I

Этот маленький немецкий городок у подножия гор всегда казался мне сошедшим с рождественской открытки — такой он был неестественно, неправдоподобно красивым. Дома, словно пряничные, жались друг к другу, точно греясь в чужом тепле, их остроконечные крыши были припорошены снежной глазурью, а резные ставни выглядели так уютно, что, казалось, вот-вот распахнутся сами собой, чтобы впустить внутрь запах корицы и глинтвейна, сделать тебя частью этой сладкой, обманчивой сказки.

Я здесь была чужой. Русская девушка в сердце Баварии, где к моему происхождению могли бы относиться с ледяной вежливостью, за которой — пропасть. Но, к моему удивлению, соседи платили мне теплотой за теплоту, и я чувствовала себя не изгоем, а частью этого рождественского вертепа. Особенно в Рождество. О, этот город преображался: гирлянды переливались всеми цветами радуги, отражаясь в миллионах снежинок, в воздухе висело пряное облако из миндаля и выпечки, а улыбки прохожих согревали лучше любого камина. В такие моменты почти верилось, что чудеса возможны.

Но в моей личной сказке была своя тень. Его звали Керт.

Мы не были врагами в прямом смысле, нет — это слово слишком простое для той сложной, тягучей боли, что поселилась между нами. Между нами словно пролегла трещина. Раньше, кажется, мы могли разговаривать, не задыхаясь от каждого слова, но теперь любое наше пересечение обжигало холодом. Он был... невыносим. Высокий, с широкими плечами, которые сводили с ума даже под слоем его безупречной одежды. Его короткие, тёмные, чуть вьющиеся волосы вечно падали на лоб, и хотелось то ли откинуть их, то ли вцепиться в них — от отчаяния. А глаза... Боже, эти глаза — чёрные бездонные омуты, в которых, если замешкаться, можно было утонуть без следа, раствориться, исчезнуть, и никто бы тебя не нашёл. Он смотрел на всех с тенью вечной усталости или скуки, что делало его ещё более неотразимым. Он был красивым до скрежета зубов, до дрожи, до тошноты — и именно поэтому наше молчаливое противостояние было таким мучительным.

Наступила ночь Крампуса — Крампуснахт. Пятое декабря. Воздух звенел от предвкушения, улицы наполнились ряжеными: мужчины в мохнатых костюмах и жутких рогатых масках с вываленными языками бегали за визжащими детьми и взрослыми, символически наказывая непослушных. Веселье было всеобщим, страх — приятно-игристым, щекочущим нервы.

Я смеялась, уворачиваясь от очередного «черта», как вдруг мир перевернулся. Сильные, стальные руки легко, словно пушинку, подхватили меня и перекинули через плечо. Я даже не успела вскрикнуть — только хватала ртом воздух, глядя на мелькающие внизу огни и снег. Мой похититель двигался быстро и уверенно, его хватка была неумолимой, но не причиняла боли. Только сердце колотилось где-то в горле, оглушая.

А в следующее мгновение я уже стояла на ногах в темноте. Где-то вдалеке всё ещё слышались крики и смех — там продолжался праздник, там люди веселились, а здесь, в этой глухой комнате, было тихо. Моя спина коснулась прохладной стены, и в ту же секунду тяжёлое тело прижало меня к ней, лишая возможности двинуться.

Одним резким, почти злым движением фигура сорвала с себя маску Крампуса.

Темнота не могла скрыть этих глаз. Чёрных, как сама ночь за окном, они смотрели на меня с какой-то пугающей, обжигающей интенсивностью.

Керт.

———

— Теперь наконец-то можем спокойно поговорить, — сказал он.

Голос — ровный, холодный, убийственно спокойный. От этого спокойствия мурашки побежали по коже, а сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в ушах.

Я прижалась спиной к стене, чувствуя, как бетон холодит лопатки. Он стоял напротив, между нами было метра три, но расстояние казалось бесконечным. И в то же время — до него можно было дотронуться рукой. Или разбить эту секунду о его высокомерное лицо.

— Так, начнем с простого, — он скрестил руки на груди. — Это че блять за маскарад был, а? У меня чуть глаза на лоб не полезли. Тея, я в ахуе до сих пор. Если тебе на свою репутацию плевать...

Он резко осекся. Провел рукой по волосам, откидывая их назад, и вдруг прижался спиной к противоположной стене — так же, как я, будто ему тоже нужна была опора. Будто этот разговор выматывал его не меньше, чем меня.

Тишина повисла между нами тяжелая, липкая. Только где-то далеко слышались крики и смех с улицы — там продолжался праздник, там жизнь шла своим чередом, а здесь, в этой темной комнате, решалась наша судьба.

— Керт, — выдохнула я. — Я...

