Глава 45

Паршиво. Именно таким словом я бы охарактеризовала то, как я себя чувствую. И вроде бы не произошло ничего такого, чего не было раньше, но почему-то очень гадко на душе. Воодушевилась я только тогда, когда поднявшись на отделение, по какому-то счастливому случаю, узнала, что консилиум еще идет. Мало того, в ординаторской, а не в конференц-зале.

В ординаторскую зашла с каменным лицом, мол так и должно быть, я тут важная персона, которая слегка опоздала. То ли мое уверенное поведение, то ли наглый вид, но меня даже никто не спросил и не пристыдил. Вероятнее всего, по причине явных споров.

- А я согласна с Даниилом Вячеславовичем. Вся проводимая антибиотикотерапия просто не имеет смысла. Если вы сейчас возьмете его на операцию, уважаемые кардиохирурги, - саркастически замечает начмед, чем добавляет себе в моих глазах десять баллов. - У него хотя бы появится шанс. А вот это вот все - как мертвому припарка.

- И вы туда же, Елена Николаевна. Ладно, Даниил Вячеславович у нас мыслит столь примитивно в силу молодого возраста. Ну вы-то куда? Ну возьмем мы его, а дальше что? Он помрет раньше, чем мы введем его в наркоз. Мы даже тупо операцию не начнем. У нас и так лимит посмертников превышен, а год еще не закончился. Нам и без того всю рухлядь везут, давайте добровольно добавим еще одного в список. Вы уж определитесь, то у нас показатели хуже всех, за которые вы нас как раз по голове не гладите, и тут же мы же должны кому-то там подарить псевдошанс. Давайте не будем вдаваться в эмоции. Да, жалко, да, молодой. Но давайте включим головы. Никакая больница его добровольно на операцию не возьмет. Никому не хочется портить себе показатели. Продолжайте консервативное лечение. Собственно, все. Вас здесь только двое - за оперативное лечение. И вы, Елена Николаевна, вместе с Данилом Вячеславовичемне кардиохирурги. Думаю, на этом можем закончить. Мы сейчас все оформим документально, вместе со всеми рекомендациями, хотя нового мы там ничего не напишем. Ну если кто-то хочет высказаться еще, пожалуйста, высказывайтесь.

Урод губошлепский! Мерзкий, противный, жирный рыжий хрен! Возможно, сейчас я осознаю, что я и есть та самая истеричка, от которой я мысленно шарахаюсь, но молчать становится все труднее и труднее. Мало того, что этот козел против всего, так еще и Милохина обозвал фактически примитивным тупицей. Скотина. Кажется, я издала вслух какой-то звук и только лишь взгляд Дани в мою сторону заставил меня закрыть рот. Никогда он так на меня не смотрел. И эти качки головой, мол вякнешь - прибью потом, действуют весьма отрезвляюще.

- Ну нет, вот и отлично. Мы сейчас все напишем, а так продолжайте антибиотикотерапию.

Продолжать уже мало что значащее консервативное лечение больше не пришлось. Измайлов ушел, а фактически сбежал из больницы вечером этого же дня. Ожидала ли я такого? Вряд ли. Как и то, что через два дня отец привезет его снова, только уже без сознания и не к нам в отделение, а в реанимацию. А еще через два дня он отправится туда, куда напророчил в наш последний с ним разговор, так и не приходя в сознание.

А ведь еще пять дней назад я считала, что было паршиво. Эх, как я ошибалась. Паршиво на душе именно сейчас. Тогда всего лишь легкая разминка. Ненавижу пятницу. Вот просто ненавижу. И ненависть к этому паршивому дню недели еще больше подкрепилась. Сейчас Даня доставит меня до дома, а потом поедет к родственникам. Как же все это меня бесит, черт возьми.

- А приготовь сегодня штрудель, - неожиданно произносит Даня, сворачивая совсем не в сторону моего дома. Кажется, я слюной подавилась, от осознания того, что он не везет меня домой, стало быть, и не поедет ни к какой сестрице. Вот только штрудель, блин.

- А может что-нибудь другое?

- Не. Хочу его, - чуть улыбаясь, произносит Даня, останавливаясь на светофоре.

- Я не умею его готовить. Тогда у меня дома его готовила мама вместе с Аней, а я сказала, что это я потому что... просто потому что.

- Просто потому что хотела мне сделать приятное. У тебя язык отсохнет сказать это вслух, Юля? - меняя интонацию в голосе, бросает Милохин.

- Не отсохнет.

- Какая же ты все-таки гадкая девчонка.

- Ну если я такая гадкая, что ты со мной делаешь и какого черта везешь к себе домой, тогда как тебя уже вовсю дожидается твоя сестрица? А?

- А ты как думаешь?

- А я ничего не думаю.

- И не думай, - кивает головой и устремляет взгляд на дорогу.

Вот меньше всего мне бы хотелось сейчас с ним ссориться. Умела бы я готовить этот долбаный штрудель все бы было по-другому. Ладно, в конце концов, это такая ерунда по сравнению с куда более страшными вещами. Я ведь знаю, что каким бы беззаботным Даня ни притворялся, ему плохо. Ведь понимаю это. Зачем задаю тупые вопросы и приплетаю сюда его сестру?

- Я приготовлю что-нибудь, пока ты будешь в душе. Что-нибудь вкусное. Тебе понравится. И тоже с вишней. Например, кекс.

- Кекс... звучит заманчиво.
Подумаешь, что я его тоже не умею готовить. Но ведь кекс в чашке - это вроде как легко и просто. Даже я, человек далекий от кулинарии, наслышана об этом блюде. Осталось только незаметно посмотреть рецепт.

