10 глава (Изабелла)
3 года назад
Роману 19 лет , Изабелле 17 лет
Кажется, Роман меня похищает. Даже если бы это было не «кажется», а «точно», я, вероятно, не стала бы сопротивляться так сильно, как следовало бы.
Понятия не имею, куда мы едем. Я не могу спросить его об этом, потому что мы на мотоцикле. Мне даже не нужно смотреть на приборную панель, я знаю, что последние три часа мы едем на неразрешенной скорости. У меня болит задница, замерзли руки и ноет спина от того, что я изо всех сил держусь за Микки.
Мы проезжаем ряд проселочных дорог и лесных массивов, пару раз я чуть не падаю.
Если это похищение, я буду бороться за две вещи, которые удерживают меня на плаву: выпускной в школе и Джереми. Потому что, возможно, на меня снизойдет озарение относительно того, чем я хочу заниматься в своей жизни, как только я выйду на сцену и получу аттестат в свои руки.
Ни за что на свете я не оставлю Джереми с этими ужасными людьми. Если бы я могла, я бы забрала его и растила сама, но какая у него тогда будет жизнь? В лучшем случае, мне удастся убедить опеку переселить Джереми в более-менее приличный дом.
Я вздыхаю с облегчением, когда мы, наконец, сбавляем скорость, но потом опять стону, когда он сворачивает на извилистую подъездную дорожку, проезжая через сломанные заросшие ржавые ворота. Даже землю не видно под всеми этими сорняками и опавшими листьями.
Гравий хрустит под колесами, и я едва сдерживаю рвотный позыв.
Там, наверное, есть даже останки животных.
Фу.
Может быть, он не похищает меня, а сразу решил убить. Я не удивлюсь, если потом он решит покончить с собой.
Хотя, задержится еще как минимум на один день из-за Михаила и Максима.
Микки попытается отомстить за меня.
Или, может быть, это его оправдание, чтобы побить кого-нибудь. Хотя, зачем ему использовать меня в качестве оправдания? Если ему захочется, он просто сделает это.
Я сжимаю его талию все крепче, пока мотоцикл объезжает кочки и жуткие кусты. Я молю бога, чтобы нам на пути не попались мертвые животные. Это испортит мне настроение еще больше, чем близнецы.
Наконец мы останавливаемся перед покосившимся старым домом, который выглядит так, словно в нем много лет никто не жил. Микки заглушает двигатель и, не теряя времени, спрыгивает с байка, снимает шлем и улыбается мне, как ребенок, который с гордостью показывает свой рисунок родителям.
Я нерешительно отстегиваю шлем и спрыгиваю с байка, с глухим стуком приземляясь на землю. Мышцы бедер протестуют, и я откидываю руку назад, чтобы сохранить равновесие. Микки выглядит довольным моими страданиями. Хватает же наглости.
— Нравится? — спрашивает он таким же тоном, каким Джереми делает вид, что ищет одобрения, но на самом деле просто напрашивается на комплименты, потому что это приятно. Хотя, это слово не ассоциируется с домом ужасов передо мной.
Крыльцо покрыто паутиной, а в трещинах сломанных деревянных балок, заплесневелых и серых от небрежения, прячется темнота. На окнах прибиты рейки, отчего помещение выглядит еще более жутким.
Не удивлюсь, если здесь кого-то убивали. Если начать копать, то я наверняка найду несколько тел, о которых не знает шериф.
Как, черт возьми, Микки нашел это место?
А еще лучше, что мы здесь делаем?
— Я знаю, о чем ты думаешь, — он подходит ко мне и кладет руку на плечо, как будто он первоклассный агент по недвижимости. — Ух ты, Микки, это потрясающе! Я не могу поверить, ты такой романтичный, — подражая моему голосу, он прикладывает руку к сердцу. — Спасибо, что три часа вез меня неизвестно куда, ты просто супер!
Я смотрю на его глупо самодовольное лицо. Кажется, это только подбадривает его.
Он касается моей щеки и говорит:
— Что ж, моя милая Белла, на это я отвечаю, что всегда рад помочь. Все, что угодно, ради тебя.
