1.4.

Он заставил себя замедлиться – еще чуть-чуть и сорвется с места, а прогулка превратится в очередную попытку убежать от мыслей.

Точно так же однажды он убегал из дома, пока Катарин спала, заглядывал в темные окна комнаты Камерона, прощаясь с другом и не думая, что вернется через трое суток, разревётся, уткнувшись носом в плечо тети, которая поймет, погладит его по спине и напоит горячим чаем с молоком, прежде чем отвесить шутейный подзатыльник и отправить в кровать.

Точно так же однажды в полночь он покупал билеты на ближайший рейс в Стамбул, намереваясь спрятаться в тесные улочки того и возвратить ему всю причиненную много лет назад боль.

Стамбул его боль не принял, отверг так же, как отвергали другие.

Все, кроме Камерона, который поднимал его с пола и поил ледяным пивом в три часа ночи. Все, кроме Лейлы Эллингтон и Кайла, которые звали его на вечерний чай и устраивали с ним мозговой штурм, помогая вытащить на поверхность ответы на вопросы, крутящиеся в подкорке. Все, кроме Катарин, с которой мысленно говорил до сих пор, зная, что та не отзовется, но будучи с ней честным все равно.

Шеннон шел быстро, тянул тлеющую сигарету, которая не хотела догорать, стряхивал под ноги пепел, вслушиваясь в крутящуюся на повторе песню в наушниках, слова которой давно перестал понимать. Смятая, кажущаяся бесконечной пачка и зажигалка, колесиком которой он играл, пытаясь задушить тревогу – только они, помимо тишины, были его постоянными ночными спутниками, прячущимися в карманах днем.

Он не смог избавиться от этой привычки так же, как не смог перестать летать по районам, когда темнота прибирала людей к рукам и дарила им сны.

Шеннон молча прикрикнул на себя, сбавил темп и пошел размеренно, думая о гвоздями прибитой к черепу изнутри мысли, что даже тех, кто есть рядом, не заслужил – был слишком тяжел для них и их жизнь лучше не делал. Что уж говорить о той, что нарушила привычный порядок вещей, ступив в его офис, сев напротив и протянув для рукопожатия руку, которую он не осмелился принять.

Он думал о Герде-Делле и тихо ненавидел того неизвестного, попивающего пунш в небесных покоях, что сжалился над ним, нажал на незримую кнопку и подарил ему маленькое чудо, которое в одночасье стало еще большим проклятьем.

Он уже рассказал о своей болезни однажды. Рассказал и был непонят, высмеян, опустошен неверием самого близкого человека – матери. Станет ли девушка с желто-оранжевой аурой исключением? Вряд ли.

И вновь, по привычке, обращаясь к Катарин, он говорил сам с собой, поглядывая на темно-синее полотно над головой, зная, что тетя, которая точно поняла бы, уже никогда его не услышит.

«Я снова на перепутье. И знаешь, так же, как в день, когда сбежал, чувствую себя пустыней. Сухой, раскаленной, обжигающими вихрями носящейся над землей в поисках ответов. Во мне более ничего не найти – песок да и только, тот самый, в котором погрязли грезы девятилетнего мальчика, что верил, будто мечтать хорошо, который стал жаркой могилой, спалившей и задушившей живого человека.

Я снова чувствую себя пустыней. Я растворяюсь в дюнах, раскалываюсь на кусочки, которые стремительно теряются и продолжаю лишь думать о том, как мне найти выход, не пытаясь этот самый выход искать. Я больше не вижу в себе сил действовать, они остались лишь на то, чтобы смотреть в свое отражение и различать в нем человека, который болен чем-то неизлечимым, отравляющим, пугающим.

Вопрос «кто я?» ушел на второй план и сейчас вызывает только насмешку. Никто. Я больше никто.

Я стал героем своего собственного романа, героем, который ждет помощи, но, скорее всего, никогда не отважится ее попросить. Кажется, мне тут комфортно. Комфортно в этих зыбучих песках, что поглотили чувства, без которых я так боялся жить.

Почему я превратился в того, в кого превращаться никогда не хотел, Катрин?..»

С того конца провода не ответили так же, как и всегда, но Шеннон и не ждал ответа – он надеялся, что его слова дойдут до той, с кем ему наконец удалось поговорить днем в шумном офисе.

Его жажда спасения приобрела лик поникшего юнца, который молчаливо наблюдал за текущим ходом событий, оценивающе вглядывался в лица снующих мимо людей и ждал, что кто-то откликнется на просьбу, которую он не произносил.

Его жажда спасения потонула в противоречиях, от которых каждую ночь после горячего душа он бегал по сонным улицам Реверипорта.

Он хотел сойти со своего собственного пьедестала, убежав туда, где чужие прикосновения его не достанут и в то же время жаждал остаться здесь в попытке отыскать человека, который поведает ему правду о спущенном на него предназначении.

Вот только что, если предназначения нет? Что, если все это – чужие мечты, жуткие видения, кошмары, от которых не спалось, и разрывающееся от боли сердце, – просто так?

