открыть ушибленный. Оказалось, что глаз видит, - "Значит ничего страшного", - слегка успокоился я.
Прибежал наш ветврач, Николай Федорович, осмотрел рану и сказал, что надо зашивать. Я попытался отказаться, однако Смотров уже прислал машину и меня быстренько отвезли в травмпункт. Три шва и три дня больничного - так обошлась мне моя халатность. Надо сказать, что могло быть и гораздо хуже, потому что я совсем недавно начал ковать "переда" на "плашки", то есть на гладкие подковы. В те времена весь Саратовский ипподром "бегал" на подковах с тремя шипами (одним зацепным и двумя пяточными). Наверное, это меня и спасло, удар шипом мог бы стать роковым.
Примерно через месяц я получил довольно значительную сумму по двум страховкам. Отметили, конечно, это дело, а отец пошутил:
- Смотри-ка, это выходит дороже, чем приз "Улова"! Может тебе не писать Вепря на призы, а подставить ему свой второй глаз?
- Да, папа, спасибо за совет, - улыбнулся я.
С тех пор я никогда не оставлял ни одну лошадь вне поля зрения. Вепрь выучил.
На следующий год преимущество Туза было бесспорным, он выиграл все трехлетние закрытые призы с лучшей резвостью 2.15,6. Вепрь был вечно второй с рекордом 2.17,2. Скорее всего, и четырехлеткой Вепрь проиграл бы ему все, что можно, но как говорится: "Не было бы счастья...". Осенью 1985 года у Туза обнаружили какое-то инфекционное заболевание, и руководство совхоза забрало его домой на лечение. Так, неожиданно, Вепрь стал фаворитом главного трофея сезона – приза "Барса" (или орловского дерби).
За две недели до этого Вепрь легко победил в призе "Отклика" со скромной резвостью для четырехлетки – 2.17,0. Отсутствие достойных соперников расхолаживало и мне казалось, что приз "Барса" "уже в кармане". Но не тут-то было.
Первый гит орловского дерби я позорно проиграл, оставшись только третьим в те же 2.17. Вепрь очень тяжело проходил повороты, доставая правой задней ногой до проножки качалки. Победителем гита стал хреновской Самшит в 2.15,6 (О.Чухнин).
Съехав в конюшню, и пересев на другую лошадь (обычно я выступал по 10-12 раз за беговой день), я попросил кого-то из помощников открутить на "вепревской" качалке правую проножку и заменить открытую уздечку полунаглазниками.
Перед вторым гитом Вепрь стоял на развязке, растертый "кругом" "Эфкамоном" и сильно встревоженный полузакрытой уздечкой. Дав ему понять на фальстартах, что сзади находится хлыст, я неплохо принял и устроился в спину Самшиту, который, как ни странно, повел бег резвее, чем в первом гите. Удачно пройдя оба поворота, так как задевать теперь было не за что, Вепрь легко обыграл финишем соперника, показав 2.13,8. Это была победа! И была попона победителя, первая в моей жизни!
Через несколько дней после этого заезда ко мне подъехал Лабалин:
- Слушай, ты, что за растирку такую с Москвы привез? (Я как раз недавно вернулся с Гречкой). Дай маленечко попробовать! Твой орловец вторым гитом летел, как на крыльях!
- "Эфкамон" продается в каждой аптеке по 47 копеек, - улыбнулся я.
Михалыч, нахмурившись, отъехал от меня, было заметно, что он не поверил.
В старшем возрасте Вепрь улучшил свой рекорд до 2.10,0, однако больше ни одного традиционного приза так и не выиграл.
Гораздо удачливее оказался его младший брат по матери, Викарий от Кубика. Свою карьеру он начал так же, как и Вепрь, с выигрыша "Вступительного орловского приза" в 1986 году. Потом он что-то выигрывал, что-то проигрывал, был третьим в призе "Барса" в 2.10,8, и, пока что, в нем не угадывалась лошадь, обладающая суперстайерскими способностями.
Первый раз Викарий меня приятно удивил в призе памяти графа Орлова для четырехлеток и старшего возраста на 3200 метров. Абсолютным фаворитом этого приза считался петровский Литий 2.05,0, на котором ехал Лабалин, Викария же я записал просто из-за малого количества участников (по-моему, бежало всего пять голов). Сражаться с Литием на молодой лошади не входило в мои планы, тем более, что это было первое выступление Викария на длинную дистанцию. Поэтому, никуда не спеша, я проехал первый круг очень "аккуратно". Затем, почувствовав, что жеребец выглядит довольно свежо, я постепенно стал наращивать пейс. Тогда я не знал, что это за лошадь, поэтому слишком далеко отпустил Лития, и, буквально "накрывая" его в самый столб, остался вторым. - "Черт возьми, - подумал я, - а ведь Викарий больше не проиграет эту дистанцию, Литий-то, еле доплелся".
В 1989 году Викарий выиграл оба приза на 3200 метров (имени Хреновского завода и памяти графа Орлова) в одинаковом стиле.
Литий был очень горячим жеребцом. Сын Доступного и Липучки, которые тоже не отличались устойчивой психикой, он буквально "лез из кожи". Как очень точно заметил по этому поводу Лабалин: "Орловец глазами уже финиширует, а ноги у него еще на старте". Поэтому, зная заранее, что Лабалин поведет (иначе Литий просто "задушится"), мне оставалось только лишить его возможности складывать езду "по себе". Для этого я записывал на призы второго своего жеребца, Бунтовщика 2.08,5 от Кубика и Богатой Жатвы, на котором ехал помощник Виталий Масеев. Инструктаж был простой:
- Примешь рядом с Литием вторым колесом и сиди у него в седелке в поворотах. На прямой, наоборот, выдвигайся на полкорпуса вперед. Как увидишь, что Бунтовщик встает, езжай тротом, ты больше не нужен, - примерно так наставлял я Виталька.
Эффект превзошел все ожидания: и Бунтовщик и Литий переходили на трот ровно за полкруга до финиша. Проезжая первый раз мимо них на Викарии, мне даже стало как-то неловко перед Михалычем, и я отвел глаза в сторону.
После второго приза Лабалин не выдержал, и высказал мне все по поводу такой езды.
Больше я так не поступал, Викарий и без помощи Бунтовщика прекрасно справлялся.
На следующий год Викария купили в Саратовскую ГЗК, и мы отправились в Нижний Новгород на кубок Поволжья.
По условиям "Правил испытаний..." 1990 года орловцы должны были бежать дистанцию 3200 метров в четырехколесных шарабанах и в русской упряжи.
Накануне бегов мы сидели в гостинице, листали завтрашнюю программку и как всегда высказывали свои прогнозы. Тут, какой-то подвыпивший парень, по-моему, из ульяновской команды, начал рассказывать о непобедимости своего орловца. Мы с Сашей Лабалиным, который тоже хорошо знал Викария, позволили себе улыбнуться. Парень не унимался и требовал пари на ящик водки. Шурик толкнул меня: - "Ну, как, накажем болтуна?" Я покачал головой. Вообще, я терпеть не могу спорить на лошадей, мне кажется это недостойным. Саша опять вопросительно посмотрел на меня, и тут по подоконнику начали постукивать капли дождя. - "Давай! – кивнул я, - Не родилась еще такая лошадь, которая обыграет Викария в шарабане да по грязи!" И оппоненты ударили по рукам.
Беговая дорожка Горьковского ипподрома была длиной 1200 метров, и нам предстояло проехать 2 круга и еще 3 четверти. После бессонной ночи в гостинице в голове у меня был какой-то туман, я боялся одного - не перепутать бы количество кругов. Было грязновато, шарабан водило туда-сюда по глинистой дорожке. Ехали очень тихо, я, как обычно, принял сзади, но лидеров далеко не отпускал. Вот проехали 3 четверти. "Так, твердил я себе, - значит, осталось еще 2 круга". Снова стали приближаться трибуны. "Ага, сейчас пойдет последний круг, - подумал я, - все правильно, "посижу" еще четверть, и поеду". Вдруг рядом, перевесившись через парапет трибун, Саша Лабалин закричал мне прямо в ухо:
- Олег, чего сидишь?! Езжай!
Меня как будто ледяной водой окатило: "Неужели я где-то просчитался и уже финиш? Не может быть!"
На всякий случай, я шевельнул Викария вожжой, он, по обыкновению, отмахнул мне хвостом и резко прибавил. У столба я уже был впереди, но удара колокола не последовало. "Значит все правильно, еще круг ехать! – вздохнул я облегченно, - Ну, Шурик!"
Я оглянулся, соперники стали отставать. Ну, что тут поделать, не буду же я останавливать Викария до трота, пусть бежит, если хочет. На финише отрыв составлял метров 150 (!), так далеко я больше никогда не уезжал. Но и в шарабане Викарию больше бегать не пришлось. На следующий год в Ульяновске, из-за сильной грязи, шарабаны заменили качалками, а дистанцию сократили до 2400 метров. Но, Викарий и там выиграл с большим преимуществом.
После победы в Горьком, Викария неожиданно включили в состав сборной России для участия во Всесоюзных соревнованиях конников, которые проходили в Пятигорске. Мы поехали втроем на двух машинах: Петя Бибин с Булавой и я с Викарием в "КамАЗе", а Валера Усачев с Каракасом и Громом в "Газоне". Добирались почти двое суток, стояла очень теплая осень, да к тому же мы двигались на юг. Ночевали в поле, прямо у дороги. Постелили солому, сверху накрыли попонами и, глядя на непривычно яркие звезды, стали слушать Петины рассказы о созвездиях и астрономической науке, любителем которой он неожиданно оказался.
По сложившейся традиции, Всесоюзные соревнования проводились осенью на одном из скаковых ипподромов после окончания сезона скачек, когда чистокровки разъезжались на зиму по домам и освобождали конюшни. Размах соревнований впечатлял: четырехдневная программа включала в себя конные игры, скачки, стипль-чезы, заезды троек, тачанок, рысаков, конкуры и выездку. Было задействовано огромное количество людей и лошадей. Команды с Украины, Казахстана, Киргизии, Грузии, Азербайджана, Латвии и других союзных республик размещались в пятигорских домах отдыха, гостиницах и санаториях. Для нас, провинциалов, впервые попавших на соревнования такого уровня, было все равно, что оказаться на Луне.
Мы должны были выступать на рысаках по размытой сильнейшими ливнями скаковой дорожке Пятигорского ипподрома. Кто видел эту дорожку, тот ее не забудет. Если есть еще в мире хоть один ипподром, на дорожке которого после дождя колеса качалок утопают по ступицу, я хотел бы на него посмотреть. Но, как говорит Михаил Козлов: "Условия для всех одинаковые". И надо было примериваться к ситуации.
Первое выступление Викария было на 2400 метров. Я выехал на проминку, но сбруя, вдруг, начала сползать, несмотря на то, что у Викария всегда было сенное брюшко, благодаря его отменному аппетиту. Я съехал в конюшню, пристегнул к сбруе лямку и больше решил не проминать, поберечь силы для приза. Потом я понял, что ошибся, но было поздно.
С приема Викарий сбился, огромные шлепки грязи летели ему под живот, щекотали и отвлекали. Он весь поджимался, пытался даже ударить задом, и все это потому, что я не стал его проминать, как обычно. Викарий еще дважды сбивался, и под занавес, финишируя третьим, прошел финишный столб галопом. Я был удручен собственной бездарностью, ведь тяжелую дорожку можно было обратить себе во благо. Мой жеребец после приза совсем не выглядел уставшим, чего нельзя было сказать о Валерином Каракасе, которого буквально шатало.
До следующего старта была целая неделя, и мы наслаждались теплыми октябрьскими деньками: гуляли по Пятигорску, где прямо на улице росли грецкие орехи, а один раз даже съездили на экскурсию. Из нас троих только Усачев заработал призовые, и мы с Петей "сидели" у него на шее. Со спиртными напитками в магазинах было туго, но наш водитель Павел Петрович завел дружбу с поваром, ближайшей к ипподрому, столовой, и по утрам отоваривался, обычно, у него двумя бутылками водки.
За неделю организаторы соорудили еще одну дорожку, специально для рысаков, с внутренней стороны скакового круга. Как это бывает, дожди прекратились, а дорожка получилась жесткой, как бетонка. Викарию предстояло бежать его коронную дистанцию – 3200 метров. Я отработал жеребца в четверг махом, может быть даже жестковато. Но мне очень хотелось поубавить у Викария лишний дух. Аппетит у него всегда был замечательный. Московский наездник, мастер международного класса Виталий Танишин даже подходил специально к деннику посмотреть, как мой орловец уничтожает вечернюю порцию овса, килограмма в четыре.
- Да, мой бы так ел, - с сожалением поглядывал он в сторону гнедого Крокуса, который, брезгливо поковырявшись в кормушке, поворачивался головой в угол.
