часть 1.

Дмитрий Валерьевич Ташонский держал паузу, пока ноутбук записывал очередной абзац протокола. В комнате висел запах дешёвой химической чистки и сырости, свет потолочных ламп давил на глаза, экран холодно отбрасывал буквы на его лицо. Он вел допрос обстоятельно, без эмоций.
— Для протокола повторите, — сказал он. — Вы утверждаете, что во время выгула собаки обнаружили предмет, оказавшийся тремя человеческими телами. Два тела были без признаков жизни. Правильно?
Филипп Романович с трудом собрал слова. Его руки дрожали. Он назвал место, время, то, что видел: одна девушка дышала слабо, другие — не подавали признаков жизни. Он описал звук собачьего лающего голоса, внезапную реакцию животного, ту сцену, которую не мог забыть.
Ташонский фиксировал детали и тут же мысленно распределял процессуальные шаги. Дело требовало немедленного объявления как особо тяжкого преступления и передачи материалов в соответствующий следственный отдел. Необходимо было обеспечить сохранность места обнаружения, полный пакет вещественных доказательств, оформление протоколов осмотра, проведение первичных следственных действий под контролем старшего следователя. Риск ошибок в цепочке хранения и в первых показаниях был критичен: от этого зависела возможность качественной судебно-медицинской экспертизы, отнесение дела к компетенции регионального следственного управления и возможная координация с федеральными органами.
Ташонский задавал уточняющие вопросы о моментах обнаружения, о поведении свидетеля, о первичных признаках на телах. В его голосе не было сострадания. Он требовал фактов. В комнате выросла тяжесть. Филипп повторял, лицо бледнело, слова рвались. На столе бормотал принтер: один за другим шли листы протокола.

В реанимации всё шло по списку: команда, инструменты, режимы. Девушка поступила с признаками удушения, закрытой черепно мозговой травмой и множественными ушибами. На шее — следы сдавления, на руках — частицы земли и волокна, не совпадающие с её одеждой. Мониторы коммуницировали словами датчиков, медики говорили коротко, без объяснений.
Интубация, вливания, корректировка внутричерепного давления, операция — все это длилось ночи и часы. Аппараты сигналили, кто то отдавал распоряжения во весь голос, кто то принимал решения, на которые потом рассчитывали следователи. Анализы брали по протоколу, каждую пробирку маркировали, фиксировали время. Лаборатория получила образцы: кровь, смывы с тела, подногтевые содержимые. Всё это позже станет ключом или мусором — в зависимости от корректности взятия и хранения.
Когда она очнулась, первая фраза была короткой и потерянной: «Где я?» Память была разорвана. Психолог зафиксировал ступор, признаки посттравматического расстройства. Она ничего не помнила — ни лиц, ни слов, ни того, что привело к нападению. Это облегчало её переживание, но осложняло работу следствия: у потерпевшей не было рассказа, который мог бы связать биологию доказательств с конкретным человеком.
Врачи предоставили следствию таблицы, снимки, заключения: у погибших — переломы черепа и множественные травмы, на одной — след от колото резаного орудия; у выжившей — асфиксия, ушибы и внутричерепные гематомы. Экспертиза указывала на насилие, причинённое с силой и методичностью. В этом случае медицина и право шли рядом: без точных записей операции и правильного оформления протоколов доказательств юридическая ценность найденных биоматериалов могла быть сведена на нет.