Внутренние парадоксы-мысли белым шумом создавали помехи где-то в глубине черепной коробки, пока Шеннон продолжал консультировать клиентов перед написанием очередной статьи, пока болтал с Лейлой по телефону, слушая заливистый лай Шона, пока перекидывался заученными наизусть фразами с баристой в полупустом кафе и бездумно пил свой латте, по привычке заняв самый дальний столик и вжавшись в стену, подальше от случайных прикосновений ненароком проходящих мимо посетителей.

Пустыня поглотила его так же, как поглотила и оазисы, до которых он так желал доползти, засыпала золотыми крупицами и утащила в свои недра.

Шеннон ускорился вновь, потряхивая головой, на лету закидывая в ближайшую урну прогоревший до фильтра окурок. Он засмеялся, подумав о том, какой чудовищно глупой стала бы метафора о точно так же прогоревшем юноше, которую он непременно пустил бы на страницы своей книги.

На деле же сесть за рукопись он так и не решился — годы текли стремительно, а он не продвинулся ни на шаг. Его персонажи больше не обрастали подробностями, оставались самыми обычными словами, без чувств вылитыми на бумагу, замирали образами на недописанных страницах и немо задавали вопрос о том, кто они такие на самом деле, с упреком глядя на Шеннона, шныряя между строчек.

«Вы – моя надежда» — отвечал он им, не веря самому себе.

Смятые так же, как черновики, обрывки мыслей возвышались горкой в спрятанной в сознании урне. Листы-мысли уже невозможно было расправить, невозможно было переписать — все вмешалось в общую какофонию из внутренних криков о помощи, плача и тихого треска маленького огонька смутной веры.

Шеннон дернулся и замер, почувствовав, как резко закололо под ребрами. Умные часы на руке вибрировали, предлагая юноше сменить программу тренировки на «бег», пока дрожащие от напряжения пальцы сжимали бок. На нем под футболкой прятался наколотый годы назад черный глаз, который огибал широкий полумесяц с расходящимися во все стороны блеклыми сполохами.

Мастер, которому Шеннон подал эскиз, тогда задумчиво взглянул на него и выдал нечто очень остроумное про символизм, а закончив работу усмехнулся и подмигнул, сказав, что теперь парень видит истину. В ответ на его «твой глаз – это магическое озарение» юноша промолчал. Никто ничего не понимал.

Он стоял посреди темной улицы, согнувшись, опершись ладонями о колени и пытаясь отдышаться. Под закрытыми веками нарисовалась картинка, которую он упорно пытался прогнать – сложенный вдвое листок с пришедшим почти неделю назад запросом, отправленным из театра.

Шеннон выпустил воздух через сложенные трубочкой губы и разогнулся.

– Да к черту! – воскликнул он, разворачиваясь на пятках, устремляясь обратно, больше не наворачивая круги по району в попытке растянуть мгновение бесшумного одиночества, а срезая путь через дворы, шагая напрямик.

Запрос Челси Оллфорд, врученный сразу после ухода Герды-Деллы, и сейчас покоящийся на его кухонном столе, будь он человеком, вероятно похлопал бы ему и широко улыбнулся.

Пришла пора браться за работу.

Камерон был прав – Шеннон заблудился в сумрачном лесу, погряз в его смоге и стал главным героем туманной долины, из которой сейчас принял решение выбраться.

Желто-оранжевая аура стала видением, мелькая в окнах домов, прячась за деревьями, следуя за каждым шагом юноши и напоминала о мысли, которая не могла толком оформиться – в этой девушке была истина его проклятья, в ней был ключ к свободе и покою.

Он хотел, чтобы обладательница яркого свечения его спасла.

– Кажется, я иду к тебе, Герда, – прошептал он ночи, жмурясь на ходу.

***

Когда девушка подняла трубку после трех коротких гудков, в дом ввалился Камерон, на ходу подгибая штанину испачканного краской старого джинсового комбинезона.

– Ало? – мягкий голос зазвучал с той стороны невидимого провода, обрывая рыжеволосого юношу на полуслове. Глаза того округлились, уголки губ поползли вверх.

– Делла Хармон? – хрипло уточнил Шеннон, прячась от настойчивого взора друга, который подбежал к нему и принялся крутиться рядом, пытаясь расслышать как можно больше.

– Мне не показалось? – горячо зашептал Камерон почти в самую трубку. – Это что, девчонка?

Шеннон оттолкнул его, выпутываясь из цепких пальцев, которые хватали его за футболку, игнорируя липнущее к нему пурпурное свечение, исходящее от силуэта друга. Голова привычно закружилась, но чужая мечта сегодня не стала так уж сильно давить его своим весом.

– Да-да, верно, – щебетала девушка. – Это вы, мистер Паркс?

– Просто Шеннон, пожалуйста, – вновь поправил он, морщась и усмехаясь одновременно. – Я ознакомился с запросом. Мне стоит обсудить с вами больше деталей, я понял, что мне не хватает материала. Вернее, хватает, но... – он замолчал, зло зыркнул на крутящегося вокруг Камерона, – но для нужной вам правдивой статьи изложенного Челси Оллфорд будет недостаточно.