Накануне наших следующих выступлений прилетел директор ипподрома Смотров, он застал нас на конюшенной лавочке, где мы отдыхали после работы.
- Ну, как живете? – он всем по очереди пожал руки.
- Да хорошо, Анатолий Николаевич, спасибо, - ответил за всех Павел Петрович, - здесь у нас даже Эльбрус в хорошую погоду видать!
- Я вижу, ты даже поправился, а Паша? – директор в хорошем настроении был не прочь пошутить.
- Не знаю, не вешался, - водитель сосредоточенно глядел в сторону Эльбруса.
- Ну, а по ремешку как, по дырочкам? - Смотров указал на его пояс.
- Да, как обычно, две входят, - серьезно ответил Павел Петрович.
В моем заезде бесспорным фаворитом считался пермский Казус 2.05,0 (А.Журавель), который выступал за команду Украины (рекорд Викария на 1600 метров был тогда 2.08,4). Несмотря на это, Петя Бибин, зная про историю в Горьком, решил поспорить с Танишиным, что выиграет Викарий. Я напрасно пытался его отговорить, Казус уже выиграл в Пятигорске три приза и блистал порядком.
Журавель возглавил бег и уверенно лидировал, я постепенно подобрался к нему "в спину", и, за 800 метров до финиша, "отвернул". Анатолий спокойно повернул голову, посмотрел: "Кто это такой прыткий?", отдал Казусу вожжи, и "ушел в точку", сделав последние полкруга в 1.00!. Викарий, при всей своей нерастраченной энергии, так ноги переставлять не умел. Казус финишировал в 4.19,9, мы с Викарием на втором месте в 4.24,4, а Усачев на Каракасе - третьим в 4.26. К слову сказать, на следующий год Казус участвовал в международном призе Парижа на Венсеннском ипподроме вместе с лучшими американскими рысаками Европы. И, хотя он не занял там платного места, сам факт участия говорит о незаурядности этого рысака.
Для Викария Всесоюзные закончились, но не для меня. Это выяснилось на следующий день, когда внезапно заболел Петя Бибин. Мне пришлось ехать на его Булаве в одном заезде (на 2400 метров) с Валерой Усачевым, который выступал на Громе. Я вообще-то не люблю выступать на чужих лошадях, мне трудно быстро установить с ними контакт. Однако, Булава (2.04,6) была настолько великолепно выезжена, что управление ей доставляло только удовольствие. После проминки, из-за чрезмерной жесткости дорожки, я заменил ей кожаные стельки на войлочные, и на фальстартах Булава "полетела", как птичка. Старт дали после одного фальстарта, бег повел Усачев на Громе, в спину ему устроился Журавель на Шоке 2.04,8, я рядом с ним вторым колесом. Увидев, что я остался без спины, Валера повернул ко мне голову и закричал:
- Я сейчас сделаю бросок, попробую оторваться, а ты садись мне в спину!
Я невольно рассмеялся в душе: "Как будто Журавель был иностранцем и не понимал русского языка!". Конечно, он "не отпустил" Валерину спину, и диспозиция осталась прежней. Мы приближались ко второму повороту, и перспектива "крутить" снова вторым колесом "в открытую", меня совсем не радовала. Зная, что Гром вот-вот начнет вставать, я решил взять инициативу в свои руки:
- Валера! - крикнул я Усачеву, - Дай я сам поведу!
Мой друг быстро сообразил, что от него требуется, и начал сбавлять пейс. Журавель забеспокоился, но деваться ему было некуда, к моей спине уже "прилепился" Витя Ермашев на Инкассаторе из команды Киргизии. Пока Валера постепенно "оттягивал" Шока назад, я выслал Булаву и попытался оторваться. "Далеко, черт возьми, еще три четверти ехать! - подумал я, - Не дотянет кобыла!" Однако, и Журавлю пришлось делать второй бросок, чтобы достать меня. К последнему повороту мы поравнялись и ехали "ухо в ухо", только теперь уже Шок "крутил" вторым колесом лишние 20 метров. На финишной прямой Журавель стал отставать, но и Булава бежала из последних сил. Неожиданно, с поля появился Инкассатор, и стал нас захватывать. - "Только не бей кобылу!", - всплыли Петины слова, которые он сказал мне перед выездом. - "Не буду!", - пообещал я. И, набрав в легкие побольше воздуха, заорал что было силы:
- Э-э-эй!!! Дочка, не отда-ай!!!
И Булава не отдала! Первый раз в своей жизни я выиграл приз на Всесоюзных!
На награждение я ехал с ощущением какой-то нереальности: "Неужели это я выиграл?". И вдруг, услышал по радио: "Приз имени города-героя Бреста выиграл наездник 2-й категории Петр Бибин на Булаве! Команда Российской Федерации!"
Галина Николаевна Ростовщикова, капитан нашей команды, вручая мне цветы, негромко сказала:
- Олег, ты уж извини, мы не успели тебя перезаявить, но в отчетах будет стоять твоя фамилия.
Я тогда подумал: "Да, какая разница, чья фамилия будет напечатана! Разве можно сравнить переполняющее тебя чувство восторга победы с какими-то сухими строчками бумажного отчета?"
Не следующий год Викарий хозяйничал во всех дистанционных призах дома и на "Зоне", а осенью мы с ним приняли участие в последних Всесоюзных соревнованиях. Это было в Краснодаре в 1991 году. Состав Саратовской команды был почти тот же: Бибин с пятилетней Булавой, Усачев с четырехлетним Легионом (2.04,9), и я с шестилетним Викарием. На этот раз мне предстояло выступить 4 раза: 2 заезда на 1600 метров, один на 2400 и один на 3200 метров. В первом призе на 1600 метров первенствовал чесменский Поборник в 2.06,8 от Букета и Правды под управлением Виктора Сергеева, Викарий был только четвертым в 2.08,4. На следующий день орловцы бежали дистанцию 2400 метров. С огромным трудом, едва не сбившись на финише, Викарий был на шею впереди привставшего Поборника в 3.16,0.
Потом, как обычно, был отдых до следующей субботы. Инфляция уже шагала по стране огромными шагами, и наших призовых едва хватило, чтобы кое-как прожить неделю. Валера Усачев ходил на рыбалку, снабжая нас, свежей рыбой. На прошедшем стипль-чезе какая-то лошадь сломала ногу, и по всему ипподрому жгли костры, на которых варили конину прямо в ведрах. Вообще, по сравнению с Пятигорском, здесь уже веяло какой-то тоской и ощущением предстоящего развала. Жили мы в кузове "КамАЗа", потому что до общежития, которое было предоставлено для участников соревнований, надо было добираться не менее часа на общественном транспорте. Прекрасные, некогда, трибуны Краснодарского ипподрома требовали ремонта, и в дни бегов были почти пустыми.
Радовал один Викарий. После двух выступлений подряд он пришел в страшный порядок, каждый день на работе храпел, задирая хвост на спину и вынуждал меня выпускать его размашкой. В четверг ко мне на дорожке подъехал помощник Михаила Козлова, Володя Лихачев. Мы тогда еще не были знакомы, поэтому он обратился ко мне на Вы:
- Скажите, пожалуйста, а не этого ли орловца Вы вчера ездили махом?
- Его самого, - подтвердил я.
- Он же сделал два выступления подряд?! И Вы его машете в среду, потом в четверг, а в субботу и воскресенье ему опять выступать? Разве так можно? – он искренне недоумевал.
- Не знаю, раз в порядке, значит можно, - пожал я плечами.
В пятницу к нам прибыла группа поддержки из Саратова: директор Смотров, заведующий племфермой совхоза "Кушумский" Мельников и наездник Сергей Стеблев.
- Ну что, бедолаги, еще не всех лошадей поели? – Сережа обожал черный юмор, - Как дальше жить думаете, на что? Надо в тотошку заряжать! Или есть другие предложения?
Других предложений не было. Решили завтра сыграть, тем более что своих соперников каждый из нас уже успел, более-менее, изучить. В моем заезде на 1600 метров, как и ожидалось, победил опять Сергеев на Поборнике в 2.07,6, я ехал строго на четвертое место, которое успешно занял. У Валеры с Петей тоже вроде бы все получилось, однако денег нам удалось заработать не много. Дело в том, что народ в Краснодаре, большей частью, играл "на руках", поэтому выдачи в кассе были просто смешные.
В последний день в истории Всесоюзных соревнований, из наших лошадей бежал один Викарий. Витя Сергеев, проезжая мимо на своем Поборнике, то ли спрашивая, то ли утверждая, весело подмигнул:
- Сегодня я тебя поздравлять буду?! На два круга с тобой тягаться тяжело!
Мы собрали весь наш капитал, оказалось около десяти рублей.
- Ну, как сыграем? – спросил Стеблев.
- Я выиграю, - ответил я, - А дальше ты сам думай!
Викарий, действительно, "прогулялся". Помахивая своим роскошным хвостом, он легко отделился на финише, и пересек столб в гордом одиночестве. Это была моя третья, и последняя, победа на Всесоюзных, оставалось несколько месяцев до того дня, когда и сам Союз перестал существовать.
После бегов мы ждали Стеблева возле своих машин без особых иллюзий. Каково же было наше удивление, когда, еще издали, послышался его недовольный голос:
- Сволочи, хоть бы встретил кто, помогли бы сетки дотащить!
Он заявился с двумя набитыми авоськами, в одной из которых была всевозможная еда, а другая была целиком с водкой.
- Стебель! Откуда?
Сережа довольно улыбнулся, перевел дух и начал свой рассказ:
- Что бы Вы без меня делали! В кассу я больше, само собой, не пошел, а решил к публике приглядеться. В основном лохи! Они же только в скачках рубят, ипподром-то скаковой. Я выяснил, что здесь любят игру "лошадь-поле".
Слушая его, мы постепенно выкладывали закуску на расстеленную попону и потихоньку начинали разливать.
- Ну вот, - продолжал Стеблев, - подхожу к одному, говорю: "По червонцу "лошадь-поле" сыграем?" – "Сыграем, - говорит, - ты кого берешь, "лошадь" или "поле"?". Я говорю: "Лошадь беру, Поборника!" Он мне: "Какой хитрый, у него же рекорд 2.03,8! Это же чистый "фонарь!". - "Тогда ты, - говорю, - бери лошадь, а я всех остальных". - "Ладно, давай!" Так я человек десять обошел, - Серега опрокинул налитые ему полстакана водки, – Правда, один хитрый попался, почуял что-то. - "Давай, - говорит, - Поборника выкинем и сыграем без "фонаря?". - "Давай, - говорю, - мне все равно". Я же знаю, что у Викария рекорд, по программке, самый тихий. Конечно, он выбрал портновского Катка!
(У Катка рекорд был 2.06, второй после Поборника).
- А если бы Викарий проиграл? Что тогда? – зачем-то спросил я.
- А тогда, "ноги в руки" и ходу, пока не поймали! – засмеялся Стеблев, - Кто не рискует, тот не пьет! Что бы вы без меня делали, бедолаги!
Третьим, и, наверное, самым способным из сыновей Выручки, был серый Вильнюс от Наместника. На нем я не проиграл ни одного приза в 2-х и 3-х летнем возрасте, и собирался поучаствовать в розыгрыше приза Барса на ЦМИ.
К сожалению, после моего ухода с ипподрома, Вильнюс с рекордом 2.14,0 попал к другому наезднику, и его карьера закончилась плачевно.
Глава 15. Тотошка.
Рассказывая о наездниках, невозможно обойти вниманием такой щекотливый вопрос, как тотализатор. Возникший в России после отмены крепостного права в 1834 году, тотализатор (или взаимное пари) сыграл главную роль в спасении спортивного отечественного коннозаводства. С его помощью стало возможным разыгрывать крупные призовые суммы, поощряя коневладельцев. За годы Советской власти, когда все конные заводы стали государственными, роль тотализатора на ипподромах (кроме Московского) свелась на нет. Призовые суммы выделялись из бюджета независимо от того, работал ли тотализатор хорошо или вообще не работал. Способы привлечения публики и развития игры никак не совершенствовались, и в итоге, тотализатор в СССР стал ненужным рудиментом ипподромов. Смешно сказать, но кое-где он приносил даже убытки, вместо того, чтобы быть единственным источником финансирования. В сущности, такое положение вещей не мешало подготовке и испытаниям лошадей. Поэтому, на периферийных ипподромах, наездники были свободны от необходимости ехать на тотошку, как это было в Москве. На ЦМИ огромное количество лошадей гробилось для получения одноразового выигрыша. Рысаков "темнили" по несколько месяцев, чтобы, дождавшись подходящего момента, "прихлопнуть" сильную компанию, "забрать кассу" и "выбросить" лошадь, как отработанный материал. Для нас, саратовских наездников, игра в тотошку не могла быть источником дохода, она носила, скорее, консультативный характер. Перед бегами по конюшням ходили местные игроки, как правило, каждый к "своему" бригадиру, который, по своим понятиям, размечал им сегодняшнюю программку. Эта консультация, наездников ни к чему не обязывала, просто каждый выдвигал свои прогнозы. Чаще всего, такие услуги не оплачивались, иногда кто-то приносил подшипники, кто-то ремонтировал наездникам секундомеры и т.п.. Очень часто случались "котлы", Прокудин шутил по этому поводу: "Пришли на бега Гаврила хромой и Никита рябой, поставили по рублю, никто не угадал. Котел!" Но бывало, что заезды "делались" в честь какого-нибудь праздника или чьего-то дня рождения. Тогда несколько участников сговаривались и выпускали лошадку потише, на которую было немного ставок.