— Ага. Ты хочешь меня убить? — бормочу я то ли от неловкости, то ли от нетерпения.
Он щиплет меня за щеку, а я сердито смотрю на него и отталкиваю его руку.
— Моя жестокая принцесса, — посмеиваясь и переплетая наши пальцы, он тянет меня за собой. — Но нет, пока что.
— Это не успокаивает, — хмурюсь я.
Подмигнув, он достает сумку из багажника своего байка и тащит меня за дом в еще более жуткий на вид сарай. А если он убьет не меня, а кого-то другого?
Боже, а если у него там заложники?
— Не волнуйся, я тебя защищу, — напевает Микки, и я легонько ударяю его в грудь. Со стороны это выглядит игриво, но мое быстро учащающееся сердцебиение говорит о другом.
— Что мы здесь делаем, Роман? — я напрягаюсь, ожидая очередного уклончивого ответа. У него это хорошо получается.
— Не называй меня так, — его взгляд темнеет, и япочти жалею, что вообще что-то сказала. Но я имею право знать, что мы делаем в заброшенном доме, направляясь к жуткому сараю, когда солнце вот-вот сядет. Буду называть, как хочу. — Наберись терпения.
Почувствовав мое волнение, он останавливается и смотрит мне в лицо. Как раз в тот момент, когда я думаю, что он успокоит мои тревоги и даст ответы, которых я так отчаянно хочу, он все усугубляет. Не знаю, чего я ожидала, но точно не черную ленту, которую он вытаскивает из кармана и обвязывает вокруг моей головы, чтобы прикрыть глаза.
Мир вокруг погружается во тьму, и адреналин подскакивает до предела, отчего я остро чувствую каждую ниточку ткани, касающуюся моей кожи.
— Не надо, — предупреждает он, когда мои руки тянутся к лицу.
— Какого черта, Микки! Я ничего не вижу, — он должен терроризировать всех, кроме меня.
— Так и нужно.
Я ворчу себе под нос, но сдерживаю улыбку. На этот раз, когда я дотрагиваюсь до ткани, на моем запястье сжимается стальная хватка. Роман притягивает меня к своей твердой груди.
Я ничего не вижу, но все остальные мои чувства обострены. Я чувствую каждое его дыхание, овевающее мое лицо, тяжелые удары его сердца под моими руками и прохладный ночной воздух, ласкающий шею.
По коже пробегают мурашки, и я вздрагиваю, когда губы Микки слегка касаются моего уха.
— Ты будешь хорошей девочкой и пойдешь спокойно, или мне придется нести тебя на руках? — угрожающе говорит он, но в то же время надеется на последнее.
— Сначала скажи, куда мы идем.
Он отстраняется, его грудь под моими руками вибрирует от беззвучного смеха.
— В сарай. Очевидно. Не усложняй.
— Не усложнять? — я почти кричу. — Ты затащил меня, извини за выражение, в самую гущу дерьма, а потом завязал глаза и приглашаешь в какой-то темный сарай?
Он толкает меня локтем в бок.
— Я когда-нибудь тебя подставлял?
Я вскидываю руки.
— Да. Много раз.
— Например, когда? — он говорит это так, словно я обвиняю его в государственной измене.
А еще говорят, что девушки драматичны.
— Давай вспомним. Как насчет того случая, когда ты захотел исследовать озеро, а там оказалась наземная мина? — я упираю руки в бока.
— Она не сработала, — возражает он.
Я фыркаю.
— Или, когда ты повел меня посмотреть «прикольные картины», а потом нам пришлось убегать от копов, потому что тебя поймали за воровством?
— Ну а что, прикольно же было, — я представляю, как он вздергивает подбородок, ухмыляясь.
— А как насчет того случая, когда ты накормил меня недоваренной курицей, и я неделю валялась с пищевым отравлением? — многозначительно спрашиваю я.
Он молчит одну секунду, затем вторую.
— Ты же не померла?
Я изумленно фыркаю.— У меня было такое обезвоживание из-за рвоты, что я подумала, будто увидела бога.