* * *
Штрудель долбаный? Да фиг с этим штруделем, кекс в чашке - вот это по-настоящему долбаное блюдо, которое явно придумал какой-то кретин. Низ весь сгорел, а внутри полуживая масса. Все не так. Все! Открываю настежь окно, впуская свежий воздух, чтобы избавиться от запаха гари и неожиданно понимаю, что дико хочется плакать. Последний раз так хотелось, когда нашла еле живого Симбу. Но тогда грех было не поплакать, да и ребенком по сути была. А сейчас совершеннолетняя корова льет слезы из-за сгоревшего кекса. А может вовсе не из-него, а из-за того, как все сложилось. Дерьмово сложилось. Нельзя быть жалостливой. Просто нельзя. У каждого своя дорога. Всех не пережалеть. Я же понимаю это. Чего ж так противно на душе? И эти предательские слезы никак не останавливаются...

С трудом отхожу от окна, чтобы взять разрывающийся от вибрации мобильник. Не хочу брать трубку. Знаю, что звонит папа с вопросом «где я». Жуть как не хочу отвечать и оправдываться. Но на второй раз пришлось все же поднять трубку.

- Да, папа, - снова подхожу к окну, устремляя взгляд на улицу.

- Ты где?

- Я у Дани.

- Что значит у Дани? Сегодня пятница. Мне кажется, у нас был определенный уговор, когда ты ночуешь дома. Ты и так его нарушаешь, мне это не нравится. Давай домой. Живо.

- Я останусь сегодня у него. Мне так надо.

- Я сказал - домой, Юля, - по слогам проговаривает папа.

- А я сказала, что останусь у него. Если ты забыл, мне уже двадцать один год, и я вольна делать то, что считаю нужным. И если я сказала, что мне надо остаться у
Дани, значит мне так надо. Все, завтра увидимся, пап. Пока, - не дожидаясь ответа, кладу трубку и тут же чувствую, как Даня обнимает меня со спины.

- Неожиданно. Даниил номер один все же явится сейчас с дробовиком и прострелит мне яйца за то, что испортил его дочь, - шутливо произносит Даня, обдавая меня запахом алкоголя. - Я - негодяй, - продолжает шутить Милохин, целуя меня в шею.

- Не приедет. И не прострелит. Я думала ты отмокаешь в душе, а ты оказывается пил, в то время как я тебе гадила кухню.

- Уже помылся и выпил стакан вискаря. Осуждаешь?

- Нет.

- Расстреляешь?

- Нет, - разворачивает меня лицом к себе.

- Ты чего?

- Ничего. У меня кексы не получились. Ну ты, наверняка, понял, судя по этой вони.

- То есть ты плачешь из-за кексов?

- Я не плачу.

- Ах, ну да. Ну ты даешь, Юль. Пойдем, - берет меня за руку.

- Подожди. Спагетти нормальные, давай поужинаем.

- Я скоро буду состоять из одних макарон. Забыли, я не голоден, - на ходу бросает Даня и подталкивает меня на диван.

Сажусь на сиденье и Милохин располагается рядом. И при этом молчит. Долго молчит, напрягая меня бесячей тишиной.

- Мне тоже жутко жаль этого балбеса, - грустно усмехается Даня. - И отца его жалко. Его даже больше. Они в такие долги влезли, что ему даже похоронить сына не на что. Хотя я знаю - найдет. Еще и памятник поставит, когда можно будет. Надо просто об этом забыть. Не грузись. Все будет нормально.

- Это ты после бокала виски такой оптимистичный?

- От бокала я не пьянею. Я скорее реалистичный. Это же жизнь, всякое происходит, - наклоняется к столику и наливает в бокал виски. Отпивает сам и подает мне. - Глоток для дезинфекции.

Вместо глотка допиваю все. Морщусь от крепости, но допиваю. Даня усмехается и снова наливает до краев виски. Закрывает глаза, откидываясь на спинку дивана и медленно пьет алкоголь.

- Поехали вместе, - неожиданно произносит он, с грохотом ставя бокал на столик. Всего пять дней пропустишь. А если даже что-то упустишь - наверстаешь. Давай? Ну давай, - словно ребенок упрашивает Даня, а мне вдруг от этого «давай» становится необъяснимо хорошо. - Я запросто договорюсь с твоей мамой, а она уже обработает на ура твоего отца.

- Давай, - соглашаюсь я.

- Завтра поедем оформим путевки, - воодушевленно произносит Милохин и ложится на диван, положив голову мне на ноги.

Запускаю руку в Данины волосы и начинаю медленно его гладить.

- Тунис?

- Там, кажется, медузы сейчас.

- Египет?

- Жарко, - смеясь, выдаю я.

- Турция?

- Давай, - соглашаюсь я, переходя пальцами на Данино лицо. Глажу его и чувствую, что еще немного и он заснет.

- К вопросу зачем ты мне такая гадкая, да еще и у меня дома, - хрипло произносит шанс, открыв глаза. - В отличие от тебя, у меня язык не отсохнет сказать вслух, что и так очевидно. Просто потому что люблю тебя, - сказать, что неожиданно - ничего не сказать. Хотя... я вообще не могу ничего сказать. Молча продолжаю его гладить, пока он не перехватывает мою руку. - Ничего не хочешь мне сказать? - тихо, но совсем не зло произнес Даня.

- Да нет... наверное, - наитупейший ответ, после которого Милохин, как ни странно, не злится, а смеется.

- Ты неисправима...