В одном из таких заездов меня попросили поучаствовать. Было это в 1983 году, я ехал на сером Гагаче 2.09,8 – первой моей лошади класса 2.10. Мой хороший знакомый, Олег, по прозвищу Затон, забежал на конюшню перед бегами. Он сообщил, что у него сегодня день рождения и что на Гагаче я должен проиграть. Погода стояла великолепная, была золотая осень, Гагач был в порядке и я надеялся в тот день улучшить его рекорд.
- Извини, тезка, не могу, такую погоду еще вряд-ли поймаешь. Я поеду вперед.
Затон надулся, засопел:
- Как хочешь, но Малыш тебя накажет! (На Малыше ехал Коля Бабайцев).
- Пускай накажет, - согласился я, полагая, что Бабайцев выиграет заезд, - мне секунды важны!
На этом и расстались.
Поначалу все шло гладко. Малыш повел бег по бровке, рядом с ним вторым колесом Стеблев на Логопедии, я на Гагаче - в спине у Малыша. Так мы проехали больше трех четвертей. Уже заканчивался последний поворот, мы приближались к финишной прямой, как Логопедия вдруг сбилась. Стеблев взял вправо, и в следующий момент заскакал Малыш. Я резко отвернул, зная манеру Бабайцева останавливать лошадь, не оглядываясь назад, и попытался протиснуться между двумя качалками. Тут Стеблев резко "завалился" под Гагача. Я налетел сразу двумя колесами на передние качалки, меня подкинуло вверх над лошадьми и, через мгновение, опустило на землю. Проводив взглядом удаляющихся лошадей, я подобрал выпавшие из рук секундомер и хлыст. Вдруг откуда-то сверху раздался мужской голос:
- Ты чо, упал?
Я поднял голову и увидел на балконе новенькой девятиэтажки, которую построили почти вплотную к дорожке, подвыпившую компанию.
- Нет, выпрыгнул, - попытался я пошутить.
- А разве здесь еще и прыгают? – удивилась какая-то дама.
- Это обязательно, такие правила, - я направился прямиком через круг в конюшню.
Наперерез мне бежал с трибун Затон:
- Олег, ты как? Ничего не сломал? – он был взволнован.
- Да нет, все нормально, - ответил я, слегка прихрамывая.
- Ты не подумай, это не нарочно! Случайно получилось!
Я горько усмехнулся:
- Выиграл Малыш?
- Да. Но я могу тебе билеты показать, я и Гагача играл на первое...
- Ладно, проехали.
Спустя несколько лет Стеблев, все-таки, признался, что специально тогда мне помешал:
- А как ты хотел? Все значит, согласились, а ты нет! Вот и пришлось тебя остудить.
И все-таки, это были детские забавы, по сравнению с Москвой, где в тотализаторе крутились, действительно, большие деньги, и за один заезд можно было выиграть 2-3 автомобиля!
Про московских тотошников я слышал много всяких историй, чаще всего анекдотичных. Вот один такой рассказ.
Перед заездом тотошник договорился с наездником о том, что он с трибун даст сигнал, прошел у него "край" или нет:
- Если у меня в руках будет газета, то играем без тебя, а если ничего не будет, езжай вперед, на выигрыш.
Потом, к этому же наезднику пришли "свои ребята", и он сказал им, что, скорее всего, поедет "вперед".
Как назло, у тотошника в руках была газета, но подвести своих было нельзя, и наездник выиграл. Когда после бегов разъяренный неудачник пришел на разборки, наездник, не придумав ничего в свое оправдание, спросил:
- А какая у тебя была газета?
- Ну "Правда", а что?
- Вот видишь, ты сам виноват, мы же договаривались, что у тебя будут "Известия"!
Глава 16. Типчак и Байкал.
Как только я начал самостоятельно ездить на Елани, мне стали присылать очень много разных лошадей, возвращенных, по какой-либо причине, в завод с других ипподромов. Чаще всего, это были уже "выбитые", хромые или больные лошади, но иногда попадались и классные, которым требовалась только небольшая передышка. Одной из таких лошадей был караковый Типчак от Пароля и Теплоты. Возвращенный с Таллиннского ипподрома с рекордом 2.08,5, он несколько зимних месяцев отдыхал в заводе и весной 1987 года, уже пятилетним, попал ко мне. Это был некрупный, плосковатый, несколько беднокостный, но очень покладистый жеребец. Мне никогда не удавалось так безупречно отъезжать лошадей, как это делал Али Тоторкулов, в отделении которого бегал Типчак. На этого жеребца можно было сажать ребенка, а вместо вожжей привязывать ниточки, настолько он был послушен! Если надо было проехать размашкой, он спокойно делал четверти по 45 секунд, не налегая на вожжи, если от него требовали четверть в 31с, он беспрекословно подчинялся, сохраняя все тот же, едва ощутимый, контакт с руками наездника. Работа с Типчаком не вызывала никаких других чувств, кроме удовольствия.
В своем первом же выступлении на саратовской дорожке Типчак, слегка подсбившись на старте, улучшил личный рекорд на полсекунды, а через две недели стал моей первой лошадью класса 2.05,0, показав эту резвость на втором месте за прокудинским Текстом (2.04,8). Конечно, с таким рекордом, Типчак сразу выдвинулся в число лучших рысаков ипподрома, и был записан на Летний приз. Я еще не знал, как на нем скажется 2400-метровая дистанция, поэтому чуть-чуть перестраховался, и не поехал вдогонку за Прокудиным на Азартной (2.04,4), который (как мне показалось) слишком рано сделал бросок. В результате мне не хватило нескольких метров на финише, чтобы захватить Учителя, и Типчак опять остался вторым.
На трехверстный приз я уже настроился по-другому: решил, во что бы то ни стало, не отпускать от себя Азартную. Теперь я знал, где Типчак "встанет", там Азартная "ляжет".
Плотно устроившись Прокудину в спину, я ни на шаг не отпускал Азартную. Даже, когда Дмитрич попытался уйти в отрыв за 800 метров до финиша, я бросился за ним. На финишной прямой Типчак стал захватывать привставшую кобылу, и я мысленно себя похвалил за правильный расчет. Однако, этот заезд научил меня впредь не зацикливаться на одном определенном плане езды, а действовать по обстоятельствам. Неожиданно сзади раздался топот, я стал усиленно работать хлыстом, но Типчак уже истратил все силы на борьбу с Азартной и прибавить не мог. Мимо нас с Прокудиным далеким полем проезжал Бабайцев на девятилетнем Малыше. "Надо же, - вспомнил я 1983 год, - Малыш опять меня наказал!"
За эти два приза я, наконец-то, "притерся" к Типчаку, теперь я знал его сильные и слабые стороны, подобрал соответствующую работу и снял обер-чек. Двухгитовой приз имени Саратовского ипподрома Типчак выиграл вне конкуренции, как и Гречка, годом раньше. Даже погода стояла примерно такая же пасмурная, поэтому, наверное, и резвость была приблизительно одинаковой. Оба гита Типчак "выстреливал" на финише из-за спины и уезжал на просвет, мне уже виделся в нем потенциальный победитель приза Элиты в будущем году. Но... человек предполагает, а начкон располагает: Типчак совершенно неожиданно для меня был продан в Новосибирскую область. Когда за ним пришла машина, я указал новым хозяевам на денник, а сам ушел с конюшни, боясь разрыдаться. Утром дверь освободившегося денника все еще была открытой. Я стоял и смотрел в эту пустоту, как будто бы что-то вынули у меня изнутри, и там тоже стало пусто. "Интересно, кто же ее заполнит? И когда?"- подумал я.
Осенью на отборе в Елани, при первой же встрече с начконом, я не мог не высказать ему свое возмущение в довольно резкой форме. Но, Николай Васильевич был вежлив:
- Ты пойми, Олег, я должен думать обо всем заводе, а не только о тебе! Мне за Типчака привезли два вагона леса на ремонт конюшен! – объяснял он свое решение, - А взамен я тебе еще лучше лошадь пришлю, вон хоть Байкала заберу у Попельнухи!
- Лучше Типчака не будет! Не надо мне никакого Байкала, - обида во мне все никак не хотела уступать место здравому рассудку.
Тогда же я познакомился с Тоторкуловым, и, поблагодарив его за лошадь, поинтересовался, по какой причине был отправлен Типчак.
- Ты знаешь, - объяснил Али, - он так сильно начал "дохать" по осени, аж исхудал весь, вот я и отправил его, от греха подальше, домой. А тут вишь, ничего, отошел. Видать, не климат ему у нас. Жеребенок-то, действительно, приятный, он мне нравился!
В Елани у заводских наездников было два праздника: дерби в Саратове, куда их каждый год возили на автобусе, и отбор, когда со всей страны съезжались наездники.
Отбор молодняка – это своего рода старинный ритуал. К нему готовились серьезно, и у каждого наездника была припасена какая-нибудь способная лошадка, за которую он надеялся получить дополнительное вознаграждение (обычно, в виде бутылки водки или палки сырокопченой колбасы).
Отбор назначался заранее на определенный день, и по ипподромам рассылались телеграммы с приглашениями. Если какой-либо наездник такой телеграммы не получал, это значило всегда лишь то, что в скором времени лошадей у него заберут.
Когда все были в сборе, начинался показ молодняка на дорожке. В те времена в Елани было около 130 маток, и всех полуторников за один день запрягать не успевали, поэтому сначала показывали лучший "товар" московским и киевским наездникам, а уж потом мы выбирали из того, что осталось.
Рядом с дорожкой, прямо на капоте "Уазика", стоял "подогрев": пара бутылок водки и какая-нибудь закуска. Пока заводские наездники перепрягали полуторников, ипподромовские мастера успевали "пропустить по маленькой".
После показа все собирались в большой буташке у Николая Глухова, тренера завода, накрывали стол, и под высоченными сводами лежневской конюшни начинались задушевные разговоры о лошадях. Как я любил эти встречи! Каких только историй я там не слышал! Среди наездников были прекрасные рассказчики, иногда не уступающие, по обилию искрометного юмора, самому Прокудину.
Благодаря этим отборам я познакомился с замечательными мастерами- наездниками: Мосеенковым, Приваловым, Дорошенко, Гречкиным, Парменовым, Лаугой, Галченковым и другими.
Особенно мне нравилось слушать Евгения Павловича Мосеенкова, он любую историю мог превратить в замечательный рассказ.
Как-то, среди наездников зашел разговор по поводу стариной поговорки: "Чтобы врать, надо иметь лошадиную память!", и вот что нам поведал Евгений Павлович:
- Пришел ко мне в отделение с Таллинна жеребец Ольгин. Знаете такого!
Все согласно закивали, Ольгин был известной лошадью.
- Ну, так вот, - продолжал Мосеенков, - смирнейший был жеребец, катались на нем, все кому не лень, даже девочки-любительницы. Почти два года я на нем отъездил, и никаких проблем не было, кроме той, что он тяжело проходил повороты. Ну, с этим я, в конце концов, справился. Положил ему с двух сторон боковые палки, и как только поворот, прижму его ногами с боков покрепче, и все дела! Как птица стал повороты пролетать!
- А на прямой как же? – спросил я на всякий случай.
- А на прямой, разведу коленки в стороны, чтобы ему палки не мешали. Так и ездил.