— Нет, ты видела меня. И я извинился, — его голос становится тише, и я чувствую в нем нотки вины.
Я прикусываю щеку изнутри, потому что это был удар ниже пояса. Он не отходил от меня ни на шаг, держал волосы, когда меня рвало, чистил зубы, когда у меня не было сил, а потом относил меня обратно в постель.
— Теперь ты, мастер-шеф, взял меня в заложники, — говорю я в шутку.
Через неделю после того случая, он начал использовать всякие разные кулинарные термины, такие как «тушение» и «пассерование». Микки отказывается это признавать, но у меня есть подозрение, что он начал смотреть кулинарные шоу. Он ни за что не смог бы перейти от сырой курицы к приготовлению домашних эмпанадас без какой-либо помощи. Между нами повисает пауза.
— И все же ты не попыталась снять повязку с глаз.
Я переключаюсь в режим защиты и выворачиваю руки из его хватки, точно так, как он меня учил.
— Прекрати. Это не было разрешением, — огрызается он, затем понижает голос и говорит: — Но молодец. Хорошая техника.
Я краснею от похвалы. Пожалуйста, Изабелла, сдерживайся.
— Пойдешь или понести?
У меня перехватывает дыхание.
— Скажи мне, что…
— Один.
— Микки, серьезно, я…
— Два.
— Почему ты не скажешь… — слова заканчиваются воплем, когда он обхватывает мои колени и поднимает. Как это всегда бывает, тело предает меня, и, не раздумывая, я обвиваю руками его шею. — Нет!
Он хихикает.
— Слишком поздно. Теперь ты в моей власти.
Я растворяюсь в его объятиях. Несмотря на то, что нас разделяют слои одежды, мы словно кожа к коже. Я вся горю, и единственный человек, который может меня потушить, — тот же, что и поджег. Но это опасная игра. Я не должна расслабляться.
— Отпусти меня сейчас же, Роман Ривьера.
Клянусь, я слышу, как он рычит.
— Мне тебе еще и рот заклеить?
Я поджимаю губы.
Нет… он же не станет, да? Конечно, нет…
— Хорошая девочка, — размышляет он.
Я могла бы сказать кое-что еще. Может быть, что-то язвительное, но правда не хочу выяснять, есть ли у него с собой скотч.
Такой сценарий похищения был бы уже чересчур.
Или нет?
Ладно, да.
Ритмичный топот его ног по земле и мягкое покачивание от движений убаюкивают. Признаюсь, я разочаровываюсь, когда он опускает меня. Приходится разжать пальцы, чтобы отпустить его шею, и мне уже не хватает его тепла. Я не так уж тепло одета, куртка не спасает от осеннего холода.
— Стой, — приказывает он. Я поднимаю руки к повязке на глазах, но он отталкивает их. — Нельзя.—Я тебе не собака, — злюсь я.
— Угу, — мычит он.
Я ворчу себе под нос и скрещиваю руки на груди, чтобы сохранить тепло, пока в нескольких футах справа от меня раздается грохот.
Надеюсь, там не труп.
Надеюсь, там не труп.
Надеюсь, там не труп.
На следующем вдохе низкий хрип вырывается из моих легких, и я замираю.
Ох…
Черт.…
Лучше бы Микки этого не слышал.
Я сглатываю и тихонько прочищаю горло, хотя знаю, что это никак не устранит хрипы. Все равно попробовать стоит. Если он услышит, то будет в ярости. Я не только забыла взять с собой ингалятор, но и не принимала его примерно три дня. Так получилось, что именно в этот период у меня начинается астма, если ее не лечить.
Конечно, Микки это знает.
Он знает обо мне все, что только можно.
Я вздрагиваю, когда его пальцы обхватывают мой локоть. Погрузившись в панику, даже не слышала, как он подошел.
— После тебя, принцесса.
Я нерешительно переступаю с ноги на ногу, стараясь дышать коротко, чтобы он не услышал хрипы. Боль в легких усиливается, я пытаюсь сопротивляться желанию откашляться.
