Часть четвёртая

○Курсив в диалогах — слова Рейха

•••

Тусклый свет луны освещает твою левую кисть, в которой ты, даже не замечая этого, крутишь чернильное перо. Я, пытаясь выровнять после быстрой и долгой ходьбы дыхание, несколько притормаживая перед дверью, дабы сохранить лицо, влетаю в собственный кабинет, где ты ждешь меня уже больше получаса. Кивнув вместо приветствия, направляюсь к своему креслу.

— Я тебя предупреждал, — ты, провожая меня взглядом, лишь легко пожимаешь плечами.

— Все в порядке. Я сам настоял на нашей встрече в столь загруженный для тебя день… И насколько далеко от центра ты был? Выглядишь так, будто только что пробежал кросс километров двести, не меньше, — я сдерживаю нервный смешок.

Что ж, ты почти угадал. Мне пришлось буквально «лететь» из Будапешта в Вену по этой зверской жаре.

И все равно я опоздал

— Ты ведь знаешь, что я ненавижу опаздывать, — вижу, что рядом с тобой стоит чашка чая со льдом, который уже успел почти полностью растаять, и вспоминаю, что адски хотел пить. Где-то здесь был графин с водой…

Ты, комфортно развалившись в кресле, смотришь куда-то в окно.

— Я успел заметить, что в твоем замке достаточно много прислуги. Еще ни разу я не встретил одно и то же лицо дважды, — русский говорит это так, будто просто решил заполнить образовавшуюся пустоту. Но на самом деле я знаю, коммунист тянет время лишь потому, что хочет дать мне немного перевести дух после изнуряющей поездки. Это, конечно, мило с его стороны, но излишне. Мне хватило и минуты, проведенной в прохладном кабинете, чтобы прийти в себя.

— О, поверь, причина скрыта за несколько иным, а точнее другим лицом, — я замолкаю, чтобы дать тебе время немного подумать.

Спустя несколько секунд ты, удивленно приподняв бровь, беззлобно усмехаешься.

— В другом, то есть ты имеешь в виду меня? И чем же я так не нравлюсь твоим горничным? — я довольно улыбаюсь в хрустальный стакан.

Все же этот странный русский единственный, кто понимает меня с первого раза, не раздражая глупыми вопросами, как мои другие многочисленные собеседники, чьи лица были явно не обезображены интеллектом.

С одной стороны, приятно, когда рядом с тобой человек, использующий мозг не только в качестве анатомической безделушки, с другой же — крайне опасно. Ведь такая проницательность в итоге может ранить намного сильней обычного клинка, раскроить череп и стереть в порошок не только все мои планы, но и кости.

Однако это лишь сильнее интригует, заставляет внутри все трепетать от предвкушения. Ты продолжаешь вальяжно полулежать на обитом бархатом кресле. Никто и никогда не позволял себе такую вольность в этом кабинете, насчитывающем уже больше двух веков, и уж тем более ни один глупец не решился бы почти дремать в моем присутствии.

Но не ты

Несмотря на то, что находишься на чужой земле, в полумраке наводящей ужас на все смертные души комнаты со стальными замками, один на один со мной, ты, продолжая гладить пальцами белое перо, чувствуешь себя на удивление комфортно.

Поразительно…

Ты не просто отличаешься от других. С каждой нашей новой встречей я все больше уверяюсь в мысли, что ты такой на все два насквозь прогнивших миллиарда душ один. Уже во вторую нашу встречу ты предложил отбросить мне все формальности.

Хотя, «предложил» — слишком громко сказано, ведь после каждого моего «…вы…» ты начинал грозно прожигать меня взглядом. Эти гляделки искренне меня забавляли, возможно, это и работает с твоими подчиненными, но, увы и ах, не со мной. Любому другому смельчаку за такие выходки я бы собственноручно выколол глаза, после стальной проволокой медленно, с витающим в воздухе запахом крови и искреннего наслаждения, зашив кровоточащие веки. Но проблема лишь в том, что таких идиотов еще не находилось.