Ну, так вот. Поехали мы с Ольгиным на гастроли в Финляндию. Добрались нормально, жеребец в порядке, блестит, - Евгений Павлович прищурился, словно его слепило солнце, - ну, думаю: "Выиграть не выиграю, а с местом буду!". Пару дней потротил, потом машком проехал, (мы на частной ферме стояли недалеко от Хельсинки). В воскресенье приехали на "Вермо", стали запрягать Ольгина на проминку. Как он меня тогда не убил, не знаю! Только я стал на него качалку накатывать, жеребец уши заложил и с двух ног задом ударил! В чем дело? Не пойму! Я опять к нему с качалкой, снова такая же история. Храпит, весь в мыле стал, аж течет с него! Навертели закрутку, кое-как запрягли. Проминаю, а сам думаю: "как на приз будем закладывать?". То, что Ольгин уже не "поедет", как надо, было ясно. Лишь бы на старт выехать! А то ведь позору не оберешься, тогда с этим строго было! Честь страны защищали! – Мосеенков вытер пот со лба, словно опять переживал тот злополучный день, - В общем, ничего мы с ним поделать так и не смогли, словно свихнулся жеребец. Правда, на старт, я все же выехал, но остался ровно последним, Ольгина было не узнать! Всю обратную дорогу домой я ломал голову, что же произошло с лошадью? Думал, конец его карьере настал, на мясо уйдет. Жалко было до слез, классный ведь жеребец! Однако, в Москве все встало на свои места, Ольгин опять был добрейшей лошадью и всеобщим любимцем.
- Как же так? – вырвалось у меня, - Что же с ним было?
- А вот что! - Евгений Павлович выдержал паузу, - Примерно через год, один таллиннский наездник рассказал мне, что Ольгина, однажды, сильно избили перед призом прямо на развязке. С тех пор у него и возникли эти проблемы при запряжке. Вот тогда мне все стало понятно: финский язык ведь сильно схож по звучанию с эстонским! Понимаете? Ольгин подумал, что его снова привезли к этим людям, и стал обороняться!
Ближе к весне, в том же самом деннике, вместо каракового Типчака стояла маленькая серенькая лошадка, это и был тот самый Байкал. Сын Кунжута и Баллистики, несмотря на неприметную внешность, имел довольно приличный рекорд – 2.07,1, который он показал в международном чемпионате наездников в Москве на первом месте. Из всех детей Кунжута, на которых мне довелось ездить, он был, пожалуй, единственным, "не тянувшем" на троту. Спокойный и покладистый он чем-то напоминал мне Типчака, однако в нем не было той утонченности и, если хотите, "интеллигентности", которая вообще отличала потомство Пароля. И еще душа. Байкал казался каким-то надломленным и безразличным к бегам, как будто это был не рысак, а рабочая лошадь. Работу он нес самую легкую, а по вечерам "шагался' под верхом в полях Юго-востока. К середине сезона Байкал стал просыпаться и "поднимать хвост", в нем появился интерес к жизни, и он довел свой рекорд до 2.06,4, а на закрытие сезона был вторым в традиционном призе за рекордистом Избранным 3.09,9 (В.Лабалин) в 3.11,9, обыграв кубанского Дакара.
Зимой я попытался запрячь Байкала в русскую упряжь, но он вдруг стал так сильно тянуть, что пришлось оставить эту затею. Ситуацию прояснил Бабай:
- Видимо, у него очень сильно болят плечи, и чтобы освободиться от хомута, жеребец хватает вожжи и везет сани ртом.
Это был весомый аргумент, чтобы я навсегда забыл про русские сани для этой лошади.
Весной 1989 года Байкал смотрелся просто здорово, а за две недели до приза Элиты мы срезались с Дакаром (П.Бибин), и Байкал вышел победителем в 2.05,0!
Правда, перед этим он проиграл локотскому Кагулу Летний приз на 2400 метров, но лошадиной вины в этом не было. Накануне бегов, зная, что Байкал в отсутствие Дакара явный фаворит, я купил, по случаю (тогда с этим было тяжело), коньяк, с тем, чтобы завтра отметить выигрыш. Помощники прознали такое дело, и уговорили меня отдать им бутылку.
- Только, чур, завтра не просить! – предупредил я.
На проминке все было идеально, но мне, почему-то, пришло в голову растереть Байкала золотистым флюидом, накрыть зимней попоной и поставить на водилку. Пока я выступал в других заездах, теплое июньское солнышко стало припекать не на шутку. Когда Байкала привели запрягать в конюшню, он уже спал, так его разморило. Я понял, что приз проигран, потому что жеребец не реагировал даже на хлыст. "Проводив" Лабалина легким соперничеством с поля, Байкал остался вторым в позорно тихие секунды – 3.16,4.
- Это закон, лошади – самые глазливые животные! - усмехнулся Прокудин, когда я рассказал ему про коньяк, - В 70-м году Боря Филин занял у своего конюха Маньки Сухоревой пятерку: "Я, - говорит, завтра на Шалаше выиграю "Трехлетний", отдам". Тогда ведь деньги победителю сразу давали в конверте вместе с цветами. Шалаш был фаворит "неубиенный", он не мог проиграть. Однако сглазил его Боря, скакал жеребец, "как зарезанный"! Ну, Манька ему (Филину) рожу и расцарапала, пятерка-то у нее последняя была. Так что никогда не зарекайся! Лучше скажи, что проиграешь. Хотя тоже надо знать, кому говорить. Ко мне вот подошли двое в Москве, когда я Гипюра водил на "Большой трехлетний", спросили: "Как у тебя жеребец? Годиться на выигрыш?" Я возьми, да и скажи: "Какой там выигрыш! Мне бы четвертым зацепиться!". Я-то сказал, чтобы не сглазить, а люди серьезные оказались. После того, как я рекорд установил, они меня в ресторане "Бега" взяли в клещи и намекнули, что живым я из Москвы не выберусь. Спасибо Гречкину, спас тогда меня Братка, через черный ход вывел.
Мне очень хотелось выиграть приз Элиты. Единственным соперником был Дакар, у которого имелись серьезные проблемы с сухожилиями. Я видел его на последней маховой работе, где Дакар откровенно хромал.
За несколько дней до приза Смотров прислал ко мне документалистов, они снимали сюжет для киножурнала "Степные просторы". Нас с Байкалом представили, как главных претендентов на победу.
Однако класса у сына Реприза и Дудинки хватило не только на то, чтобы выиграть приз, но при этом еще и установить абсолютный рекорд ипподрома – 2.04,1! Мы с Байкалом снова были вторыми в 2.05,3.
Единственным призом, который мне удалось выиграть на этом трудяге-жеребце, стал "Первомайский" в 1990 году. Затем Байкал был продан Пензенскому ипподрому, где, все-таки, стал победителем приза "Элиты" под управлением Алексея Шарова.
Глава 17. Темп.
Рассказывать об этом рысаке мне особенно приятно. В жизни каждого наездника есть лошадь - одна единственная и неповторимая. Такой лошадью для меня навсегда останется Темп. Нет, он не выиграл дерби, не победил на Всесоюзных, не стал рекордистом. И, тем не менее, эта лошадь не подвела меня ни разу. За те несколько лет, которые мы были вместе, между нами установился (как ни банально это звучит) какой-то незримый контакт, и во всех дистанционных призах, на которые я записывал Темпа, мы побеждали.
Справедливости ради надо сказать, что я долго не мог понять эту лошадь, и однажды уже готов был с ним расстаться, настолько он меня раздражал!
Появился трехлетний Темп в моей конюшне весной 1987 года, когда его вернули с ЦМИ как неперспективного, с двухлетним рекордом 2.42. На первых размашках стала понятна причина, по которой его отправили: Темп, совершенно неожиданно, вдруг начинал хромать на левую переднюю, сбивался с хода, скакал. Потом хромота также неожиданно исчезала, и он продолжал бежать дальше, как ни в чем не бывало. Мы с Николаем Федоровичем, ветврачом ипподрома, никак не могли установить причину этой хромоты. Я даже приглашал Колю Бабайцева в надежде, что он поможет мне так же, как когда-то. Но все было напрасно, Темп продолжал хромать. Несмотря на такой серьезный порок, мне иногда, все-таки, удавалось проехать на нем без сбоя, и в конце сезона Темп уже имел рекорд 2.14,6. Зимние тротовые работы пошли ему явно на пользу, и следующий сезон Темп отбегал почти не хромая, выиграв полуфинал приза Гильдейца в 2.09,6. В том же году мой помощник и родственник Саша Шершнев довел рекорд Темпа до 2.07,6. Следующую зиму, благодаря Шурику, Темп "не вылазил" из хомута, то есть ежедневно "работался" в русской упряжи. Весной его было не узнать: жеребец заматерел, оделся мускулатурой и сверкал на солнце своей изумительной караковой шерстью.
- Ну, прям, как маслом намазали! – восхищалась конюх Марья Ивановна.
Весной Шурика забрали в армию, и я опять стал выступать на Темпе. Честно говоря, мне не очень этого хотелось, Темп никак не хотел принимать старт, все семенил, семенил, отпуская так далеко от себя соперников, что достать их, потом было невозможно. Если же я пытался его поторопить во время разгона, он просто сбивался.
Я решил, во что бы то ни стало, добиться от жеребца резвого приема, и на работе заставлял по несколько раз принимать старт, возвращаясь снова и снова на исходную. Наверное, в конце концов, я бы его сломал в бессильной злобе, но, по счастью, одна фраза в разговоре, все с тем же, Колей Бабайцевым, перевернула мое сознание:
- А может, ему и не надо принимать? – выпустив изо рта сигаретный дым, задумчиво изрек Николай.
Меня как током ударило: "Может правда, не надо?".
После этого памятного разговора я перестал мучить Темпа бесконечными приемами "с ноги", а стал приучать его постепенно разгоняться в "настоящую", не разворачиваясь (как это теперь делается на всех ипподромах). Главная проблема была в том, чтобы правильно рассчитать расстояние до заезжающих мне навстречу лошадей. Необходимо было, с одной стороны, избежать столкновения, пока они разворачиваются, а с другой - не отстать слишком далеко. Задача осложнялась частыми поломками стартмашины, а без нее вообще было невозможно угадать, когда наездники начнут разворачиваться.
Тем не менее, не испытывая никаких иллюзий, я записал Темпа на приз "Буденного" дистанцией 2400 метров. Этот приз разыгрывался в конце главного бегового дня сезона – дня розыгрыша дерби, Элиты, Большого трехлетнего и других. Я уже проиграл все что можно, и на Темпа сел совершенно расстроенный.
Удачно разогнавшись, Темп оказался совсем недалеко от лидирующих лошадей, а, проехав 1600 метров, уперся им в спину. Не дожидаясь финишной прямой, я "отвернул" и вдруг почувствовал огромную энергию, спрятанную в этом, немного цыбатом, жеребце. Темп напоминал железнодорожный состав, который было уже невозможно ничем остановить, он все прибавлял и прибавлял ходу, как бы раскатываясь под гору. Пятую четверть Темп сделал в 31 секунду, шестую – в 30(!).
На награждении Смотров не мог удержаться:
- Смотри, какая у тебя лошадь! Не ожидал! Поздравляю!
- Да я и сам не ожидал, Анатолий Николаевич! – чистосердечно признался я.
Ввиду того, что Темп периодически прихрамывал, приходилось подбирать ему индивидуальную работу. Я заметил, что длинные дистанции жеребец переносит хуже, чем короткие, и начал махать его отрезками по 800 метров. Позже, в журнале "Коневодство и конный спорт", я вычитал, что такой прием тренинга носит название "интервального".
Следующий приз был на 3200 метров, и Темпу предстояло доказать, что он, действительно, сильнейший стайер на ипподроме, ведь в призе "Буденного" мы обыграли лошадей "второго эшелона", когда главные крэки сражались за приз "Элиты". Теперь состав участников был значительно сильнее. Несмотря на то, что победитель приза "Элиты" Дакар 2.04,1 записан не был, закаленные в боях на ЦМИ Лобзик 2.04,8 и Фат 2.05,0 были серьезными соперниками. Да, и "обидчик" Байкала в "Летнем" призе Кагул 2.06,4, все еще был в порядке. Мы с Виталием Масеевым, который должен был ехать на Байкале, придумали такую стратегию езды: Байкал принимает и резво ведет первый круг, увлекая за собой остальных участников. Я на Темпе в это время никуда не спешу и спокойно жду, когда, при входе в правый поворот (уже на втором круге), Виталик начнет притормаживать и собирать всю компанию в кучу. Расчет был простым: пока они разберутся, в чем дело, пока кто-нибудь решится в повороте "отвернуть", я успею "подойти" вплотную. Затем, как только рядом с Байкалом появится лошадь, он должен был сражаться до последнего, опять навязывая борьбу.
- А если никто не "отвернет"? – засомневался Виталик.
- А ты тогда до трота останавливай, все равно кто-нибудь не выдержит, - успокоил я его.
Все прошло как по нотам: отвернул Лабалин на Кагуле, и Виталек "протащил" его два поворота вторым колесом. Мне оставалось на финише только проехать мимо обоих. К чести вынесшего на себе всю тяжесть бега Байкала, он, все-таки, сумел остаться вторым, "отбившись" от жесткого натиска Фата (Ю.Меринов).
