Майолика Турана. Часть 34

Теперь он любит букву «р»,

Кричит, катаясь с горки:

- Урра! Я смелый пионеррр!

Я буду жить в СССР,

Учиться на пятерррки!

Агния Барто

Тишина. Город укрылся серебристым инеем. В прозрачном воздухе отчетливо слышны веселые крики на горке, возле «Шоколадницы». Второй час, но дети не спешат домой, как будто чувствуя, что завтра подует холодный ветер и сдует с деревьев волшебный искристый покров. Взрослых почти нет. Музыку выключили. Руслан гулял по дорожкам один час, а теперь присел на спинку последней в ряду скамейки, напротив памятника. Снег на площади утоптанный, но не срезанный тракторами, и шагать здесь ему нравилось. Руслан замер на скамейке и смотрел на сквер. В памяти всплывали картинки из детства. Поблизости возвышался гигантский сверкающий бронзой бунинский «планетарный злодей». Кажется, он показывал бронзовой рукой направление в светлое будущее. На улицах царили уголовники всех мастей, заполонившие городок. Они были везде. Вооруженные ножами, свинцовыми наладошниками на черной резинке, на пальцах бронзовые перстни, синие церквы на всю спину, а на груди - Ленин и Сталин, в которых по рассказам каторжан не осмеливались стрелять чекисты. Летом, расположенный на этом месте города парк культуры и отдыха с бассейном, в котором плавали лебеди, заполнялся гулаговской публикой в нейлоновых рубашках навыпуск, каракулевых кепках и тапочках. Зимой ватаги жиганов облачались в тулупы, валенки, белые либо черные кроличьи шапки и обитали вокруг горок.  «Санька-Малек», «Юрка-Кирдяй», «Давыся», Нафиз, Рафай, «Витька-Цыбарь», «Женька-Мурзахмет», «Вовка-Пономарь», «Духарь», «Надька-Ерва» - персонажи как-будто переселившиеся из эпохи пугачевского бунта. Большинство из них полжизни провело в тюрьмах и власти их особо не кантовали, да и кичман им как дом родной. Волоча ноги в тряпичных тапках, они словно призраки бродили вокруг бассейна, таская за собой блондинистых шмар, из заднего кармана широких штанов козырно выглядывала пачка папирос «Беломор-Канал» или «Казбек». Сейчас их совсем не осталось. Поумирали от пьянства и туберкулеза, кого-то убили в драке, другие сгнили в «Долинке» и на «Мангышлаке». Если кто и есть, то доживает свой век где-то в палисадниках на скамеечке, лузгая семечки и рассказывая щеглам про старые добрые времена, когда лагеря были «черными» и «заяв» в ментуру не писали. Считалось, что приличным гражданам вечером здесь лучше не появляться. Милиция особо не беспределила и «воронки» рассекая толпу зевак, появлялись обычно, когда начиналась массовая драка с дикой поноживщиной и стрельбой из обрезов. Коммунисты шифровались на дачах, где тайком ели и пили вкусненькое, чего в магазине не купишь. Они особо не светились и лишь проезжали мимо на «Волгах», а руководитель комитета на «Чайке». Бывало жена первого секретаря с большим шнобелем, и набрякшими как у попугая верхними веками глаз, накинув стеганый халат, выходила в охраняемый круглосуточно двор, и, попыхивая папироской, выбрасывала на мусорку пустые коробки из-под конфет, типа «Красная Москва». Их тут же разбирали мальчишки, чтобы поглазеть на глянцевую картинку, вдыхая аромат дорогих конфет. А если повезет, выковырнуть шоколадную крошку, прилипшую в уголке. Застой. Так потом назовут это счастливое время советского детства. Лето в те годы всегда было жарким до самой осени. Наиболее продвинутые счастливцы носились на велосипедах «Урал» и «ПВЗ». Последняя марка не котировалась из-за аббревиатуры, которая расшифровывалась как «Проституток возить запрещается». «Урал» считался правильным великом, но чтобы с рамкой, а не как «бабский», - без рамки. Обладатели лисапедов вставали в пять утра и дружной компанией ехали купаться на «Каменное озеро». Там, вдали от идейных взрослых, а тогда такими были каждый третий, пили из граненых стаканов красное вино «Агдам» и купались до самого вечера. Плавки еще особо не вошли в моду, у всех были одинаковые черные-причерные трусы. Иногда они бывали темно-синего цвета. В субботу гурьбой бежали в КТЮЗ - кинотеатр юного зрителя. Еще бы! Показывали черно-белый «Васек Трубачев и его товарищи» Ильи Абрамовича Фрэза. Справедливость восторжествовала! Кто-то таки вычеркнул из стенгазеты фамилию Васька, обвиненного в краже мела. На «Неуловимые мстители» было вообще не пробиться. При появлении на фоне багряного рассвета четверых геройских всадников и хватающих за душу торжественных симфонических аккордов песни на стихи Роберта Рождественского, сидящих в темном зале охватывало неописуемое волнение и чувство гордости за неутомимых мстителей.

Если снова над миром грянет гром,

Небо вспыхнет огнем,

Вы нам только шепните

Мы на помощь придем.

