<1>

У «беспризорников» на репетициях практически всегда царила рабочая атмосфера: редко кто вёл себя откровенно дурашливо, а неуместные шутки обходили их тренировочный зал стороной — стоило детям позволить себе слишком многое, как лицо лидера заметно мрачнело, а бровь, выбритая тонкой полосой пополам, всего лишь своим нарочитым изгибом начинала внушать страх. Лидер Бан мог одним выражением лица пристыдить так, что позже за ужином у младшего кусок, приготовленный, кстати, Чаном зачастую, в горло не лез, оставляя того пресыщаться собственной совестью и практикой допоздна. Отлынивая, сделаешь только хуже — это ребята усвоили каждый на своей шкуре, а потому выкладывались на полную и работали каждый день в поте лица на пути к их общей цели, ведомые своим справедливым лидером.

Сегодня они отрабатывали «Ya Ya Ya» — Чану нужно было выйти вперед и пристально пронаблюдать за тем, как каждый исполняет свою партию. Чонину указал на точность движений, мол, проследить за этим лишний раз не мешает, Уджину — на время его перехода в центр. Но был и тот, кто в объективной критике сегодня почти не нуждался, выжимаясь до седьмого пота, куда усерднее других. И этим он бесил.

Ли Феликс бесил Чана своим произношением без акцента, вызывающим, дерзким выражением лица и харизмой, что пробивала его коленки в дрожь. Бан Чан буквально кипел внутри себя из-за того, насколько отшлифованной была его партия. Строки песни, которые учил до самой ночи сначала в репетиционной, затем — в душе перед зеркалом, задерживая очередь на непозволительные пять минут, а после даже у себя в комнате шепотом, уткнувшись лицом в тусклый экран телефона и пританцовывая пальцами по подушке, мешая, наверняка, уставшему Сынмину уснуть. Только феликсово тяжелое дыхание после собственной партии выдавало в нем усталость и то, насколько он старался, чтобы получить похвалу или, может, кому-то что-то доказать. И Бан Чана откровенно раздражало, насколько он был даже в этом своем чертовом тяжелом дыхании хорош.
Нет, как строгий лидер, он был весьма и весьма доволен — одобрительно кивнул и отправил его на перерыв, оставаясь отрабатывать партию с макнэ. Бушевал внутри именно Чан.

В своем усердии Феликс слишком прекрасен, и поспорить с этим не решился бы едва ли даже сам Чанбин, чей агрессивный стиль являлся негласным эталоном для этой композиции. А Феликс лишь улыбался довольно, оставляя безоружными всех восьмерых вокруг, а Чана — и того уязвленным.

Смотреть на то, как Феликс после перерыва превратился из агрессивного и неукротимого в трогательного — вообще выше любых возможных запросов. Глубокое, проникновенное вступление «glow» неизбежно окутывало теплотой и надеждой, а ведь это даже не выступление на сцене — и откуда в нем вообще, черт возьми, столько чувственности? Для Чана это так и оставалось загадкой, равно как и то, куда девался весь этот до дрожи проницательный, смелый — прямо в глаза взгляд, когда музыка переставала играть. Только Чан, непоколебимо стоявший у зеркала и скрестивший на груди руки, нарушал уверенным «Хорошо, но нужно еще раз — для верности» только что воцарившуюся тишину.
Феликс лишь кротко кивнул, как и обычно, поправив черную шапку и встав на исходную. Чан же непроизвольно цеплялся взглядом за каждое его движение даже вне танцев, за что неумолимо корил себя уже в который раз за эту репетицию. Единственный, кто здесь не был сосредоточен на работе — это он сам.

Часам к десяти вечера все начинали разбредаться, кто куда — в общагу, в отдельные маленькие комнатки со звукоизоляцией, чтобы отточить свои вокальные партии, а кто-то, вроде Бан Чана, в качестве наказания самому себе за фривольность, оставался в репетиционной. В портфеле лежал ноутбук — можно было заняться аранжировкой, поработать над чем-то еще, да над чем угодно, только, господи, какого черта вещи собрали все, кроме Феликса.

Чану, достающему ноутбук и наблюдавшему в зеркало, как австралийская тушка приземлилась на диван, чтобы пару минут передохнуть, махая при этом задорно рукой всем остальным, выть хотелось — какой вообще смысл был ему тогда оставаться здесь, если главный отвлекающий фактор, похоже, уходить с остальными и не думал? Нет, злиться и вести себя грубо он не будет — не на что, разве что на себя самого за неумение контролировать эмоции. Джисон последним покинул зал, захлопнув дверь и унеся с собой последние шансы на продуктивный вечер. Феликс же бесстыдно растянулся на предоставленной ему одному мягкой поверхности дивана, потягиваясь и перехватывая ладонью предательски вырвавшийся зевок. В неловкой тишине, повисшей на пару мгновений, Чан успел полностью утонуть, непонятно даже с чьей — божьей или дьявольской — помощью опуская взгляд. Глаза забегали по поверхности стола — да и все равно, на что смотреть сейчас, лишь бы не на него, лишь бы не совершить взглядом крутой, для жизни опасный трюк. Юркой волной — по бедрам Феликса в отражении, как если бы он был сёрфером, продумывающим показательную программу на приближающемся к берегу пушистом от пены водяном гребне.

А волна действительно приближалась. Поднявшись с дивана, он мерными, смазанными от усталости шагами подкрался сзади — неужели забыл, что прямо перед Чаном — большое зеркало, предательски оголяющее для глаз лидера любой диверсионный план? Правда, работало это и в обратную сторону — Феликс без труда заметил в слегка растерянном лице старшего сразу несколько оттенков смущения.

Бан и без всяких зеркал знал, что должно было произойти, а потому убрал руки от техники и немного напряг корпус. Через мгновение он ощутил на плечах повисшего теплой коалой Феликса, и на лице без промедления появилась ямочка сразу вслед за улыбкой — нравилось, когда он так дурачился.

— Если ты остался, чтобы бездельничать, то все твои заработанные за сегодня плюсы будут аннулированы сейчас же, — мягко, почти без укоризны, и лицо Феликса расплывается в самодовольной улыбке.

— Я на секунду, Чан-хён, — ответив, он утомленно и почти обыденно, будто перед камерами, устроил подбородок на плече старшего, все еще обнимая того со спины. Вот только камер вокруг не было уже почти месяц, а взгляд, устремленный через отражение перед ними прямо в глаза Чана, был исполнен чем-то более глубоким, чем когда приходилось, например, следуя образу, строить глазки Чанбину.

У Феликса глаза — действительно солнышки, улыбается он так же ясно и тепло, и каждый, пожалуй, желал бы оказаться на месте Со, когда на того снисходила благодать не просто шумного и неугомонного, но и так тепло ободряющего своим присутствием Феликса.

И Чану хотелось тоже. Хотелось, да и признался он себе в этом уже давно, вот только претендовать и не думал ни на что. То, какими взглядами одаривал его младший, стоило им остаться беспризорными, имело свой шарм, не сравнимый с тем, что Ли демонстрировал на камеру или в присутствии других, для других.

Надеждами себя Чан не тешил — слишком смело даже для его амбиций, но, стоило Феликсу притаиться щекой на широком плече, которое из раза в раз он предпочитал дивану, как мысли в голове оборачивались какими-то непонятными всполохами. Разобрать их можно было уже не пытаться — Чана оставили безоружным.