После победы на 3200 метров, я стал подумывать о том, чтобы поехать с Темпом на будущий год в Москву. Конечно, мысль о сражении с лучшими лошадьми ЦМИ была бы слишком самонадеянной, поэтому я рассчитывал выступить в "Летнем" призе, который (как приз "Буденного" в Саратове) разыгрывался в день дерби.
Все шло по плану, в июне Темп выиграл "Летний" приз в Саратове в 3.13,4 и был записан на одноименный приз в Москве. Ехать должны были вместе с Карнавалом 2.03,0, саратовским дербистом, однако в самый последний момент Юрий Павлович, вдруг чего-то, испугавшись, передумал. Когда за неделю до приза из Елани за нами пришла машина, Меринов уговорил Смотрова объявить на ипподроме карантин и запретить вывоз лошадей. Напрасно я пытался уговорить директора выпустить меня одного, машина ушла пустая обратно в завод.
Пришлось записывать Темпа на приз "Буденного" в Саратове, который он, конечно, выиграл со своей лучшей резвостью – 3.11,6. Однако заезд сложился непросто. Темп был в порядке и достал ведущих лошадей раньше обычного, уже на третьей четверти. Уткнувшись в спину Лобзику, на котором ехал Обертышев, Темп дернул головой, пытаясь отвернуть в поле. Я решил, что отворачивать рано: "Посижу этот поворот, а потом поеду". Но Темп думал по-другому, и когда я опять вернул его в спину, он неожиданно и зло сбился. Причем, остановившись почти до шага, он продолжал трясти головой, выражая свое неудовольствие. Когда Темп, наскакавшись, наконец, встал на рысь, Лобзик был уже далеко. "Все равно догоню, - подумал я, - жалко только, что секунды уже не будут такими резвыми!". Сделав страшный бросок, мы достали Обертышева при входе в левый поворот. Подъезжая к спине, я заранее отвернул в поле, опасаясь, что Темп еще раз выкинет тот же номер. Это было моей ошибкой. Не дав жеребцу передохнуть, я весь поворот "прокрутил" вторым колесом, и выиграл у Лобзика шею только благодаря высокому классу лошади.
В тот же день, "Летний" приз в Москве выиграл раменский гастролер, рыжий Позитрон (С.Лободин) в 3.10,8, причем первые 1600 метров он сделал в 2.04,8, пятую четверть в 32, а последнюю – в 34 секунды. Эти подробности сообщил мне, вернувшийся из Москвы, еланский начкон Чернышов, закончив свой рассказ так:
- Правильно, что не повели Темпа, ничего он бы там не сделал, такая езда не для него!
- Езда для Темпа - лучше не придумаешь! - вспылил я, - При такой резвости на первом кругу, мне вряд ли пришлось бы удерживать его в спине, достаточно было не отпускать Позитрона больше, чем на 2 секунды, и приз был бы в кармане!
Выиграл бы Темп или бы остался без места - не знаю, просто было жаль упущенной возможности.
После приза "Буденного" Смотров выразил желание, чтобы Темп бежал рысью под седлом на кубке Поволжья. Я никак не мог объяснить директору, что эта лошадь не для седла, и что лишняя нагрузка на передние ноги может опять вызвать хромоту. Анатолий Николаевич и слушать ничего не хотел:
- Вы, наездники, готовы наплести все, что угодно, лишь бы отказаться! Сам не поедешь, я Мельникова на Темпа посажу!
Толя Мельников, действительно, был специалистом по верховой езде. Бывший жокей, небольшого роста, достаточно легкий, он успешно выступал каждый год за саратовскую команду на "Зоне", а в 1988 году в Ульяновске даже установил рекорд ипподрома на еланском Избранном.
Отдать кому-нибудь Темпа я уже не мог. Мне настолько нравилось на нем выступать, что сама мысль увидеть эту лошадь в чужих руках, была невыносимой.
Перед кубком Поволжья мы должны были разыграть "Спортивный" приз, чтобы определить, кто побежит за нашу команду на "Зоне". Приз выиграл Мельников на Лобзике, Темп проиграл ему шею, хотя я, в азарте борьбы, старался вовсю. После приза, зная, что Смотров предоставил Толику право выбора лошади, мне пришлось на Мельникова надавить:
- Смотри, если возьмешь Темпа, пеняй на себя! Я никогда тебе этого не прощу!
Слава Богу, он поехал с Лобзиком, но Темп уже начал хромать, и я отказался от участия в призе на три версты, который легко выиграл Дакар.
Под самый занавес сезона, нам, не без труда, удалось выиграть приз "Социалистической революции" на 2400 метров, но Темп был уже не тот.
Последним, на Саратовском ипподроме, для нас обоих стал сезон 1991 года. Темп периодически хромал, но продолжал выигрывать. О поездке в Москву не могло быть и речи, я даже отказался от соблазна в третий раз подряд выиграть приз "Буденного", однако, на три версты Темпа записал. В этот раз Темп должен был играть роль лидера (как когда-то Байкал), а на победу ехал Шурик Шершнев на пятилетнем Бресте 2.06,4.
Все шло по обычному сценарию. На 3200 метров, вообще, мало кто любит "водить", поэтому, когда Темп возглавил бег, никто возражать не стал. Я сделал все так же, как два года назад Виталек: начал собирать всех в кучу перед правым поворотом. В спине у меня опять оказался Владимир Михайлович, только теперь на Всесоюзной рекордистке на эту дистанцию, орловской Золушке. Первый круг был пройден за 2.11, и Лабалин уже решил, что я поведу его за новым рекордом. Когда пейс бега резко стал снижаться, Михалыч заволновался:
- Олег, ты чего?
Я молча продолжал тормозить, поджидая Бреста. Только тогда, когда перед Лабалиным встала реальная угроза попасть в коробку, он "отвернул". Я тут же прибавил, и мы поехали рядом. Несмотря на то, что Золушка была орловской кобылой, и ей пришлось, почти целый круг, проехать "в открытую" вторым колесом рядом с еланским жеребцом, свой второй Всесоюзный рекорд она, все-таки, установила! Это была замечательная кобыла, и, хотя Темп так и не отдал ей первого места, Золушка вызвала у меня чувство восхищения. Брест, на которого возлагались все наши надежды, сумел финишировать только четвертым. Всесоюзный рекорд Золушки – 4.24,4 для орловских кобыл продержался 6 лет.
В конце сентября я уехал с Викарием на последние, в истории СССР, Всесоюзные соревнования, и предоставил Шершневу право записи лошадей на приз "РСФСР" для лошадей 4-х лет и старше на 2400 метров. Выбирать было из кого. Четырехлетки: Всесоюзная рекордистка Тундра (4.20,8) и Тангенс 2.07,8, старший возраст - Темп. Результат оказался плачевным: на платном месте смогла финишировать только Тундра. Тангенс и Темп остались без места. Страшнее всего было то, что после приза у Темпа пошла носом кровь. Приз выиграл Лабалин на пятилетней еланской Виктории 2.05,7 (Викториус Спид – Кабардинка).
Оставался последний традиционный приз на ту же дистанцию в день закрытия сезона. К тому времени Тундру уже забрали в матки, и я записал Темпа с Тангенсом.
- Зря ты едешь на Темпе, он вообще никакой, - попытался отговорить меня Шершнев, - садись лучше на Тангенса, а Темпа сними.
- Посмотрим, - мне не хотелось верить, что с Темпом случилось что-то серьезное.
"Это был не приз, а целое представление!", - так впоследствии охарактеризовал заезд Смотров.
Бег повела Виктория, у нее в спине Обертышев на Бриллианте 2.04. Я принял, как обычно, сзади. Так проехали круг. Темп выглядел неплохо, и за 800 метров до финиша я отвернул. Обертышев тоже взял вправо и выехал из-за Лабалина, мне пришлось входить в поворот уже третьим колесом. "Ничего, - подумал я, - не впервой, жеребец вывезет!" Не доезжая до отметки пятой четверти, Бриллиант сбился, и Сережа неожиданно взял его вправо, на меня.
- Эй, эй! Ты чего, Серега?! – я не сразу понял его маневр.
Бриллиант продолжал скакать рядом со мной, все дальше и дальше оттесняя меня от бровки. Наконец, до меня дошло: "Да он же для Лабалина старается, чтобы я его не догнал!".
А Виктория была уже на финишной прямой. Я провожал взглядом удаляющегося Лабалина, одновременно высказывая Обертышеву все, что я о нем думаю.
Наконец, решив, что дело сделано, Сережа взял Бриллианта на себя. Я прикинул расстояние, отделяющее меня от Виктории, и подумал: "Все, не достать! Слишком далеко!". Безвольно опустив руки на фартук качалки, я даже отвернулся, чтобы не видеть впереди зеленый камзол, который, в тот момент, был для меня хуже, чем красная тряпка для быка. И вдруг я почувствовал, как стремительно разогнался Темп. Вытянувшись в струну, он творил что-то невероятное! "Зря, дружок, стараешься, все равно не успеем!" – попытался я отговорить Темпа, но мешать не стал. Зеленый камзол, как будто, замер на месте.
- Михалыч, оглянись! – истошно закричал кто-то с трибун.
Но Лабалин не оглянулся. "Я уже ехал за цветами!"- как потом он сам признался.
Только когда в самый столб Темп вырвал свои "полголовы", Михалыч уставился на меня непонимающим взглядом:
- Ты откуда взялся? Я же смотрел назад в начале прямой, никого не было!
Я пожал плечами, честно говоря, мне и самому было непонятно.
По окончании сезона 1991 года Темпа купил один из совхозов Волгоградской области. Через несколько лет на Московском ипподроме ко мне подошел незнакомый человек и спросил:
- Простите, это Вы Калашников?
- Да, я.
- Помните, мы у Вас Темпа покупали?
- Да?! – обрадовался я, - Ну, и как он? Живой?
- Живой! Каждый год у нас в районе первые места берет! Спасибо Вам!
- Да, мне-то за что? – у меня подступил комок к горлу, - Это Вам спасибо, что заботитесь о нем! Редкой души лошадь Вам досталась, думаю, что второй такой у меня уже не будет.
Глава 18. Тундра.
На отборе молодняка осенью 1988 года в Елани, проезжая на Тундре мимо стоящих на дорожке наездников, Николай Глухов крикнул:
- Ну, Олег, ешь больше каши! А то не удержишь кобылу!
Для полуторника Тундра, действительно, потягивала "не слабо", это было видно по тому, как богатырского сложения Глухов висел на вожжах.
- Николай Васильевич, а зачем ты кроешь Аметистом кунжутовских кобыл? – спросил я стоящего рядом начкона, – Он ведь сам "таскал" так, что у Прокудина руки синели? Да, и от Кунжута безвожжевых почти не было.
- Ты не понимаешь, это "сила на силе!" – коротко выразился Чернышов.
"Это дурь на дури! - подумал я про себя, но спорить не стал, - В конце концов, наше дело испытывать рысаков, а селекция – привилегия начконов."
Как ни странно, на ипподроме Тундра вела себя довольно прилично и оказалась вполне управляемой. Она сразу проявила свои незаурядные способности, показав в двухлетнем возрасте секунды, близкие к рекордным – 2.15,6.
Правда, приз "Проталинки" для кобыл мы с ней проиграли по чистой случайности. Хорошо приняв старт, я ехал вторым колесом рядом с Чубуковым, но стартмашина почему-то остановилась не там, где обычно, а при выходе на противоположную прямую. Увидев ее в незнакомом месте и в неожиданном ракурсе, Тундра испугалась и сбилась, едва не зацепив Чубукова. На финише я почти захватил далеко оторвавшуюся Лилию, но мне не хватило, как всегда, каких-нибудь десяти – пятнадцати метров дистанции.
Трехлеткой Тундра выиграла приз "Реки Оки" и была второй в "Большом трехлетнем" в 2.09,2, однако, начала сильно потягивать и крутить хвостом, прихватывая вожжу. Я решил попробовать работу под верхом, и это благоприятно отразилось на психике кобылы. После маховых и резвых работ Тундра одна гуляла на водилке. Никогда не останавливаясь и не разгоняясь до маха, она сама регулировала время трота и шага. Больше двух часов я не рисковал оставлять кобылу одну, особенно в жаркие дни, но думаю, что она могла бы таким образом "работаться" значительно дольше.
С весны 1991 года Тундра стала явным лидером ставки, выиграв призы "В честь Дня Победы" и "Министерства сельского хозяйства РСФСР". Причем последний (на 2400 метров) кобыла выиграла очень легко и с явным преимуществом в 3.15,0. До дерби оставалось 4 недели, Тундра имела рекорд 2.07,8, и я решил больше ее не писать. Это было роковой ошибкой, стоившей мне победы. Работа кобылы за неделю до "Большого Саратовского" в 2.15, которая проводилась в три гита с отпряжкой, еще более укрепила мою уверенность. В четверг я проехал Тундру машком в один гит, чтобы "поберечь силы", то есть, сделал все возможное, чтобы дерби проиграть. Так и случилось. Приз был проигран в позорно тихие секунды – 2.08,9 (победил Бибин на Вестерне), а Тундра выглядела настолько плохо, что еле-еле осталась второй в 2.09,2. Я кусал локти, но было поздно.