Микки ведет меня еще несколько шагов вперед, потом останавливается и поворачивает мое тело, как ему удобно. Здесь тише, звук насекомых приглушен. Я дергаю носом, пытаюсь найти какой-нибудь ответ о нашем местонахождении по одному только запаху, но улавливаю только запах Микки, свежей земли и стойкий аромат сена.
Он не торопится развязывать ткань у меня на голове, а я, даже не задумываясь, задерживаю дыхание, слишком боясь дышать, когда он так близко.
Мои легкие уже ноют от боли. Такое ощущение, что они наполнены колючими ползающими насекомыми, которые хотят выползти наружу.
Хочется залезть внутрь себя и почесать легкие.
Я пару раз моргаю от внезапной вспышки света. Затем моргаю еще раз, чтобы убедиться в увиденном.
Делаю шаг вперед.
И еще один. Медленно верчусь по кругу, чтобы осмотреться. Гирлянды мерцают, обвитые вокруг колонн и свисающие с балки на балку. Подушки сложены поверх толстого шерстяного одеяла, расстеленного на бетонном полу. Рядом стоят коробки с одеялами и подушками, а также все мои любимые закуски. Я поворачиваюсь и замечаю белую простыню, висящую на стене, и проектор чуть подальше.
Откуда-то доносится тихое жужжание — полагаю, генератора. Видимо, чтобы работал свет, если в заброшенном доме ужасов нет электричества.
Как он доставил все это сюда на своем байке?
Наверное, он провел здесь несколько часов, все раскладывая и устанавливая. На стенах нет паутины, и не видно ни единой веточки сена.
Я забываю, что мне трудно дышать, когда оглядываюсь по сторонам. Никто никогда раньше не делал для меня ничего подобного. Оборачиваюсь и вижу Микки, прислонившегося к двери, засунув руки в карманы.
— Это так красиво, — выдыхаю я.Он пожимает плечами со своей типичной самоуверенностью.
— Знаю.
Ему не нужно было делать все это для меня. Это выходит за рамки моих самых смелых мечтаний. Я этого не заслужила.
— Ты сделал это ради меня?
Он отходит от двери, и мое сердце учащается, когда он сокращает расстояние. Я стараюсь дышать реже, чтобы не хрипеть. Хочу обнять и прижаться к его пухлым губам, чтобы он знал, как сильно я ценю это.
Чтобы он знал, что я вижу его — всего его, — даже когда никто другой не видит.
Я встречаю его напряженный взгляд, когда он смотрит на меня сверху вниз, выглядя совершенно потерянным.
— Когда ты уже поймешь, что я все сделаю для тебя?
Я приоткрываю губы, подавляя кашель.
— Не могу поверить. Сколько денег потратил? Сколько времени это заняло? Когда ты это сделал?
Он наклоняется вперед и понижает голос, как будто рассказывает мне секрет.
— Я бог.
— Ты делаешь все противоположное тому, о чем люди молятся.
— А кому ты молишься?
Я в замешательстве прищуриваюсь.
— Я не молюсь.
— Ты встанешь передо мной на колени, если я попрошу. Будешь молиться мне, принцесса?
Я задыхаюсь при вдохе, и твари, ползающие в моих легких, выбегают наружу. Сначала из горла вырывается хрип. На втором я горблюсь, хватая ртом воздух, но вместо этого начинаю кашлять.
Каждый кашель болезненнее предыдущего, желудок сжимается, как будто меня вот-вот вырвет. Слезы щиплют глаза, и все вокруг становится холодным, но в то же время обжигающим.
Я пытаюсь замедлить дыхание, пытаясь выпрямиться, но не могу. Зрение рябит, и я не замечаю ничего перед собой, пока мне что-то не запихивают в рот. Мозг кое-как улавливает происходящее, я обхватываю ингалятор губами и вдыхаю.
Затяжка лекарства не достигает легких с первой попытки, но, к счастью, все получается со второй. Я пробую в третий раз для пущей убедительности.
