Глава 25 - Излияние

Лес взорвался не звуком, а светом.

Не вспышкой в привычном смысле. Это было похоже на то, как если бы сама жизнь Клауса вдруг перестала быть телом и стала направлением. Его дыхание оборвалось на полуслове ритуала, сердце сделало последний, неистовый удар, и всё, чем он был, разорвалось наружу.

Свет вырвался из него не вверх и не в стороны. Он разошёлся волнами. Глубокими, плотными, живыми. В каждой из них была память. Детство. Боль. Гнев. Любовь. Его страхи, его выборы, его отказ стать чудовищем и его согласие быть оружием.

Линкольн не успел закричать.

Он попытался отступить, но круг, который раньше был границей, стал центром. Свет ударил в него с такой силой, что форма Линкольна начала распадаться ещё до того, как он понял, что проиграл. Его тело не горело. Оно стиралось. Как ложь, которую больше некому поддерживать.

— Нет... — его голос рассыпался, не дойдя до звука.

Волна жизни Клауса прошла сквозь него, как сквозь пустоту. В ней не было ненависти. Именно поэтому она была смертельной. Линкольн существовал за счёт боли. А боль, принятая и отпущенная, больше не питала его.

Он исчез не эффектно. Не взрывом. Он просто перестал быть.

А свет не остановился.

Он пошёл дальше. Через корни деревьев, через камни, через ночь. Он не выбирал цель. Он нёс завершение.

Домик в лесу дрогнул, как живое существо, которое внезапно проснулось от удара сердца. Стены заскрипели. Окна вспыхнули отражением чужого света. Внутри, в один и тот же миг, темный и светлый Майкл почувствовали одно и то же.

Боль.

Не физическую. Экзистенциальную. Как если бы их разрывали не на части, а наоборот — собирали.

Свет ударил в них одновременно. В темного — с яростью, в светлого — с нежностью. Не выбирая. Не спрашивая. Их тела дернулись, словно кто-то резко потянул за нити, к которым они были привязаны с рождения.

— Что это... — начал светлый, но голос его утонул в ощущении падения внутрь себя.

Темный не сказал ничего. Он уже понял.

Сила Клауса не разделяла. Она соединяла. Она не признавала компромиссов. В ней не было места для половин.

Их тела столкнулись. Не физически. На уровне сущности. Воспоминания хлынули, смешались, переплелись. Все решения. Все ошибки. Все чувства к Клаусу. Боль от его ран. Страх потерять. Желание защитить. Желание владеть. Всё это больше нельзя было разделить.

Крик, вырвавшийся из них, был один. Один голос. Одно горло.

Когда свет схлынул, на полу домика лежало одно тело.

Майкл пришёл в себя резко. Не постепенно, не осторожно. Как будто его выдернули из глубины за горло. Воздух ворвался в лёгкие болезненно, с хрипом, грудь сжалась, и он согнулся пополам, хватаясь за пол.

Первое ощущение было не болью. Пустотой.

Не той пустотой, к которой привыкают. А зияющей, неправильной. Как если бы из него вырвали орган, о существовании которого он даже не подозревал, пока тот не исчез.

— Клаус... — имя сорвалось само.

Он поднял голову. Домик был цел. Слишком цел. Тишина внутри была ненормальной, будто мир сделал вид, что ничего не произошло.

Но он знал.

Он знал, где тот.

Майкл вскочил, даже не понимая, как держат его ноги. Внутри больше не было спора, не было голосов. Только одно направление. Он вылетел из домика, едва не сорвав дверь с петель, и побежал в лес.

Он бежал так, как бегут не за живым и не за мёртвым. Он бежал за обещанием.

Земля под ногами была выжженной. Чем дальше он шёл, тем сильнее чувствовал след. Не магию. Остаток жизни. Тепло, которое не успело исчезнуть. Оно тянуло его, как нить, натянутая до предела.

— Подожди, — шептал он, не зная, кому говорит. — Просто подожди.

Поляна появилась внезапно. Лес будто отступил, давая место тому, что произошло. Земля была чёрной, мёртвой, как после удара молнии, только без запаха гари. В центре — он.

Клаус лежал неподвижно.

Майкл остановился так резко, что его чуть не вывернуло вперёд. Время замедлилось. Он видел всё сразу и ничего конкретно. Кровь. Светлые волосы, рассыпавшиеся по земле. Лицо, слишком спокойное для живого.

Он подошёл медленно. Не потому что боялся. Потому что если подойдёт быстро, реальность может не выдержать.

Он опустился рядом на колени.

— Ты вернёшься, — сказал он хрипло. — Я знаю.

Рука Клауса была холодной. Но не окончательно. Это была не та мёртвая холодность, после которой уже ничего не бывает. Это было ожидание.

Майкл закрыл глаза на секунду и прижался лбом к его руке.

— Ты же не посмел бы, — прошептал он с горькой усмешкой. — Ты слишком упрямый, чтобы уйти навсегда.

Он поднял его осторожно. Клаус был легче, чем должен был быть. Как будто часть его уже ушла вперёд. Майкл прижал его к груди, не обращая внимания на боль в спине, в ногах, в рёбрах. Всё это было неважно.

Важно было только донести.

Путь назад казался бесконечным. Лес не мешал, но и не помогал. Майкл шёл, спотыкаясь, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, но не выпускал Клауса из рук ни на мгновение.

— Ты говорил, что вернёшься, — повторял он, как заклинание. — Так что не вздумай меня выставить идиотом.

Домик показался впереди, и Майкл почувствовал странное облегчение. Как будто стены могли удержать Клауса здесь. Как будто дерево и камень были якорями для души.

Он занёс его внутрь и уложил на кровать. Осторожно. Почти бережно, как что-то хрупкое и бесконечно ценное.

Майкл сел рядом.

И тогда он позволил себе почувствовать.

Злость пришла первой. Не яркая. Тяжёлая. Направленная не на Линкольна, не на мир. На Клауса.

— Ты мог сказать, — прошептал он. — Хоть что-то.

Он сжал пальцы в кулак, потом разжал, испугавшись, что может задеть.

— Ты всегда решаешь всё сам, — продолжил он тише. — А потом удивляешься, что тебе больно.

Он посмотрел на лицо Клауса. Такое знакомое. Такое упрямое даже в неподвижности.

— Вернись, — сказал он уже без злости. — Я злюсь только потому, что ты жив.

Он провёл рукой по его волосам. Осторожно. Медленно.

Время тянулось странно. Минуты растягивались, часы сжимались. Майкл не знал, сколько прошло. Он просто сидел, не двигаясь, словно любое движение могло нарушить хрупкое равновесие между здесь и там.

Иногда ему казалось, что грудь Клауса приподнимается. Иногда — что пальцы дрогнули. Он не проверял. Он не хотел превращать надежду в измерение.

— Я подожду, — сказал он тихо. — Сколько нужно.

За окном лес жил своей обычной жизнью. Птицы возвращались. Свет менялся. Мир позволил себе двигаться дальше.

А Майкл остался.

Он держал руку Клауса в своей и чувствовал под кожей слабое, почти незаметное тепло.

И этого было достаточно, чтобы верить.