Через две недели Тундра в рядовом заезде легко обыграла дербиста в 2.07,5, а затем победила в "Большом открытом" призе. В общем, выиграла все, кроме дерби. Парадокс, но Вестерн, наоборот, все, кроме дерби, проиграл.
В конце августа – начале сентября сразу три мои лошади вошли в состав Саратовской команды для участия в кубке Поволжья, который проходил в Ульяновске. Погода стояла сырая и необычайно холодная для этого времени года. Мне представился прекрасный случай проверить на практике прочитанный, в той самой американской книге по тренингу, рассказ о Стар'с Прайде. Суть его сводилась к тому, что в холодную и сырую погоду иногда бывает полезно, накануне бегов, отработать лошадь "очень жестко". Что такое, по-американским меркам, "очень жестко" я точно не знал, поэтому проехал в субботу всех трех рысаков, так, как обычно "размахиваю" в четверг. Не знаю, то ли действительно работа сказалась, то ли лошади были классом выше других, но все три приза я выиграл практически без борьбы. Тундре пришлось тяжелее, чем Великану и Викарию, она боролась с жеребцами-дербистами поволжских ипподромов в двухгитовом призе, и оба раза была первой. Великан, как трехлетка, бежал один гит на 1600 метров, а Викарий - на дистанцию 2400. Грязь на Ульяновской дорожке была замечательная, очки залепляло так, что еще до старта сквозь них можно было рассмотреть только контуры предметов. Ни на одну из своих лошадей я не надел никакой защитной обуви, все три бежали "голыми". Этому меня научил еще Прокудин: "Болячки заживут, - говорил он, - а приз из-за ногавок можно проиграть!". Я водил бег со старта до финиша, считая такую тактику наиболее разумной для тяжелой дорожки, так как бросок в условиях "пашни" просто физически невозможен. Главное – правильно распределить силы лошади по всей дистанции, чтобы и соперники были вымотаны, и самому не остановиться раньше финиша.
Приняв старт, и возглавив бег на Викарии, я, не оглядываясь, проехал первые 1600 метров, как вдруг стартер Александр Слепов мне крикнул:
- Олег, оглянись!
"Фальстарт, что ли?" – была первая мысль. Я опустил очки на переносицу и оглянулся. Соперники были так далеко, что остальные 800 метров я позволил себе проехать тротом.
Осенью, по примеру Лабалина, я записал Тундру в заезд-матч на 3200 метров, чтобы попробовать побить областной рекорд для кобыл (4.25,2), установленный годом раньше орловской Золушкой. Бег водил Саша Шершнев на Тангенсе (2.07,8), я на Тундре – у него в спине. Первый круг, несмотря на мои увещевания, проехали очень тихо – в 2.13. Потом, Шурик, все-таки, прибавил, а последние полкруга Тундра уже бежала одна, оставив Тангенса далеко позади. Результат вышел совершенно неожиданный: второй круг Тундрой был пройден за 2.07,8, что в сумме оказалось Всесоюзным рекордом для кобыл 4-х лет на 3200 метров – 4.20,8. Прежний рекорд был побит почти на 4(!) секунды. Такого не ожидал никто. Впервые, за всю историю Саратовского ипподрома, в одном сезоне было установлено 2 Всесоюзных рекорда, и оба - на кобылах.
В заводе Тундра стала ценной заводской маткой, дав много резвых лошадей во главе с участником Всероссийского дерби 2005 года Тархуном 2.02,6 от Хоумкаминг Хиро.
Глава 19. Гонконг.
Светло-гнедой сын Гопака и Гипатии попал ко мне помимо моей воли, я отказался от него еще в заводе из-за чрезмерной сырости скакательных суставов. Несмотря на это, начкон, все равно, привез его осенью 1989 года на ипподром вместе с детьми Викториуса Спида - красавчиком Великаном от Апробации и крохотным Возгласом от Группы (братом дербиста Говора).
- Возьми, Олег, не пожалеешь, лошадь настоящая! – уговаривал меня Чернышов.
И я согласился. Не отправлять же обратно, тем более что его не взяли и другие наездники. В это время у меня работал конюхом молодой паренек, Игорь Сенаторов, ему я и отдал в езду "никудышного" жеребца.
Однако, уже на первых весенних работах, Гонконг показал, что в его груди бьется сердце настоящего бойца. Правда рысь этого, достаточно крупного, жеребца оставляла желать лучшего. Гонконг плохо выносил правое плечо, при этом чрезмерно загребая левым. Из-за этой проблемы, его ход, иногда, можно было квалифицировать, как неправильный. Первоначально мы пытались безрезультатно лечить плечо, затем попробовали ограничить вынос левой ноги. Для этого, к специально сшитому наколеннику с крепким кольцом, пристегивали резиновый жгут, который другим концом привязывали к подпруге. Сейчас за границей выпускают специальные путы для корректировки хода рысаков. В наше время ничего такого не было, поэтому приходилось импровизировать. Надо сказать, что эксперимент оказался удачным, и Гонконг почти выиграл приз "Талантливого". "Почти", потому что перед самым финишем резиновый жгут порвался, и Игорек, что называется, "влетел столб галопом". Приз достался Великану, на котором я финишировал неблизким вторым.
Прошел год, но качество рыси у Гонконга не улучшилось. Периодически он лишался судейской коллегией призовых мест. Надо было искать другой способ, чтобы заставить жеребца бежать правильным ходом. Я когда-то читал о шведской системе балансировки рыси, которая заключается в разном весе и форме подков. Мы подковали левую переднюю ногу Гонконга на зимнюю московскую подкову с шипами, чтобы задержать, таким образом, отрыв от земли. Кроме того, перед призом на нее же надевалась тяжелая резиновая кабура. Правая нога была подкована на облегченную плашку. Справедливости ради хочу признаться, что сначала я поступил с точностью до наоборот, и у Гонконга рысь пропала совершенно. Зато, меняя подковы местами, я был уверен, что результат окажется положительным.
В последнем призе сезона для трехлеток ("В честь дня работника сельского хозяйства"), Гонконг оторвано победил в 2.08,1, оставив в побитом поле победителя "Большого трехлетнего" приза Великана, и стал резвейшим на ипподроме.
Шел 1991 год, в стране царил хаос, продукты выдавали по талонам, рубли стремительно обесценивались. Чтобы обеспечить нормальное питание детей, мы с женой решили уехать к ее родителям в деревню. После окончания бегового сезона я оставил свое тренотделение, занимавшее последние три года первое место по ипподрому, и перевелся старшим тренером в Петровский (бывший Грязнушенский) конный завод.
Гонконг в следующем сезоне выступал в руках Лабалина, и стал победителем призов "В честь Дня Победы" и "Гильдейца", улучшив свою резвость до 2.05,4.
К сожалению, из-за моей непростительной ошибки, карьера этого жеребца закончилась весьма плачевно.
Зимой 1993 года (я тогда уже работал в Елани), будучи на гастролях в Москве, я записал Гонконга в традиционный приз "Имени журнала "Коневодство и конный спорт" на 2400 метров.
За неделю до этого, Гонконг в отличном стиле выиграл групповой заезд у фаворита Динара (Реприз – Дудинка), на котором ехал сам Михаил Козлов. Мне достался номер по бровке, и Динар на смог перехватить нас с приема. Первую четверть Гонконг принял в 31,5, затем я взял на себя. Козлов не отворачивал, видимо рассчитывая обыграть меня финишем. Вторую четверть мы проехали за 36 секунд и третью – за 36,2. Не дожидаясь финишной прямой, я резко усилил пейс, не давая, тем самым, возможности Козлову со мной поравняться. Последнюю четверть Гонконг сделал в 29,7, и сохранил первое место при резвости заезда 2.13,4.
На следующее утро, проходя мимо тренотделения №1, меня окликнули:
- Эй, Саратовский, поди-ка сюда!
Посередине раскрытых настежь ворот выездного тамбура стоял сам бригадир, мастер-наездник международного класса Пупко. Я подошел.
- Хочу руку тебе пожать, - Михаил Гидальевич снял меховую крагу, - молодец, хорошо вчера проехал! Динар-то, мой жеребец! Увели владельцы со скандалом, считают, что Мишка лучше меня проедет. А ты его наказал! Молодец! – Пупко крепко сжал мою ладонь, - У тебя какая категория?
- Вообще-то, в прошлом году мастера присвоили, - ответил я, как можно скромнее.
Наступила секундная пауза, после которой Михаил Гидальевич резко переменил тон:
- Да, у вас там, на периферии все мастера! Куда ни плюнь, все в мастера попадешь! А квалификация-то, слабенькая! Любой помощник из Москвы даст сто очков форы любому мастеру с областного ипподрома!
Тут я не выдержал:
- А как же Прокудин?
Пупко, почему-то, раскалился еще больше:
- Ты Прокудина не трожь! Такие наездники раз в сто лет рождаются! Я его давно знаю!
- Да, я тоже, некоторым образом. Однако, Лабалин сумел шесть раз у него дерби выиграть на орловцах!
По лицу Михаила Гидальевича стало понятно, что этот факт был ему неизвестен:
- Ну, и что? Мало ли классных орловцев, - пробурчал он.
22 февраля 1993 года стоял жуткий мороз, лед стал очень колким, и льдинки, вылетающие из-под копыт, больно впивались в лицо. Состав участников приза был достаточно сильным: - это Фингеров на Альбатросе 2.01,8, Кочетков на Ларчике 2.03, Мишин на Великане 2.03,3, Танишин на Танцоре 2.03 и я на Гонконге 2.05,4.
Сначала случился фальстарт из-за Фингерова, который обогнал стартмашину. Я, помню, был изумлен, когда, вместо извинений, Михаил Самуилович в резких выражениях набросился на стартера за то, что машина вовремя не оторвалась от лошадей. Руки у меня уже отваливались от мороза и задубевших вожжей, когда, наконец, мы стартовали. Бег повел Альбатрос, и я удачно пристроился к нему в спину. Ехали очень резво, для зимней дорожки и температуры минус 20 градусов, первые 1600 метров были пройдены за 2.08. Гонконг оказался явно не готов к такому напряжению. Еще четверть он держался за лидером, потом стал "вставать", и на финишной прямой перешел на неправильный ход. Но это было полбеды, в конюшне с ним стало происходить что-то страшное: он никак не мог отдышаться, все его тело пульсировало и сотрясалось от каждого удара сердца. В моей практике такое было впервые. Гунта Яновна Лауга, в конюшне которой мы находились, вызвала врачей. Гонконгу сделали кровопускание и поставили систему с лекарствами. Диагноз был однозначным: "Перерастяжение диафрагмы вследствие перенапряжения", а в простонародье – запал.
Гонконг выжил, но беговая карьера его на этом закончилась. Все лето он простоял в заводе и осенью был продан какому-то частнику по мясной цене.
Глава 20. Грязнуха.
Село Сосновоборское, где располагалась центральная усадьба Петровского конного завода, раньше называлось Грязнуха (отсюда старое название завода). Это бывшее имение помещика Устинова, от которого сохранились лишь кирпичные стены барского дома, старинный парк и заболоченный пруд, дно которого, как утверждают местные старики, выложено мраморными плитами. По легенде, передаваемой из поколения в поколение, Грязнухой село окрестил царь Петр Первый. Путешествуя по России, он якобы завернул в гости к Устинову отдохнуть, но спустив ногу с подножки кареты и не найдя для нее сухого места, император изрек: "Ну и грязнуха у тебя здесь, Устинов!" Так и не сойдя на землю, Петр приказал поворачивать и поехал дальше. С тех пор, вплоть до 50-х годов 20-го века село именовалось Грязнухой, а построенный здесь в 1921 году конный завод – Грязнушенским.
Орловцы, которых всегда разводил конный завод, славились густой и мощной конституцией, но часто страдали сыростью сухожилий и суставов. В Грязнухе были выращены заводские производители: Лабиринт 2.12,2, Легендарный 2.05,2, Литий 2.05,0, Гвоздик 2.09, Бдительный 2.12, а также всесоюзная рекордистка Золушка 4.24,4.