Конечно, кроме тебя

И, что самое интересное, ты ведь не дурак и прекрасно осознаешь, кто я такой на самом деле. Словно мышь, что лезет в миску кота не потому, что голодна, а из-за того, что знает — усатый интриган ей ничего не сделает… пока не сделает.

Но ты не мышь, а я не кот, и, как видишь, никакой миски у меня нет. Однако я так же взамен на возможность вблизи наблюдать за тобой позволяю слишком многое. Ты стал первым человеком, с которым я понял, что значение выражения «быть собой». Тебя не страшили ни мои клыки, которые я постоянно старался скрыть от чужих глаз, даже улыбаясь всегда, не размыкая губ, ни мой дьявольские глаза, пугавшие даже моего собственного отца.

 Ты увлеченно слушал меня, с такой же отдачей говорил сам. И, даже, когда мы в ярости, крича друг на друга, отстаивали свою точку зрения на картину идеального мира, все равно продолжал смотреть на меня, ни на секунду не отводя взгляд. Да, тебя трясло, но не от страха, а от возмущения, переполнявшего тело и разум желания доказать свою правоту. Твоя простота и верность своим убеждениям подкупали, казалось, что такие персонажи остались только на страницах древнегреческих мифов и пьес идеалистов. Ты верил, что в каждом из нас есть что-то хорошее, верил в мир без войн и голода, болезней и сирот.

Как и я

Но так же ты считал, что даже носители грязной крови, отравляющие и портящие наших детей, заслуживают шанса на лучшую жизнь. Слышать подобное из уст того, чей портрет можно вешать с подписью «Reinrassige Arier°» было до абсурдного смешно. Ведь коммунист, в отличие от своего народа, не был грязнокровкой, 
полумонголоидным мутантом, жалким сорняком, нет.

Иначе я бы никогда не пожал твою руку

Мы и правда похожи: оба мечтаем построить свой идеальный мир, — вот только те методы, которыми мы собираемся этого самого мира добиваться, у нас несколько…различаются. И, несмотря на это, ты все еще тут. Сидишь и смеешься, пока я рассказываю тебе, как моя прислуга каждый раз тянет жребий, чтобы решить, кто пойдет относить кофе страшному русскому в этот раз. Мы знаем, что новая война неизбежна так же, как и то, кто из нас ее и начнет. Мне жаль будет терять столь интересного человека, как ты, мой первый и последний друг, но, если это и есть цена за мир, то…

Я готов ее заплатить

Знаю, сейчас в твоей голове проносятся подобные мысли. Ну, а пока… мы продолжаем разбирать и подписывать документы, попутно рассказывая друг другу, что нового произошло  с нами за эти две недели.

•••

Пройдет всего лишь двенадцать месяцев, и тогда, глубокой ночью, ты услышишь громкий звон телефона, спрятанного в шкафу подальше от чужих глаз. Ты, в мгновение очнувшись ото сна, рваным движением подносишь трубку к лицу, а на другом конце тебе быстро и четко слегка дрожащим голосом сообщат, что…

Ich bin hier, mein lieber Freund — (Я уже тут, мой милый друг)

Это будет такой же знойный день, как и ровно год назад. Только жар будет дарить не яркое солнце, а алеющее пламя снарядов и разгоряченный металл взрывающихся столпом искр орудий.

Warum trifft mich niemand? — (Почему меня никто не встречает?)

Шипованные гусеницы, оставляя за собой горы трупов и горящих стен, продвигаются вперед по черепам твоих доблестно сражавшихся солдат.

Ich kann beleidigt sein… — (Я ведь могу и обидеться)

Их черная кровь смешивается с грязью и питает землю, неровными брызгами пачкая кожаные носы сапогов моих людей.

Nun, wo hast du wirklich Angst? — (Ну где же ты, неужели испугался?)

Я чувствую, как эйфория сражения захватывает меня с головой. Вот он, последний рубеж на пути к нашему идеальному миру!

