Страх

В это утро мы проснулись раньше обычного, но не от голоса командира, а от сирены. Настал тот день, к которому мы все готовились; день, которого мы боялись — на нас напали.

Командир танковой части Иван Андропов без колебаний отдавал нам приказы и поручения. Голос совсем не подходил ему, отдавал хрипотой.

Я занял свою позицию — один из первых танков, со мной был удмурт, с которым мы познакомились ещё по пути сюда. Я уже почти запрыгнул внутрь танка, как солдат подбежал с криком, что пришло письмо для Ивана Андропова. Иван не услышал, он уже был в танке. Я взял письмо и пообещал, что отдам. Было не до того.

Из-за горизонта появились фашисты. Как роботы, они шли, ехали, надвигались на нас. По команде командира мы двинулись на них.

Не буду в подробностях описывать то, что было там, я уверен, что ещё предоставится возможность описать всё в красках, но сейчас рука очень дрожит при одних только воспоминаниях об этом. Напишу только то, что мне было очень страшно. Единственное, что не давало мне развернуться назад и бежать, как последнему трусу — мысль о моей семье. Мама, Маша, Лена, будущий малыш, они не должны подвергаться опасности. Я должен их защитить, нельзя пускать врага на свою территорию, нельзя.

Когда бой уже подходил к концу, танк командира замер. Случились какие-то неполадки, из-за чего Ивану пришлось выйти и стать уязвимым, незащищённым. Он почти уже устранил неполадки, как вдруг прямо по его танку прошёлся мощный удар снаряда. И пусть на танке повредилась лишь гусеница и часть брони, но Иван... Эта картина надолго отбила у меня аппетит. Не стану описывать то, что видел, слишком тошно от воспоминаний.

У нас больше нет командира. Мы предоставлены сами себе. Сейчас не время расслабляться, бой в самом разгаре. Пришлось взять себя в руки...

***

На следующий день после боя, который мы выиграли, командир собрал нас, как в первый день, только танкисты на этот раз стояли первыми. Он много чего говорил о бое, о погибших, я не слушал, не до него мне было.

Всю ночь я не спал, перед глазами стояла картина: подбитый танк, а рядом то, что осталось от моего друга. Ивана больше нет. У его мамы больше нет сына, у невесты его больше нет жениха, у меня больше нет друга. Я, конечно, дружу и с другими, но с Иваном мы стали почти братьями... Я очень переживаю гибель Ивана, мне больше не с кем молиться на ночь, некому читать письма вслух, никто больше не расскажет смешную историю из детства...

Главный сказал, что нужен новый командир. После случившегося тем более не было добровольцев. Я тоже не вышел вперёд. Я знал, что моя фамилия идёт сразу за фамилией Андропова. Объявлена моя фамилия. Теперь я командир танкового взвода.

***

Ночь. Я снова не могу уснуть, очень много мыслей в голове. Я вспомнил, что у меня письмо Ивану! Он его уже не прочтёт. Но он слушал мои письма, он бы простил мне то, что я сделал.

Я распечатал письмо, напряг зрение и стал читать содержимое:

«Ванечка, пишет твоя мама. На этот раз не отправляю тебе вещей или еды, за что прошу простить меня.

Коровка наша в ближайшее время не будет давать молока, потому что на сносях. Ты же знаешь, как сложно с телятами, тем более сейчас.

Куры стали всё реже нестись из-за холодов. Ты знаешь, как мало они несут яиц зимой.

Жучка всё лает на прохожих, совсем исхудала.

Скоро Новый год. Мы, конечно, не будем отмечать. Не до того сейчас. Лучшим подарком для меня будет то, что ты приедешь хотя бы на денёк. Я понимаю, что ты командир, но я тебя так жду...

Маруся... Давно я тебе говорила: «Не водись с этой девкой»! Никогда она мне не нравилась. Обещала тебя ждать, верной быть, а уже через пару недель дома перестала ночевать. Говорила, что у подруги, потому что дома тяжело. Но я-то знаю её подруг! Завела себе полюбовника из тех, кого не взяли на фронт ещё, я так думала. Оказалось, что дезертиры у нас тут живут! Вот она с одним повадилась ночи проводить.

Ушла Маруся. Сказала, что больше не может ждать тебя, что больно ей. А она ведь и не ждала! Грязная девка, она тебя не достойна.

Я ведь видела, как ты любишь, как тебе тяжело будет от неприятной новости, но ты должен это принять и пережить. Когда вернёшься, она у тебя на шее висеть будет, прощения просить, а ты не прощай!

Помни, что я тебя всегда жду. Твоя мама»

Мама, если бы вы знали, что Иван больше никого простить не сможет, не приедет на Новый год и вообще никогда не приедет...

Неожиданно я услышал какой-то шум на улице. Закутавшись потеплее, я вышел из казармы настолько тихо, насколько только возможно. Сначала я ничего подозрительного не заметил, но потом увидел тень, крадущуюся в сторону главного штаба. Тёмный силуэт очень хорошо виден на фоне снега.