В начале 90-х годов 20-го столетия маточные составы заводов орловского направления были сильно "пионизированы". То есть несли в себе кровь всесоюзного рекордиста и чемпиона производителей дубровского Пиона 2.00,1р. Петровский завод выгодно отличался в этом отношении, и его матки могли бы обеспечить необходимый резерв для генофонда породы. Однако этого не случилось, и завод без поддержки государства постепенно пришел в упадок: разрушились от времени старые постройки, ушли старые наездники. И хотя жизнь в нем вроде бы еще теплилась, этот "больной" был уже обречен. В таком состоянии я застал Грязнуху в ноябре 1991 года.
Кончасть встретила меня настороженно, в деревне всегда как-то не особенно доверяют приезжим, то бишь чужакам. Мы прошли с начконом по всем четырем тренерским отделениям, он представил меня бригадирам, а сам ушел в контору. На дорожку почему-то никто не собирался. Я неназойливо поинтересовался у бригадира "первого номера" Виктора Недошивина, почему он не выезжает.
- А чего их работать? У меня все заезжены, вон жеребцы в леваде гуляют, потом кобылок выпустим. А про других я ничего не знаю.
- Вообще-то работать надо каждый день, - постарался, как можно мягче заметить я.
Реакция была стремительной:
- Ты тут свои порядки не устанавливай! Нас начкон и то не заставляет каждый день выезжать! Вы там привыкли на ипподроме деньги лопатой грести, а мы вам тут наяривай, готовь лошадей за три копейки! Иди лучше, по другим номерам пройдись, у меня тут порядок, - закончил Недошивин.
Мне ничего не оставалось, как молча ретироваться. Не начинать же первый день работы в конном заводе со скандала. На других отделениях бригадиры, хотя и не реагировали столь резко, тем не менее, никто так и не выехал на дорожку. На мой один и тот же вопрос находились различные предлоги: кому-то надо было срочно зашить вожжу, кому-то получать фураж и т.д.
Ближе к обеду появился Лабалин, и я высказал ему свое недоумение.
Он рассмеялся:
- А ты как думал? Это деревня, тут к народу особый подход нужен! Знаешь, как мне тяжело было поначалу? А теперь ничего, уважают!
На следующий день я опять начал с первого отделения. Поздоровался и попросил разрешения проехать кого-нибудь.
- Да любую езжай, все заезжены, - уже без вчерашней агрессии быстро согласился Виктор Васильевич, - Нинк, собери ему вон энту, от Липучки.
В заводах по большей части не принято звать полуторников по кличкам, такое право еще надо заслужить! Обычно говорят, от какой кобылы жеребенок. Зато если уж из уст старого наездника прозвучит кличка! Тут к гадалке не ходи - классом пахнет!
Умом я понимал, что сейчас меня будут проверять, и вряд ли кобылка от Липучки заезжена лучше остальных, скорее наоборот. Но отступать было нельзя, как говорится, назвался груздем... "Да чего я собственно волнуюсь, - успокаивал я сам себя, - Что я, не заезжал что ли сам, или на отбойных не сидел? Сидел". Но все обошлось без неприятностей. Я попросил собрать еще кого-нибудь, потом еще. Смотрю, Недошивин сам выехал, а следом начали выезжать и остальные наездники. На следующий день я уже ездил в отделении Юры Пантеева, самого молодого из бригадиров. На третий день, когда я работал лошадей в тренотделении Геннадия Быстрова, ко мне подъехал четвертый, самый опытный из грязнушенских наездников, Владимир Иванович Муравьев:
- Завтра ко мне?
Я кивнул.
- Приходи, - он по-доброму заулыбался, - У меня все хорошо ходят! Посмотришь.
Ближе к весне вся ставка регулярно работалась размашкой два раза в неделю, а перед отправкой на ипподром многие двухлетки уже ехали "за ровную".
Глава 21. Сердце Каракаса.
Когда я начал работать в Грязнухе, Каракасу было уже 9 лет. Этого жеребца я знал давно, он прибыл с Московского ипподрома на Саратовский в тренотделение Валеры Усачева в 1989 году. Рожденный в Чесменке от Купола и Когорты, Каракас был куплен в возрасте 6 лет Петровским конным заводом в качестве производителя с рекордом 2.06,0 р.
В 1992 году на Саратовском ипподроме не оказалось ни одной петровской лошади старшего возраста, и директор посоветовал мне посмотреть Каракаса на предмет участия в призе Пиона. В это же время в заводе стоял на продажу гнедой Лемех 2.09,4, с ним в паре я и начал работать жеребца. Каракас мне очень нравился, несколько случных сезонов совсем не испортили его характера, как это часто случается с производителями. Это был добрейший жеребец! Прекрасно отъезженный, на изумительно чистом ходу, Каракас доставлял истинное удовольствие от общения с ним. Ухаживал за жеребцом сын Муравьева, Костя – добрый и спокойный малый. Каракас ходил за ним, как собачка, можно сказать без повода, который пристегивался больше для вида, чем для удержания.
На размашках Колёк смотрелся прекрасно, и я недоумевал, почему Усачев отказался взять его на ипподром. Я даже как-то при встрече спросил об этом Валеру.
- Ты знаешь, мне его просто стало жалко, - признался мой друг, - Каракас столько сделал для меня, что я решил больше не мучить жеребца, тем более, что у него появились какие-то проблемы с дыханием. Да ты сам скоро поймешь, когда махом поедешь.
Валера, как всегда, оказался прав: Каракас дышал тем хуже, чем резвее становились маховые работы. Но отступать было поздно, да и в душе я еще надеялся, что он "продышится", и дыхание откроется.
Перед поездкой в Саратов мне надо было хотя бы раз отработать Каракаса приблизительно "без сорок". Сделать это лучше всего было с лошадью, тогда можно обойтись без принуждения - лошади старшего возраста сами "заводятся", когда рядом соперник. Дело близилось к обеду, заводские наездники засобирались по домам, и я решил посадить на Лемеха своего сына Вовку. Радости у мальчишки было немеряно. Поставил его в спину, самому страшновато, как гляну на эту кроху: "Ну, разве он справится, если что. А что собственно может случиться? – успокаивал я себя, - Лошадь смирная, качалка в порядке, сбруя тоже, до проножек Вова достает, хотя и сидит на самом краешке сиденья. Меня-то сажал Прокудин, не боялся. Нет, наверное, все-таки боялся, да и потом Вовке ведь только 7 лет, а я сел в качалку уже в девять".
Отработали как надо, когда заехали в конюшню и стали распрягать, я вздохнул, наконец, спокойней: "Слава Богу, пронесло!"
На вечерней уборке ко мне подошел Муравьев:
- Не боисся пацана сажать?
- Боюсь, - признался я, - Но вы же все разбежались, вот и пришлось.
- Зря это ты. Не слыхал, что с моим Вовкой случилось?
- Нет.
Тогда я впервые услышал историю трагедии, которая разыгралась в заводе несколько лет назад.
- Я тогда табун пас и брал с собой Вовку, младшего моего, - начал свой рассказ Владимир Иванович, - 7 лет ему было. Пристанет, бывало: "Возьми да возьми!" Да обижался шибко, когда не разбужу его, табун-то рано выгоняли, в шесть часов, не то что щас, тянутся до семи, а то и в восьмом погонят. Тьфу! - Муравьев сплюнул, - Глядеть не могу на такую работу. И-их! Бывало при старом-то начконе, при Детушеве, попробуй опоздай! Што ты! Он три шкуры с тебя здерет. А то! Ну и взял его тады, Вовку-то. А кобыла у меня такая стерва была! И чо я его посадил? Бес, видать, попутал. Да пристал опять: "Посади да посади!" Главно, я ишо говорю ему: "Ноги в путлища не суй! Так шагай, без стремян". Не доставал он до стремян-то. Ну и посадил! А тут овода как начали ее кусать, она давай вертеться, Вовка и слетел, не удержался. А нога-то у него в путлище! тут она с перепугу и понеслась домой. Скачет да лягает Вовку-то. Я на Иванову кобылу быстрей, да за ней! Куды там! Она уж в деревню влетела. Там ишо, дураки эти, давай ее ловить, Вовка-то, поди, живой был! Если б не ловили, она может и зашла бы себе в конюшню, а то по всей деревне пока гоняли, он уж все, помер. Когда сняли, весь синий был, как есть. Живого места на нем не было! - по щекам Иваныча текли слезы, – А лошадей как он любил! Костя, старшой, тоже любит, но Вовка шибче любил. В школу хотел ехать, в Хреновскую.
Я содрогнулся от этого рассказа. Тут же воображение нарисовало на месте несчастного ребенка моего Вовку, холодный ужас подкатил к сердцу. Как же можно такое пережить? Своими руками! Как же это должно быть страшно!
Больше в Грязнухе я сына на качалку не сажал, никак не мог решиться. "Пусть сначала подрастет, - думал я, - успеет еще, наездится".
Через много лет я вновь увиделся в конезаводе с Иванычем, он был уже давно на пенсии. Тяжело дыша (у него была астма) присел на лавочку, завязался разговор, начали вспоминать, как вместе работали.
- Да я на могилку ходил, к Вовке. Тута он у меня лежит, 25 лет яму нонче было б...
И вдруг я опять услышал тот страшный рассказ, слово в слово. "Как же он столько лет живет с этой болью? – подумал я, - и ведь казнит себя каждый раз, вспоминая все снова и снова! Немыслимо!"
За две недели до приза Пиона в Саратове разыгрывался дистанционный приз для орловцев. Я решил выступить на Каракасе просто так, для работы.
Отказавшись от борьбы на старте, мы преспокойно устроились в последнюю спину и так проехали пять четвертей. До финиша оставалось 400 м, и я отвернул, чтобы посмотреть, насколько хорошо чувствует себя жеребец. Каракас только этого и ждал, он бросился вперед, как боевой конь в атаку. Объехав полем двоих соперников, мы вышли на финишную прямую. Впереди веером развернулась четверка рысаков, ближайшим к бровке из которых оказался Викарий под управлением Лабалина. Он явно не поспевал за остальными. В моей голове пронеслось молнией: "Так, я еду на петровской лошади, где начконом сын Лабалина, он должен меня пропустить!" Я взял Каракаса влево и крикнул:
- Михалыч, пропусти!
Лабалин быстро оглянулся и стал отваливать от бровки.
- Быстрей, Михалыч, быстрей! – кричал я, не желая тормозить жеребца, и одновременно пытаясь избежать аварии.
Михалыч успел, мы только слегка чиркнули друг об друга вилками качалок, и Каракас полетел дальше. Впереди оставался один Карабин с Чубуковым, но я чувствовал, что мы успеем его накрыть. Правда, теперь уже пришлось брать вправо, как на слаломе.
После звонка колокола Каракас привычно перешел на трот, он уже давно все выучил за свою долгую спортивную жизнь, и тут я услышал странные звуки. Сначала я даже не понял, откуда доносится это бульканье с ужасным рычанием и хрипом, оказалось - это дышит Каракас. Да, теперь я понимал Валеру: гонять такую лошадь – преступление. Сомнений быть не могло - это эмфизема легких.
Зато директор завода был доволен вполне, он взахлеб снова и снова рассказывал о финишном броске своей лошади:
- Как он кинулся! Я уже отвернулся, когда ты все последним ехал. Потом Смотров мне кричит: "Смотри, смотри, Каракас поехал!" Гляжу: а он и вправду, как птица летит, между лошадей петляет! Ну, теперь на "Пиона" они у нас попляшут! А?
Я пожал плечами, не зная, что ответить. С одной стороны - 1600 это не 2400, а с другой - смотря как поедут. Если езда будет на бросок, у Каракаса есть шанс, если поедут на силу, он не дотянет.
Вернувшись в завод, я больше не резвил Колька, а лишь легонько проехал размашкой в пятницу и в среду. Было заметно, что выступление ему на пользу не пошло, Каракас выглядел вяло.
Первый гит приза Пиона сложился как нельзя лучше, повели очень тихо, и я без труда обыграл соперников финишем в 2.11,2. Все решал второй гит. Понимая, что теперь поедут бить мои секунды (и, скорее всего, побьют), я принял очень резво, не давая никому перехватить. Один из главных соперников, чесменский Карабин, сбился, сбился и Викарий. В спине у меня оказался Мельников на завиваловском Реформаторе. Я начал слегка притормаживать, чтобы с одной стороны, не спугнуть соперника резким падением пейса, а с другой – лишить возможности побить секунды первого гита. Мне опять повезло, Реформатор не отворачивал, и я продолжал понемногу сбавлять. Посмотрев на "машинку" у отметки третьей четверти, я облегченно вздохнул: "Теперь не побьют!" Реформатор отвернул только на финишной прямой, но Каракас есть Каракас! Из последних сил, задыхаясь от нехватки кислорода, он все равно боролся до конца! И победил, хотя резвость второго гита 2.11,4 уже ничего не решала.
Принимая поздравления, я поклялся больше Каракаса не записывать, это была последняя точка в его беговой карьере и его второй приз Пиона.