Лежу, свернувшись калачиком на полу, сосредотачиваясь на дыхании, а Микки лежит позади меня.
Делаю один вдох, затем второй.
Или, лучше будет сказать: «пытаюсь не задохнутся».
С течением секунд становится легче, Микки гладит мою спину круговыми движениями. Но его прикосновения никак не унимают боль в моих ребрах или в горле.
Я кладу голову на его плечо, он двигается, обвивая руки вокруг моей талии, раскачивая нас из стороны в сторону, бормоча что-то неразборчивое.
Проходят минуты, мое дыхание выравнивается, и кислород медленно просачивается обратно. Но я не хочу, чтобы хрипы прекращались, лишь бы избежать расспросов Микки.
— Где твой ингалятор?
Тишина. Он знает ответ, а у меня нет сил придумывать замысловатое оправдание, почему лекарства нет в моем кармане или сумке, как должно быть.— Где твой ингалятор, Изабелла? — на этот раз его голос звучит грубее, и мое уставшее тело напрягается.
— Д…
— Надеюсь, ты не скажешь «дома», — предупреждает он, и его руки перестают успокаивать меня, как несколько минут назад. — Господи Иисусе, Белла. Ты не можешь все время забывать его.
Я отодвигаюсь, чтобы мы смотрели друг на друга, но мое внимание приковано к своим рукам.
— Я в порядке. Ничего страшного.
Слышу его резкий вдох, и потом он кричит:
— Ты не понимаешь, насколько это серьезно? А если у тебя случится приступ астмы, и меня не будет рядом, а? — Роман придвигается ближе. — А если ни у кого вокруг не будет ингалятора? Что тогда? Ты же можешь умереть.
Мы говорили об этом так много раз, чем я даже не сосчитаю, но он никогда прямо не произносил этих слов. Он всегда обходил тему смерти, чтобы не расстраивать меня. Я больше не могу притворяться невинной. Я не могу говорить, что забыла «случайно».
Микки купил мне не один ингалятор. Подарил для него чертов футляр, чтобы я таскала его в сумке. Он даже пишет мне на телефон напоминалки принять лекарство. Я просто… не принимаю. Понятия не имею почему. Может быть, для некоторого подобия контроля?
Мои глаза начинают слезиться. Я не пытаюсь специально создавать проблемы. Я хочу иметь возможность дышать. Жить. Клянусь, что хочу.
Наверное.
— Прости, — шепчу я.
Боже, я такая жалкая. Так вот что будет? Мне до конца жизни будет нужна нянька? Я никуда не смогу пойти без Микки, и случайно себя угроблю, потому что не могу делать элементарные вещи, например, дышать? Зачем ему меня хотеть? Зачем ему это? Он пытается помочь мне, а я не в состоянии сделать это сама.
Он бросается ко мне, ладонями обхватывая лицо.
— Нет, эй. Нет, прости меня. Дыши. Прости. Я не хотел тебя расстраивать, просто… я… — он закрывает глаза и делает глубокий вдох. Когда открывает их, они наполнены чувством вины, горя и страха. — Я не могу потерять тебя. Я же говорил, ты — первое, о чем я думаю, когда просыпаюсь, и последнее, когда засыпаю? Это правда. Ты всегда в моих мыслях. Постоянно. Не проходит и минуты, чтобы я не задавался вопросом, что ты делаешь, все ли с тобой в порядке, думала ли ты обо мне так же часто, как я о тебе. Если ты… — Микки снова зажмуривает глаза, как будто эти слова причиняют ему физическую боль. — Мне нужно, чтобы ты заботилась о себе. Носи с собой ингалятор. Прости, что повысил голос. Я злюсь, потому что волнуюсь.
Шмыгая носом, я качаю головой.
— Не извиняйся. Это не твоя вина. Ты прав. Это глупо, безрассудно, тупо, и…
— Нет, — его голос суров, он наклоняется, чтобы быть на уровне моих глаз. — Послушай, Белла, и послушай меня хорошенько. Не извиняйся. Не плачь и не унижай саму себя. Знаешь почему? Потому что ты умная, храбрая, красивая, добрая и чертовски идеальная, а я тебя ни капельки не заслуживаю. Я хочу, чтобы ты увидела все эти качества в себе.