Благодаря ветру, который относил хруст снега под моими ногами в сторону, я незаметно подкрался к неизвестному, ступая на его следы. Подкравшись достаточно близко, я разглядел, что форма не наша. Фашист!

Я бросил снежок в ближайшую сирену и прыгнул прямо на постороннего, повалив его на снег. Снежком я попал прямо по кнопке, зазвучала сирена, из казарм стали выглядывать люди.

Я сидел сверху шпиона, а он брыкался и что-то кричал на немецком. Когда командир подбежал к месту происшествия, он замер, сбитый с толку немецкими криками. Тогда я отдал приказ арестовать шпиона.

На секунду я увидел его лицо. Черты лица превосходны, но выражение его до одури страшно. В глазах читалась злоба и ярость, готовность уничтожать! Голос его напоминал противное пищание крысы. Мне стало дурно от него.

Начальник наконец-то пришёл в себя, позвал меня в штаб. Он отчитал меня за то, что я не спал, когда положено спать. В то же время он очень сильно благодарил меня за то, что я захватил шпиона, предотвратив тем самым нежелательные последствия. Он пообещал мне какую-то награду, после чего отправил спать.

***

После случая со шпионом каждый взвод стал выделять по два человека, которые должны дежурить ночью на территории. Командиры не входили в число дежурных. А я ведь всё равно плохо сплю, мог бы и подежурить.

Кормят нас всё хуже. Хлеба стали давать меньше, и вкус его изменился. Спасали только посылки из дома, которые приходили всё реже и реже.

Когда мне пришло очередное письмо, мы уже продвинулись вперёд. В последнее время редко задерживаемся на одном месте.

Письмо было с каким-то свёртком.

«Любимый мой, дорогой Боря. Маму твою забрали в больницу, она всё чаще бредит о тебе. Лена стала часто плакать, особенно по ночам.

В магазинах всё меньше продуктов, и денег почти нет.

По радио передали, что немецкие войска подбираются к нашему району, поэтому нас эвакуируют. После Нового года мы уезжаем на другое место. Даже не знаю, куда нас отвозят, но точно далеко. В новом месте будет сложнее.

Малыш всё беспокойнее, в животе моём постоянно тяжесть.

Я больше не смогу слать тебе еду и вещи, будет слишком далеко. И письма теперь писать буду редко. Главное, ты пиши, а я буду отвечать!

Признаюсь тебе честно — мне страшно. Страшно за наше будущее.

Я люблю тебя. Твоя Маша»

Я почувствовал, что глаза мои стали влажными. Бедные мои девочки. Как мне их не хватает.

Теперь, когда мы движемся вперёд, а их увозят в безопасное место, мы становимся дальше друг от друга. Переносить это всё тяжелее.

Утром главнокомандующий попросил меня отнести на почту... похоронки. Письма, которые оповестят семьи о том, что их сыновья или мужья погибли, защищая Родину. Я взял их и понёс.

Так много похоронок... С ума сойти! Каждый день похоронок всё больше, но отправляют их по определённым дням. За это время Ивану успело прийти ещё письмо от мамы, она ведь не знает. Среди этих похоронок есть предназначенная и для неё. Мне стало искренне жаль эту женщину, ведь она лишилась единственного сына. Я снова подумал о своей матери. Как она там? Я пишу письма, Маша читает для неё, так что она не должна сильно волноваться, ведь я жив!

***

Возвращаясь с почты, я увидел у одной из казарм трёх маленьких людей. Чужаки! Я побежал на них крича, чтоб убирались прочь, пока их не арестовали, но замер на половине пути.

На меня смотрели три пары испуганных детских глаз. Дети в лохмотьях, грязные, до ужаса напуганные, прижались друг к другу. Два маленьких мальчика и девочка постарше. Они просто смотрели на меня. В их глазах страх, который я стал видеть и чувствовать всё чаще и чаще.

Я протянул им руку. Девочка несмело положила свою маленькую окоченевшую ладошку в мою ладонь. Я тихо провёл их к своей казарме и попросил немного подождать.

Я достал из-под койки свёрток, присланный мне из дома. В нём лежали хворост и пряники. Я решил, что не буду сразу съедать всё, поэтому ещё немного осталось. Я скрутил этот свёрток хорошенько, после чего достал ещё шинель и некоторые вещи Ивана, которые отдали мне, как самому близкому другу, после его гибели. Я сложил это всё и вышел к детям.

Протянув им вещи и еду, я сказал, чтоб взяли это скорей и уходили, пока их никто не заметил. Девчонка быстро схватила вещи, и дети побежали. Я всё смотрел на них. В один момент самый маленький мальчик обернулся и улыбнулся мне. Это согрело моё сердце.

Бедные дети. Надеюсь, что у них всё будет хорошо.