Каракас в Петровском заводе дал много ценных маток. Он пал в возрасте 20 лет после возвращения со случки из одного совхоза, куда его сдавали в аренду. Жеребец пришел настолько больным и истощенным, что прожил в Грязнухе всего 26 часов. Начкон похоронил его в центре заводского круга, и теперь каждую весну Каракас слышит, как его потомки делают свои первые неуверенные шаги по беговой дорожке, у которой нет ни начала, ни конца.
Глава 22. Елань есть Елань.
В конце июля 1992 года на Саратовском ипподроме по традиции разыгрывались дерби, и мы с Сашей Лабалиным приехали в качестве зрителей. На моих бывших лошадях выступал Владимир Михайлович, отец Шурика. На Гонконге он выиграл приз Гильдейца, а Великан был вторым в двух гитах дерби, но все еще сохранял шанс стать дербистом в случае победы в решающем третьем гите. Мы пили пиво и общались с приехавшими на праздник знакомыми конниками, как вдруг произошло событие, круто изменившее мою жизнь. Во втором гите приза Элиты произошла серьезная авария, и Владимир Михайлович не мог продолжать дальнейшие выступления. Начкон Елани Чернышов предложил мне проехать на Великане в третьем гите дерби. Конечно же, я с радостью согласился. Как-никак Великан выиграл для меня несколько призов, в том числе Большой трехлетний, да и перспектива стать соавтором победы в дерби была заманчива. Я проиграл приведенному недавно с Московского ипподрома Лесорубу под управлением Сергея Обертышева, но, несмотря на это, был представлен новому директору Елани – Барашковой Ольге Сергеевне. Только что назначенная на эту должность, бывший начкон конного завода имени Буденного, горячо взялась за дело и буквально заразила меня своим оптимизмом. Недолго раздумывая, я с семьей переехал на работу в завод, которому был обязан многим. Работа в Елани открывала совсем иные перспективы: во-первых, свободный выбор лучших лошадей и возможность выступлений на них в Москве, во-вторых, солидный оклад, двухкомнатная квартира со всеми удобствами, и, в-третьих, вероятность загранкомандировок.
В Еланском заводе у меня было много друзей, прежде всего это наездники Николай Глухов и Григорий Чернышов (старший брат начкона, Николая Чернышова), а также молодой наездник Саша Гусев. Меня всегда удивляла способность заводских наездников безошибочно определять будущих рекордистов. Я несколько раз убеждался в этом. Осенью 1987 года, когда Григорий Чернышов сказал мне на отборе, что Ботаника будет резвее своего полубрата по матери Тайфуна, я засомневался:
- Да у вас все сплошь рекордисты! (Тайфун был резвейшим двухлетним рысаком в моей конюшне).
- А вот посмотришь, - хитро прищурил глаз Григорий.
И оказался прав: Тайфун закончил карьеру с рекордом 2.07,5, а Ботаника в трехлетнем возрасте стала рекордисткой ипподрома, приехав в 2.07,3. Четырех лет она улучшила свой рекорд до 2.06,4 в призе и до 2.04,8 на свидетельство резвости. Таких случаев было много, поэтому когда начкон сказал о родившемся в ставке 1993 года Бродвее: "Это будет второй Блеск!", я уже не сомневался.
Все здесь мне было знакомо с детства. Дела шли замечательно, десять лучших полуторников были переведены в новую конюшню на центральной усадьбе, и я взялся за планировку бегового круга на месте раскорчеванного совхозного сада. Директриса беспрекословно выделяла мне технику и необходимые строительные материалы: трубы для дренажа, песок, щебень и цемент. После окончания бегового сезона я забрал с Саратовского ипподрома Гонконга и Горислава (первого жеребенка Гречки), к ним добавился пришедший из Харькова Абзац, и началась подготовка к Московским гастролям.
Помощниками у меня работали все тот же Шурик Шершнев, которого я переманил из Саратова, и пенсионер Михаил Иванович Малахов, о котором мне хотелось бы рассказать особо. Это был очень живой, сухопарый, небольшого роста старичок. Несмотря на то, что ему было уже под восемьдесят, такой энергии мог бы позавидовать и двадцатилетний. Он все время что-то делал, куда-то спешил и везде успевал. Кроме всего прочего, Малахов удивительно понимал лошадей, это был "человек-лошадь". Я ему откровенно завидовал, а Михаил Иванович, по-видимому, даже не подозревал о своем Божьем даре. Просто когда кто-нибудь из молодых ребят конюхов не справлялся с лошадью, он подходил со словами: "Погоди, дай сюда! Вот так надо!" и проделывал необходимые манипуляции. Лошади в его руках замирали и позволяли делать с собой все, что угодно. В деревнях про таких говорят: "Калду знает!" (От слова колдун, колдовать). Ни в заездке, ни на погрузке без Михаила Ивановича было не обойтись. Однажды у Шершнева стала отбиваться одна рыженькая кобылка, уже раза три она ложилась в качалке на дорожке и ломала оглобли. Я уговорил (правда, не сразу) деда Малахова позаниматься с ней.
- Зачем мне это надо? У меня своих полуторников хватает! – Михаил Иванович ни в какую не соглашался.
- Пропадет кобыла, кроме Вас ведь никто не сможет ее спасти! – нажимал я на дедовское самолюбие.
- Ну ладно, - наконец сдался Малахов, - завтра запрягу.
Если бы я не видел все собственными глазами, не поверил бы ни за что: кобыла пошла так, как будто никогда в жизни ничего такого не выкидывала, и была само смирение. Впоследствии Акватория стала участницей Всероссийского дерби и ценной заводской маткой.
Другой случай, когда я еще раз убедился в необычайном дедовском даре, произошел в конце 1993 года. В нашей конюшне стояло несколько спортивных лошадей, среди которых был буденовский полуторник Изумруд, сын чемпиона СССР по троеборью Изюма. Василий Дмитриевич Барашков, в прошлом известный спортсмен, попросил Малахова заездить Изумруда в качалке.
- Зачем это? – удивился дед, - Вы что, на бега его хотите готовить?
- Да нет, - пояснил Василий Дмитриевич, - просто на него еще рано садиться верхом, а мне хочется, чтобы лошадь уже тренировалась. Ну, как, сможешь заездить?
- Да я то смогу, - призадумался дед, - только вот работать его мне некогда, у меня ведь рысаков 10 голов.
- Нет, нет, - тут же успокоил его Барашков, - ты только заезди, а работать я сам буду.
- Ну, глядите, дело Ваше, - согласился Малахов, - только ни к чему это все, баловство – и только.
Изумруд пошел в качалке так, как ходила любая другая лошадь у Михаила Ивановича. Однако стоило только взяться за тренинг Василию Дмитриевичу, как Зюмзик вернулся на конюшню с пустым экипажем.
- Как он начал задом бить, - рассказывал о своей неудаче Барашков, - я сразу все снасти бросил и выпрыгнул. Ладно, пусть на корде работается, больше запрягать не будем.
В конце января 1993 года я отправился с тремя еланскими лошадьми на гастроли в Москву, которые так плачевно закончились для Гонконга. После двухнедельного карантина нас разместили в отделении Гунты Лауги, очень радушной и приветливой женщины, оказавшей мне большую помощь. Вскоре Абзац и Горислав были поданы на приз, и оба выиграли. За три воскресенья мои лошади выступили 6 раз в рядовых заездах и всегда были первыми. Общая сумма выигрыша составила почти 100 тысяч рублей (при моем окладе в 4 тысячи), а Абзац был тут же куплен частным коневладельцем.
С приходом весны началась подготовка к празднованию 115-летия Елани, и надо было срочно достраивать ипподром. На это у меня ушло почти все лето. Трудностей хватало: то экскаватор сломается, то машины заняты, то щебень не подвезли и т.д. Зато праздник прошел как нельзя лучше! Приехали саратовские наездники с лошадьми, мы собрали свои 4 заезда и, несмотря на грязноватую дорожку, были показаны довольно приличные секунды – 2.11. Благодаря объявлениям в местных газетах и по радио съехалось много народу из окрестных деревень и районных центров – Балашова и Самойловки. В перерывах между заездами выступали самодеятельные музыкальные коллективы. Администрация Саратовского ипподрома помогла даже организовать работу тотализатора. Приехавший в качестве гостя московский наездник Юрий Зверев, сказал мне после завершения праздника:
- Ты сделал большое дело! Мы уйдем, а построенный тобой ипподром останется!
Про еланскую дорожку следует рассказать особо, ибо это поистине уникальное природное явление. Впервые, необычные свойства ее грунта, я заметил, когда начал боронить новую дорожку на паре тяжеловозов. Необходимость боронования я как-то в разговоре объяснил Саше Долбиеву (внуку Михаила Ивановича), который работал у нас на конюшне конюхом, и на следующий же день у нас появились бороны. Саша вообще меня восхищал своей готовностью помочь всегда и во всем, мы стали с ним хорошими друзьями и дружим до сих пор. Я шел с вожжами в руках рядом с лошадьми, пристегнутыми постромками к сцепу из трех тяжелых борон. Вдруг мой взгляд уловил что-то странное в том, как земля сначала проседает под копытом, оставляя заметный след, и как этот след на моих глазах тут же пропадает. Сначала мне показалось, что это обман зрения, но все повторялось снова и снова, как будто лошади шли не по земле, а по мягкой резине. Наконец до меня дошло: во всем виноваты слишком высоко пролегающие грунтовые воды. Я вспомнил, как за ночь в ямке, глубиной в штык, набиралась вода, и как местные жители страдают от сырых погребов и подвалов. Для беговой дорожки это было не просто хорошо, это было великолепно! Природные амортизационные свойства должны были благоприятно сказываться на сухожилиях, суставах и связках молодых лошадей, существенно снижая риск травматизма. Одновременно эти же свойства должны были сделать дорожку очень резвой. Я до сих пор уверен, что Всероссийские рекорды были бы значительно выше, если бы рекордисты бежали по еланской дорожке. Тому пример: американский ипподром "Красная миля". Он стал всемирно известным, благодаря особенности природного грунта – смеси красной глины и песка.
В Елани мне все нравилось – и работа, и люди, и лошади, но инфляция шагала по стране семимильными шагами, и больше всего доставалось сельскому хозяйству. Ольга Сергеевна не могла бороться с государственным произволом, и для хозяйства наступили тяжелые времена. Завод оказался переполненным невостребованными лошадьми, содержание на Московском ипподроме стало слишком дорогим, долги росли с каждым днем и рысаков стали сдавать на мясо. Я с семьей жил в многоквартирном доме. Не имея ни приусадебного участка, ни сараев, где можно было бы держать домашний скот, мы в буквальном смысле голодали. Надо было срочно что-то предпринимать, и я решил искать работу в Москве. В 1994 году ЦМИ был, пожалуй, единственным местом, где люди моей профессии могли заработать себе на хлеб. Случай помог мне устроиться помощником в треноделение мастера-наездника Юрия Репина. Но это, как сказал классик: "...уже совсем другая история".
Саратов. 2007 год.
Содержание.
Глава 1. Начало. Стр. 2
Глава 2. Разгул и Осяев. Стр. 4
Глава 3. Лю-Ли и другие. Стр. 6
Глава 4. Гандикап и Прокудин. Стр.15
Глава 5. Аут и Лабалин. Стр. 23
Глава 6. "Я все знаю!". Стр. 29
Глава 7. "Я не знаю ничего!". Стр. 32
Глава 8. Блеск – лошадь с интеллектом. Стр. 35
Глава 9. Птица – тройка. Стр. 36
Глава 10. Гурами и Усачев. Стр. 40
Глава 11. Работа как работа. Стр. 42
Глава 12. Гречка. Стр. 44
Глава 13. Ложбина. Стр. 52
Глава 14. Дети Выручки. Стр. 54
Глава 15. Тотошка. Стр. 60
Глава 16. Типчак и Байкал. Стр. 62
Глава 17. Темп. Стр. 65
Глава 18. Тундра. Стр. 69
Глава 19. Гонконг. Стр. 70
Глава 20. Грязнуха. Стр. 73
Глава 21. Сердце Каракаса. Стр. 74
Глава 22. Елань есть Елань. Стр. 76
О АВТОРЕ.
Калашников Олег Владимирович, зооинженер по образованию, мастер-наездник, более 30 лет проработавший с рысаками в конных заводах и на ипподромах России. Имеет около 600 побед, в том числе 70 в традиционных призах. Выступал на ипподромах городов: Москвы, Казани, Саратова, Киева, Таллинна, Пятигорска, Краснодара, Ульяновска, Нижнего Новгорода, Тамбова, Воронежа. Автор книг "Популярная гомеопатия" и "Гомеопатия в лечении лошадей".