Kannst du mir jetzt auch in die Augen schauen? — (Сможешь ли ты так же смотреть мне в глаза и теперь?)

Я слышу, как они кричат. Слышу их каждый судорожный вздох, каждое проклятье, хруст раздробленных костей и отброшенных на минах тел.

Ich habe keinen Zweifel — (У меня нет сомнений)

Я прорываю твои ряды, словно разгоряченный нож, режущий холодный кусок масла. Неровными, тлеющими краями исчерчиваю пропитанные кровью и слезами земли.

Dies ist der einzig sichere Weg — (Это единственный верный выход)

Запах горелой плоти, взрывающегося пороха и страданий. Наверное, именно так и должен выглядеть Ад. Пламя, греющее кожу, колючая пыль, скапливающаяся в складках одежды, и сладкий привкус отчаяния, оседающий душистой пряностью на кончике языка. Глубоко вдыхая аромат скорой победы, я довольно усмехаюсь.

Mein Vater hatte recht, ich bin wirklich ein Monster. Aber wer hat gesagt, dass es mir nicht passt? — (Отец был прав, я и правда монстр. Но кто сказал, что меня это не устраивает?)

Я вижу плескающуюся на дне твоих глаз черную ненависть. Не скажу, что ожидал чего-то другого, я, может, и псих, но ты-то не мазохист. Хотя, смотря на то, как отчаянно ты сражаешься, безуспешно пытаясь вырвать из моих рук победу, я начинаю в этом сомневаться.

Hasse, verfluche, viertele meinen Körper in deinen Träumen immer wieder. Dir, zerkleinere meine Panzer…

(Ненавидь, проклинай, четвертуй мое тело в своих мечтах раз за разом. Режь, кромсай мои двадцатитонные игрушки…)

Внезапно твои войска оказывают мощное сопротивление, неужели ты все-таки осознал, что тебе не удастся меня переубедить? Похоже, я несколько ошибался насчет твоих интеллектуальных способностях, как жаль.

Und schau mich an, schau ständig, ohne anzuhalten… — (И смотри на меня, смотри постоянно, не отрываясь)

Тела наших людей устилают землю плотным ковром. Ты думаешь, что загнал меня в угол, даже смог убедить в этом моих генералов. Вы, русские, словно тараканы отравляете вены моей столицы своим хваленым патриотизмом и пафосными речами. За Родину, за Победу? Какая безвкусица, меня сейчас стошнит.

Ansonsten werde ich dich machen — (Иначе я заставлю тебя)

Мои офицеры, словно жалкие крысы, бегущие с тонущего корабля, решают эвакуироваться, уговаривают меня следовать с ними. Ну ничего, покинуть город живыми красноармейцы им не дадут, избавив меня от грязной работы, а вы, трусливые туши, будете щедро одарены артиллерийской дробью. Бункер? Я не сдержался и рассмеялся в голос, от вида моей клыкастой ухмылки седой лейтенант постарел еще на десять лет.

Ich weiß, mein Ende ist nahe. Aber selbst wenn die Niederlage unvermeidlich ist, werde ich meinen Tod finden, wie es sich für einen echten Krieg gehört…

 (Я знаю, что мой конец близко. Но, даже если поражение неминуемо, я собираюсь встретить свою смерть, как подобает настоящему воину)

Злобно рыкнув, отталкиваю дрожащих стариков. Выйдя на улицу, я вижу свою линию обороны, и под возгласы воодушевленных войск занимаю первый попавшийся танк. На одном из поворотов совершаю съезд к воде, замечая, что часть моих людей собирается последовать за мной. Приказываю им ехать к центру, наращивать силу в сердце Берлина, после чего обрываю канал связи.

Bis zum Ende kämpfen! — (Сражаясь до конца)

Я, в отличие от тебя, знаю, что ты здесь. Твои люди, увидев вражескую машину, мгновенно начали атаку. Вы еще не успели перебраться по мосту на эту сторону. Что ж, я позабочусь, чтобы вы повозились с этим еще немного.

Открываю прицельный огонь по каменным опорам.