Мое тело кажется слишком тяжелым. Слишком тесным.
Сколько раз он в буквальном смысле спасал меня? Он всегда тянет меня назад, когда мы переходим улицу, носит мой ингалятор, куда бы мы ни пошли, избивает хулиганов, которые меня обидели. Я даже не могу сосчитать, сколько раз он звонил врачу вместо меня, отвозил на прием, сам забирал рецепт и приносил лекарства.
Он проводит большим пальцем по моей щеке, вытирая скатившуюся слезу. Склоняясь навстречу его прикосновениям, я наслаждаюсь ощущением его
грубых рук.
В конце концов, я ему надоем. Вопрос только в том, когда. Он опускает голову, прижимаясь своим лбом к моему.
— Ты не должна принимать лекарства, завтракать или обедать ради меня или Джереми; ты должна делать это ради себя. Поняла?
Я могу лишь кивнуть. Несправедливо ожидать, что Роман возьмет на себя роль сиделки. И нельзя полагаться на то, что он всегда меня накормит, даст лекарства и профинансирует, пока я разбираюсь в своих тревожных мыслях. Я подрабатываю только в магазине Грега несколько часов в неделю, но обычно он забирает мою зарплату.
Мне нужно взять жизнь в свои руки и перестать винить во всем разбитое сердце. У меня никогда не будет матери или отца. Я знаю это давно, но нужно наконец принять.
Микки проводит рукой по моему лицу, и я вздрагиваю, когда он случайно надавливает на синяк.
Его губы снова кривятся в гримасе.
— Что эти говнюки тебе сказали?
По крайней мере, мы больше не говорим о моей астме, но эта тема не намного лучше.
Я отстраняюсь от его объятий, вытирая лицо рукавом.
— Забудь, Роман, — стараюсь, чтобы мой голос звучал не так устало, как я себя чувствую, но знаю, что он видит мою фальшивую решимость насквозь. — Я не хочу говорить об этом, потому что это испортит нашу ночь, а ты приложил столько усилий ради меня.
— Скажи мне.
— Нет.
Я вызывающе поднимаю голову. Мы играли в эту игру сегодня днем, и я проиграла. Справедливости ради, я могу напускать на себя столько бравады, сколько захочу, но Роман хуже собаки с костью. Он не остановится, пока не найдет всю тушу целиком.
Он прищуривает глаза.
— Скажи мне.
— Это глупые шутки. Ничего нового, — пытаюсь притвориться равнодушной, но я очень обеспокоена.
— Мне насрать. Они довели тебя до слез — они причинили тебе боль. Им повезло, что они еще не сдохли.
— Не надо, ладно? Сегодня мой день рождения, Микки. Разве ты не должен делать то, что я говорю?
Он откидывается назад и смотрит на меня так, словно я сказала что-то нелепое.
— Я делаю все, что ты попросишь, каждый день. Мне не нужны праздники для этого.
Я вздыхаю. Никакой победы мне не видать в этом споре.
— И сейчас я прошу тебя забыть об этом.
— Забыть? — он хмурит брови, и холодный воздух вокруг нас становится ядовитым. — Они оставили синяк на твоем лице, Изабелла.
Как будто только сейчас осознав реальность, начинаю ощущать боль. Я съеживаюсь из-за того, что он произносит мое полное имя таким тоном. Таким очень, очень злым, взбешенным тоном.
Ничего хорошего из этого не выйдет.
— На самом деле они не виноваты, — я пытаюсь защитить близнецов, но в тот момент, когда вижу, как искажается лицо Микки, понимаю, что только сделала хуже. — Один держал меня за волосы, а когда отпустил, я упала на бетон.
Мне следовало сразу заткнуться.
Он некоторое время ничего не говорит.
О нет.
Атмосфера сгущается.
Он сжимает челюсть.
— Они пожалеют, что не подохли сразу, Белла. Я сделаю это для тебя.
