а

Значительно дождило. В узком отрезке между светло-угольным обрывком неба и резким пластиком рамы окна мерно мерцала полная, молочно-мороженая луна, повисшая так, что виден был только гладкий ее край. Однако, сомнений в том, что это была именно луна, а не полулуна или даже месяц быть не могло – слишком уж гладким и округлым был ее бок, да и к тому же сегодня весь день у Риты ужасно болела голова и в глазах все время мутнилось, а звуки долетали будто бы с опозданием, как это бывало в плохо озвученных кинолентах – на лицо верные признаки будущего полнолуния.

Она собралась из дома поздно, ближе к восьми – фонари уже зажгли, но тусклое их, желтоватое свечение только раздражало. Редкие прохожие, все, как один, завернутые в одинаковые, грифельные ворсистые пальто, напоминавшие скорее какие-то ненужные, вырезанные неумелой рукой обрезки ткани, сшитые как попало, но, конечно же, ультрамодные, как это часто бывает с плохими вещами, постоянно бросали на нее какие-то странные, пугающие взгляды и были будто связаны между собой какой-то невидимой, но определенно отвратительно-опасной сетью, созданной только лишь для того, чтобы поглотить её, Риту, скоро шагающую по неровной, мощенной булыжником мостовой, и...и.... Или все это просто казалось ей. Ну, конечно, это из-за противного, мигающего освещения от которого у нее еще больше рябило в глазах. Это все они, проклятые фонари. Рита несмело улыбнулась крошечной девчоночке, судорожно-слепо тыкающей пальцем в потертые цифры домофона:
-Да, мам, это я, я, ну, впускай же скорее – и шепотом – мне страшно, тут уже темно, и мне показалось, что...
И довольная собственной щедростью, она тут же прибавила шагу, раздав по дороге еще несколько скорых вздрагивающих движений брусничных губ (мальчик с хаски, мужчина в грушевых ботинках, женщина с яркими губами, второкурсница (их никогда ни с кем не спутаешь, этих уставших, захлебывающихся собственной юностью второкурсниц – о, они совсем не тоже самое, что и перво- и третье- и уж, конечно, не школьницы), кажется, медицинского (из-под дешевенького пальто – край белого халата) и наконец вся в малиновом (или это все-таки фонари?) старушка, вежливо кивнувшая ей в ответ).
На Чернышевской заглушаемая шумом поезда признавалась в любви курсанту молоденькая блондинка в полузапахнутом полушубке. Он слушал, чуть подавшись вперед и немного улыбался, но улыбался так, что сразу было понятно, что он, хотя и считает ее хорошенькой, но не влюблен и влюбляться в нее не хочет, и даже притворяться, что влюблен - ни за что. Она тоже это видела и от этого голосок у нее дрожал, и в самом конце, на какой-то особенно звонкой ноте, она просто вдруг упала в раскрывшиеся двери, и последнее, что долетело до Риты и до курсанта было взволнованно-обреченное – ох! Бледно-мятный вагон умчал ее вглубь туннеля. Рита с курсантом остались стоять на платформе. Он, уловив какой-то непонятный, беззвучный сигнал, протянул ей зажигалку. Она не нашла сигареты, но была благодарна. Курсант нашел. Представился Александром. Подарил всю пачку и зажигалку. Рита хотела яростно его благодарить – такое у нее было настроение – но он куда-то ушел – то ли тоже упал в вагон, то ли уплыл вниз (а может и вверх) по дрожащему эскалатору.
Вышла на Маяковской. Пахло ночью, Невский привычно гудел. Дошла медленно до Театральной Площади. Всё в лесах. Проскользнула сквозь Театральный Сквер, вышла на Малой Подьяческой. Искала дом старухи-процентщицы. Разглядывала во всем метафоры. Александр нагнал ее у Фонарного переулка. Она остановилась, смущенная. Спросила:
-Почему же вы убежали?
Он неловко сунул ей в руки мятые астры.