Ближе к июлю со всего Союза съезжались на каникулы студенты и тусовались в центре. Учились, как правило, в Москве, Питере, городах-миллионниках типа Новосибирска или Свердловска. Челябинск само собой. До него, если по прямой, километров двести. Котировались летные училища. Ребята любили собираться в «геологических дворах» за нынешним «Атриумом» и с нетерпением ждали приезда Удриса Андрея, учившегося на философском факультете МГУ. Это был латыш с внешностью ученого, в очках и легким румянцем на щеках. Он имел очень высокий лоб и проницательные глаза. Ходил, прихрамывая, поскольку страдал полиомиелитом, одна нога, всегда обутая в черный ботинок, фактически была безжизненной, и он не ступал на нее полностью. Андрей считался самым умным выпускником 12-ой школы. Толпа мальчишек окружала Удриса, чтобы послушать его рассказы о веселой студенческой жизни и эксклюзивные новости из-за железного занавеса. Раскрасневшись от возбуждения, поправляя рукой свисающую ниже шеи «битломанскую» прядь волос, Удрис взахлеб описывал сцены из эротического фильма «Эммануэль». «И самое главное, - заострял внимание взволнованных слушателей Удрис, - на фоне всего этого звучит песенка!» И, покачиваясь на одной ноге, Удрис мурлыкал на французском одноименную песенку из этого фильма. Ребята пребывали в шоке, стараясь запомнить каждое слово, таких фильмов еще не показывали и цветные телевизоры были дефицитом. С наступлением первых признаков темноты на балкон выходил отец Удриса, - высокий сухощавый мужчина с бесстрастным лицом прибалта и усиками щеткой и тоном, не терпящим возражений, говорил: «Андрей! - Домой!» Погрустневшая толпа расходилась до следующего раза. Особенный фурор производил Валера Захарьев, единственный в городе, а то и республике студент ВГИКа. Тем более, что учился он в мастерской Сергея Бондарчука, состоящей всего из восьми студентов, самых одаренных. Валера был душой двора. С его появлением смех не утихал, пока он не уходил гулять в парк со старшими парнями, своими ровесниками. Он смешил юмористическими рассказами, показывал пародии на известных актеров кино и певцов. Тогда любой считал своим долгом похвастаться, что лично знаком с Валерой Захарьевым. Это был талантливый, очень живой, темноволосый парень. Веселый и добронравный, он был всеобщим любимцем. «Геологический двор» являлся одним из центров притяжения. Геологи пользовались большим авторитетом. Они входили в категорию «выездных» и по многу лет работали в разных странах мира. Рассказывали легенды про то, как обставлены их квартиры, некоторые из них ездили на «волгах», а дети носили на зависть окружающим настоящую привозную европейскую одежду. Это потом «кишки» из Москвы и Питера, (с ударением на первую «и») - «пусера», трикотажные «пайтухи» с отложным воротничком, «тапки саламандра», штатовские джинсы из фактуры «деним» и польскую жвачку «болик и лелик», цветные пластиковые пакеты по 20 рублей за штуку, виниловые пластинки за 60, станут завозить фарцовщики. Расправа по «особому указу» над «королями фарцовки» Яном Рокотовым и Владиславом Файбишенко, расстрелянных в 1961 году в Бутырской тюрьме, стала понемногу забываться. ОБХСС - Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности по-прежнему вел на них настоящую охоту. Организовывались показательные суды и фарцовщикам давали большие сроки за «скупку и перепродажу с целью наживы». Партийные газеты клеймили торговцев как презренных «мещан», утерявших облик настоящего советского человека. Вдруг все рухнуло. Перестали летать самолеты. Куда-то исчезли, - одноклассники, студенты столичных вузов, фарцовщики, «кресты» с окраин в рубахах навыпуск, геологи, первомайские демонстрации, когда яблони в цвету, сыновья начальника геологов «Кекс» и «Секс»; жизнь показала, что они вполне заслуживали таких забавных прозвищ. Пропали «волги», «чайки», «бобики», комсомольцы и коммунисты. Последний, кого Руслан помнил, - Вадим Никитич, толстячок в очочках с точно такой же женушкой махнул в Киев и забежал попрощаться с соседями. У него был сын Игорь, тоже в очках, с бледным каменным лицом, подсевший в застойном степном городке на наркотики. Тогда кололи вытяжку из мака, героиновый трафик еще не открылся. «Пацаны, мерки есть?» - говорил Игорь хриплым голосом.

Удрис преподавал философию в политехническом. Однажды, получив зарплату, он пошел в ресторан и познакомился с двумя уголовниками. Они затянули его на какую-то квартиру, где один из них зарубил Удриса топором, спрятав труп в канализационном колодце. Для Руслана это событие было настоящей трагедией. Наверное, он что-то им оживленно рассказывал и не «проследил за метлой».

Свершилась «величайшая геополитическая катастрофа», оставившая смутные обрывочные воспоминания о дворовом детстве в стране советов. Руслан сидит на спинке скамейки наискосок от медного силуэта, расстрелянного в 37-ом человека в сюртуке и с галстуком-бабочкой. Сегодня у него день рождения. Со стороны здания с колоннами на входе и стоящими друг против друга кентаврами с загнутыми толстыми хвостами, приближается парень спортивного телосложения. У него покрытая снежинками борода, волевое лицо. Вероятно, он потомок аланских купцов, которым доверял султан Бейбарс аль-Бундукдари. Спрашивает: «У вас все в порядке?» - «Да, все нормально. Отдыхаю». Он устраивается рядом, интересуется, - «А вы не местный?» - «Почти», отвечает Руслан.

Осылай бұл қиссаны жаздым тамам,

Әрқашан   Медет   берсін   Хақ   Тағалам.