Ташонский через несколько дней пришёл к врачам. Рядом с ним был Константин Анатольевич Хенкин, его взгляд оценивал обстановку с точки зрения оперативной работы. Ташонский запросил копии КТ снимков, журналы операционной, расписания смен, карты приёма пациентов, протоколы взятий биоматериалов. Судмедэксперты дали то, что имелось: сочетанные травмы, характер нанесённых повреждений, порядок смерти и примерные временные рамки.
Юридическая картина начала собираться по пунктам: регистрация в ЕРДР, квалификация действий по статьям об умышленном причинении тяжкого вреда здоровью и убийстве, возможная переквалификация в группу преступлений с отягчающими обстоятельствами, если подтвердится умысел и жестокость. Появились оперативные задачи: запросы в базу данных мобильных операторов, анализ записей с уличных камер, инициирование выдачи санкций на обыски и выемки у лиц из кругов контактов жертв. Ташонский ясно дал понять — без координации с региональным следственным управлением и прокуратурой шансы довести дело до суда минимальны. Если следователи усмотрят признаки серийного характера, дело перейдёт под контроль центральных структур — и тогда добавятся ещё более жёсткие протоколы и контроль.
Они подошли к палате, где лежала выжившая девушка. Её взгляд был пуст, в нем не было ни узнавания, ни страха, ни даже любопытства. Она не помнила ничего. Ташонский задал несколько вопросов, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но в ответ получил лишь бессмысленный лепет и отстранённое молчание. Хенкин молча наблюдал, его лицо оставалось непроницаемым.
После короткого, безрезультатного диалога Ташонский отвёл Хенкина в сторону. Его голос был тихим, но в нем прозвучала решимость, не оставляющая места для возражений.
— Константин Анатольевич, — произнес Ташонский, — когда она придёт в себя окончательно, когда сможет ходить и более-менее ориентироваться, я прошу вас забрать её к себе.
Хенкин вопросительно поднял бровь.
— Зачем?
— Маньяк, который это сделал, не должен узнать, что она выжила. Никто не должен знать. Мы не можем рисковать. Её амнезия — это одновременно и проклятие, и благословение. Она не может дать нам информацию, но и не может быть целью для завершения начатого. Пока мы не найдём этого ублюдка, она должна исчезнуть. И вы — единственный, кому я могу доверить это. Ваше местоположение, ваши связи... это обеспечит ей максимальную безопасность.
Хенкин кивнул. В его глазах мелькнула тень понимания всей тяжести ситуации. Это был не просто приказ, это было признание крайней необходимости, выход за рамки обычных процедур ради спасения жизни. Он знал, что это решение может иметь серьёзные последствия для него самого, но в данный момент это было единственным верным шагом.

Комната напоминала заброшенный уголок, где время остановилось, а воздух был пропитан затхлостью. Лампа на потолке едва освещала пространство, бросая неуверенные тени на обои, которые отставали от стен. На столе беспорядочно лежали пачки фотографий и блокнот с неразборчивыми пометками. Атмосфера была тяжёлой, и напряжение в разговоре витало в воздухе.
— Блять, ты меня слышишь? — Борис толкнул Кислова в бок с такой силой, что тот чуть не выронил сигарету. Челюсть Бориса была сжата до предела, плечи приподняты, а рука тянулась к собеседнику сама собой; голос его звучал резко и без капли шутки. — Что такого, что со мной будет жить какая то девица?
Мел сидел в кресле неподвижный, лицо его сохраняло спокойствие, но в глазах читалась тревога; он смотрел в одну точку комнаты, губы плотно сжаты. Он слушал молча, лишь изредка напрягая мышцы лица, фиксируя каждое слово против своей воли.
Киса сначала не принял всерьёз услышанное. Он ухмыльнулся, потом засмеялся, и смех его перешёл в шутки — резкие, едкие, иногда смешные, иногда пустые. Он подкалывал Хэнка, придумывал реплики, легко перекручивал ситуацию в фарс, и в компании это выглядело как способ унять напряжение. Смех Кисы растянул молчание, наполнил комнату короткими вспышками лёгкости, но в его голосе проглядывали нервы; время от времени шутки теряли остроту и превращались в попытку заполнить пустоты.
— Ты не понимаешь, — сказал Кислов и остановился, заглянув в лицо Мелу. Мел переставлял ногу и тер ладонь по носу, но его интерес не ослабевал. — Если мы поможем ей вернуть память, нам же это зачтут. Почтет и все такое, по телеку будут нас показывать.
Гена сдержанно посмотрел на него. Его руки были сложены на коленях так плотно, что пальцы побелели от напряжения. Голос его был ровным и без эмоций, но в нём сквозила твердость.
— Вы серьезно? — произнес он коротко, переводя взгляд с Бориса на Кислова. — Почему она должна жить у вас?
Борис отставил локоть на спинку стула. Взгляд его на мгновение опустился на пол, затем поднялся; губы сжались так сильно, что между ними появилась белая линия.
— Отец считает, — он подбирал слова, щурясь, — что за ней охота. Маньяк ходит.
Кислов замер, он открыл рот, пытаясь подобрать следующий аргумент. Слова шли неровным потоком, чередуясь с паузами, в которых каждый считывал настроение другого. Он говорил о возможностях, о рисках и о том, что эта история может принести им популярность.
Мел слушал особенно внимательно. Его вопросы были деликатными и точными; ему хотелось понять, что с девушкой случилось, какие у неё симптомы, какие следы памяти остались. Он собирал детали, не позволяя моторике эмоций затмить факты. Гена тоже проявил интерес — его вопросы направляли разговор в сторону ответственности и проверяемых источников. Оба остались на стороне любопытства и долга.