— Микки, не нужно, — пытаюсь я успокоить. — Они просто глупые дети, у которых, наверное, дома все плохо, и они не знают, как нормально вести себя. С ними нужно поговорить, а не избивать.
Им нужен психотерапевт, которого не хватает в нашей школе. Его вызывают только тогда, когда появляются проблемы. Например, те, которые устраивал Микки. И к тому времени было уже слишком поздно что-либо предпринимать.
Если честно, мне плевать, что будет с близнецами. Так что я не знаю, почему так стараюсь защитить их.
Может быть, не хочу, чтобы становилось еще хуже, или, может быть, просто пытаюсь уберечь себя от угрызений совести.
Может быть, это потому, что так поступила бы Кэсси. Другая на моем месте тоже умоляла бы его не причинять им вреда. Может, я отговариваю его, потому что должна.
Медленно, чтобы не оставить сомнений, Микки говорит:
— Я не прошу разрешения, а потом не собираюсь просить у тебя прощения.
Я вздыхаю, сдаваясь.
— Просто… не сегодня.
— Не сегодня, — соглашается он.
— Сегодня вечером только ты и я, верно? — спрашиваю. — Ни Михаила, ни Максима, — никаких разговоров о моем здоровье. — Только мы с тобой, и вкусняшки, которые ты принес, потому что я умираю с голоду.
Он внимательно смотрит на меня мгновение, потом невесело усмехается.
— Хорошо.
— Отлично, — я нацепляю свою самую жизнерадостную улыбку и игнорирую боль в легких.
Притворяйся, пока не получится, да?
Или, по крайней мере, лги себе до тех пор, пока не начнешь верить в собственные иллюзии до такой степени, что они вольются в твою жизнь.
Он не подает виду, что не купился на мою фальшь, роясь в сумке, которую принес с собой, и потом в коробке. Я все еще не могу поверить, что он сделал нечто подобное. Этим он занимался по ночам? Пугающее осознание поражает и оседает где-то глубоко внутри.
Я так много о нем не знаю.
Он не смог бы найти это место сам. И он никогда не говорил о других людях, только жаловался на клиентов с работы. Что он скрывает от меня? Неужели я провела все эти годы, думая, что знаю все о нем, но это была ложь?
Я не отрываю от него взгляд, пока он раскладывает еду: булочки, жареную курицу, салат, чипсы и фрукты. Это такой контраст; он организовал милый пикник в жутком сарае и каким-то образом сделал все романтичным.
Как только вся еда оказывается на одеяле, он достает маленькую черную коробочку, которую ставит прямо передо мной.
— Что это? — нерешительно спрашиваю я, беря в руки бархатную шкатулку для украшений.
— Открой.
Я бросаю на него последний взгляд, прежде чем открыть крышку. Застываю на месте. В третий раз за день слезы текут по моим щекам. Давно я так много не плакала.
Но сейчас все по-другому.
Сейчас слезы не щиплют. Они не от боли.
Мои губы растягиваются в улыбке.
— Микки — это все, что я могу сказать.
Этот человек заслуживает целого мира, и я хотела бы его ему подарить.
Сережки похожи на те, которые мама подарила мне на пятый день рождения и которые я потеряла, когда мне было восемь. Маленькие серебряные заклепки с Микки Маусом. Я плакала неделями, когда потеряла их. От мамы у меня остались только две вещи: серьги и игрушка.
Микки смотрит на меня с выражением, которое я даже не смогу описать.
— Как? — выдыхаю я.
— Я попросил изготовить.
В его голосе нет эмоций, но я вижу по глазам, что он борется с какими-то демонами внутри, постукивая ногой. Я хочу знать, о чем он думает. Обычно он выглядит довольным собой или даже взволнованным, когда дарит мне подарок на день рождения. Он никогда не бывает таким сдержанным, как сейчас.
Я, наконец, осознаю, что он сказал.
— Ты… ты помнишь, как они выглядели?
Он кивает один раз.
— Никогда не забуду.
Мы долго смотрим друг на друга, прежде чем я решаю нарушить молчание.— Спасибо, Роман. Мне очень нравится. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.