— Нет, — перебил он. — Ты сначала послушай. Я полгода ждал. Полгода писал, звонил, с ума сходил. А ты — тишина. А потом я вижу тебя в кафе. Каждый день. Сидишь, пялишься, прячешься за круассанами. И молчишь. Блять, Тея, ты вообще понимаешь, что со мной делаешь?

Голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть, но я услышала.

— Понимаю, — прошептала я. — Прости.

———

Так-так-так... кажется, я немного забежала вперед. Простите. Это всё рождественский глинтвейн и его глаза — они сбивают с толку, заставляя перепрыгивать через годы, как через лужи в детстве, когда кажется, что если не долетишь — разобьёшься.

Вернёмся в моё детство.

Мое детство не было ни сказкой, ни трагедией — оно было просто... обычным. Маленький российский городок, каких тысячи разбросаны по карте, серые пятиэтажки, знакомые с рождения дворы, где каждая трещина на асфальте знает твои следы, где каждый подъезд хранит чей-то секрет.

Я росла в семье, где любовь давно стала привычкой, а потом и вовсе превратилась в пыль. Помню, как в третьем классе впервые осознала: мама и папа больше не смотрят друг на друга так, как родители моих одноклассников. Они смотрели сквозь. Развод висел в воздухе тяжелым облаком, от которого невозможно спрятаться, — оно накрывало с головой, и ты задыхалась, но делала вид, что просто задержала дыхание.

Но была Аля. Моя старшая сестра. Если в моей жизни и существовал ангел во плоти, то это она. Добрейшее сердце, которое умело любить без условий, без упреков, без этой взрослой сложности. Мы были разными, как земля и небо. Она — первый ребенок, выросший под увеличительным стеклом родительской тревоги, под прессом запретов и "нельзя". Я — вторая, та, на кого к моменту моего появления у родителей уже не осталось сил. Они словно махнули рукой: расти как хочешь, как умеешь. И я росла. Диким сорняком, пробивающим асфальт.

Наверное, поэтому папа так любил меня. Бешеную девчонку с вечно разбитыми коленками, с дырой на месте переднего молочного зуба, с палкой в руке, которой я безжалостно кромсала крапиву в нашем дворе. Я была его отражением — такая же дикая, неуправляемая, живая. Он смотрел на меня и, кажется, видел себя. Молодого. Несломленного. Ещё умеющего верить.

А потом все рухнуло.

Мамина измена стала точкой невозврата. Отец, который любил ее до умопомрачения, до потери пульса, до самого дна, на котором, как оказалось, ничего нет, — не смог простить. И дело было даже не в предательстве, а в том, что рухнул мир, который он строил для нас. Для меня. Для Али. Для той самой семьи, которую считал нерушимой. А она рассыпалась в прах от одного поцелуя.

Год спустя он ушел к другой женщине. Переехал. Начал новую жизнь. А я осталась в осколках старой.

Сначала была боль. Та самая, вязкая, липкая, когда отказываешься есть, потому что кусок в горло не лезет, когда молчишь днями, потому что слов не осталось, когда кажется, что из тебя вырвали что-то живое, теплое, необходимое как воздух. Я плакала в подушку так, что она не успевала высыхать.

А потом пришла злость.

Пятьдесят звонков в день. Пятьдесят напоминаний, что он есть, что он рядом, что он все еще любит. Это раздражало. Бесило. Выворачивало наизнанку. Я стала бить туда, где болит — словами, поступками, холодным молчанием. Я знала, что делаю больно. И не могла остановиться. Подростковый максимализм, замешанный на обиде, дал такие горькие всходы, за которые мне до сих пор стыдно. До сих пор.

Училась я, как погода в апреле: то отличница, светившаяся в школьных олимпиадах так ярко, что учителя щурились, то троечница, едва доползавшая до четверки. Но к десятому классу что-то щелкнуло. Наверное, тот самый момент взросления, когда понимаешь: твоя жизнь — только твоя ответственность. И никто не придёт и не построит её за тебя.

Я заболела Германией. Этой страной из учебников, с ее порядком, сказочными городами у подножия гор и запахом рождественского печенья. Я вбила себе в голову: там мое будущее. И начала работать. Сама. По ночам, после школы, в выходные — неважно. Каждая заработанная копейка откладывалась на мечту. Каждый выученный немецкий глагол приближал к ней.

Я хотела сбежать. Не от семьи даже — от безнадежности, которая, как мне казалось, пропитала эту страну насквозь, как формалин — мертвый препарат. От ощущения, что здесь у меня нет будущего.

Тогда я еще не знала, что судьба готовит встречу с черноглазым Крампусом в костюме черта, который перевернет все мои планы. Не знала, что сбежать можно не только в другую страну, но и в чужие объятия — и найти там дом. Тот самый, которого никогда не было.

Но это уже совсем другая история.