Я заменяю свои серьги на новые. Они серебряные, тяжелее, чем те, что были на мне изначально. Не могу представить, во сколько ему это обошлось.
— Кино или музыка? — он не смотрит на меня, когда спрашивает, сосредоточившись на укладывании овощей и курицы в булочку.
От его тона у меня неприятно сжимается желудок. Я сглатываю и убираю коробочку в карман. Я сделала что-то не так? Сказала не те слова?
— Тру-крайм подкаст, — шучу я, пытаясь заставить его почувствовать хотя бы каплю моего восторга.
Это ужасная шутка, потому что никому из нас они не нравятся, но трюк срабатывает, потому что уголки его губ приподнимаются.
— Хочешь таким образом подкинуть мне идей для расправы над близнецами.
— Ты прав. Кино, — я заставляю себя улыбнуться, хотя в воздухе все еще ощущается напряжение.
— Как пожелает моя леди.
Я закатываю глаза, и он подмигивает.
Сегодня много дерьма произошло, и если случится еще что-то плохое, я не выдержу.
Мы оба заняты своими делами, он настраивает проектор, а я беру на себя приготовление сэндвичей — я готовлю их лучше, чем он. Жареная курица, салатные листья, булочки и картофельные чипсы. Ничто не сравнится с чип-сэндвичем, как говорил мальчик из моего класса.
Мы едим в тишине, пока идет фильм, и, как типичный парень, Микки проглатывает свою еду за секунду и умудряется съесть еще две порции за то время, пока я съедаю половину. Он искусно раскладывает подушки и одеяла и притягивает меня за талию в свои объятия, как только я доедаю.
Я пытаюсь сосредоточиться на фильме, но могу только на Микки: на том, как его тело идеально прижимается к моему, на поцелуях, которые он время от времени оставляет у меня на макушке, и на том, что он не перестает прикасаться ко мне. Он постоянно гладит, рисует круги ладонями и на моей спине.
Он смеется над фильмом и говорит все, что приходит ему в голову во время просмотра. С одеялами на наших телах и гирляндами вокруг, я никогда не чувствовала себя такой довольной.
Мы оба сняли куртки, оставшись в кофтах и штанах. Микки продолжает гладить вверх и вниз по моей руке, как будто не может насытиться ощущениями. С каждым прикосновением произошедший день забывается.
Идут титры, и я вытягиваю шею, видя, что он уже смотрит на меня. Вздрагиваю, когда его рука скользит по изгибу моей талии, оставляя огненную дорожку, а потом обводит каждый контур моего лица.
Тепло разливается в моей груди, когда бабочки, которые всю ночь молчали, взрываются в порыве коротких вдохов. Его глаза стального цвета пронзают мои, и я не могу отвести взгляд, растворяясь в его аромате, рассматривая, как тени подчеркивают его скулы и нос. Я могла бы жить этим моментом вечно и умереть счастливой, больше никогда не желая увидеть солнце.
— Ты чертовски красивая, Белла.
Его взгляд опускается на мои губы, которые он потирает пальцами. Его веки тяжелеют с каждым движением, скрывая темнеющий взгляд. Дюйм за дюймом другая его рука ползет вверх по задней поверхности моего бедра, замедляясь над изгибом спины, пробуждая во мне глубокое желание, не похожее ни на что. Мое сердце сжимается, когда между ног возникает боль, но я слишком напугана, чтобы пошевелить бедрами на случай, если это движение выведет Романа из транса.
Он распускает мои косички, запуская пальцы в волосы, перебирая пряди, как будто они принадлежат только ему. Ему не нужно просить; он может взять у меня все, что захочет. Я вся для него. Это единственное, в чем я уверена.
Глаза Романа стекленеют, как будто он загипнотизирован. Он облизывает губы, как изголодавшееся животное, ни на секунду не отводя своего внимания от моего рта.
Он смотрит на меня так, как будто я единственный важный человек в этом мире.
Как будто я для него все.
Как будто он хочет меня поцеловать.
— Микки…