– О, вы хотите, чтобы я организовала встречу с Челси? – с нотками разочарования послышалось в трубке.

Шеннон тяжело сглотнул.

– Нет, я хочу, чтобы вы организовали нашу с вами встречу, – поправил он, надеясь, что его слова не прозвучат неоднозначно.

Молчание Герды-Деллы затянулось. Камерон послушно уместился у стола, присев на его край, ботинком отбивал ритм, выжидающе глядя на друга.

– Завтра будет репетиция в театре, – коротко отозвалась она наконец. – В полдень я должна закончить.

– Я подойду, – так же лаконично ответил Шеннон, улыбаясь носкам своих ботинок.

– Спасибо, что согласились, мистер Паркс, – голос Деллы потеплел, юноше показалось, что он вновь увидел ее улыбку. – Для меня ваш ответ куда важнее, чем для Челси, уж поверьте.

– Вы предвзяты?

– Это театр, – звонко рассмеялась девушка. – Я всегда буду предвзята.

Она попрощалась быстрым «до встречи», Шеннон первым сбросил звонок и поджал губы, зная, что его довольное лицо Камерон поймет на свой манер.

– Человек живет страстями... – пафосно пропел тот, подтвердив догадку друга, который с плохо наигранным раздражением сложил руки на груди.

Юноша расхохотался, схватил из вазы яблоко и кинул Шеннону, который, поймав его, зажал в поднятой руке.

– Свидание?

– Деловая встреча, – парировал парень, бросая фрукт обратно. Камерон схватил его, недоверчиво прищурился.

– Все мужики так говорят.

Яблоко полетело обратно, Шеннон вновь его перехватил.

– Не суди по себе.

Старая игра, которая пошла из детства.

– Когда вернешься, расскажешь мне, как прошло, понял?

– И не подумаю, – юноша отмахнулся, возвращаясь к столу и собирая с него бумаги. – Чего нагрянул?

– Чтобы стать твоей совестью. Ты помнишь, что обещал написать статью о моей мазне?

– Не напишу, пока не перестанешь называть ее мазней, – покачал головой Шеннон, рукой указывая на Камерона. – У тебя краска на щеке.

– Мазня не заслуживает называться искусством, дорогой мой, – невесело рассмеялся друг, кончиками пальцев выуживая из кармана потертого комбинезона электронную сигарету, такую же ярко-желтую, как уже забрызганная разноцветными каплями футболка.

– Эй, – юноша отложил бумаги и развернулся к Камерону, который выпускал клубы дыма, игнорируя недовольный взгляд парня напротив. – Если бы ты и вправду считал свои картины мазней, то давно перестал бы рисовать и не просил бы меня рассказать о них людям.

– Так же, как ты однажды перестал писать? – друг вскинул светлую бровь, не подавая вида, что смутился, когда Шеннон еле заметно вздрогнул. – Когда мы были зелеными, ты обещал, что я стану твоим литературным агентом, – продолжал он нарочито обиженно, пытаясь сгладить угол, на который сам же натолкнул прозаика, который в один день перестал им быть.

– Я выбил тебе место в недельном выпуске, – похолодевшим тоном размеренно проговорил тот. – Показал твои картины девчонкам из отдела, им понравились. Говорят, чувствуется стремление к воскрешению значимости женской проблематики.

– Ты показал мою мазню девицам, которые возомнили себя феминистками, потому что почитали на досуге «Рассказ Служанки»?

– Ты сам то читал? – Шеннон скривился и отвернулся, вернувшись к бумагам.

– Сериал смотрел, – отмахнулся Камерон. – Суть то ведь одна!

– Парень! – юноша негодующе всплеснул руками. – Недельный выпуск!

– Да понял я, понял! Спасибо. Нет, правда спасибо, – уже спокойнее и мягче отозвался друг в ответ на тихое хмыканье Шеннона. – Если не подаю виду, не значит, что для меня это не важно.

Шеннон не ответил, зная, что рыжеволосая бестия с пурпурной аурой, присущей властной и импульсивной мечте, уйдет через минуту, когда дешевый мобильник в его кармане начнет сотрясаться от первых нот будильника. Тот, как обычно, возвестит об окончании перерыва и позовет хозяина обратно, к залитому маслом холсту.

Он солгал. Картины Камерона не произвели фурор, а место на семнадцатой странице, до которой редко кто добирался, он вымаливал почти полтора месяца, уверяя, что журналу стоит больше внимания уделять искусству и самоопределению людей, к которому то подталкивает. Он солгал, потому что считал себя хорошим другом и верил – однажды они с заляпанным краской юношей смогут найти тех, кто взглянет на их «мазню» как на что-то, что точно отзывается в сердце и метко бьет в самую душу.

Запрос Челси Оллфорд трепетал в руках пока Шеннон мысленно просил у Камерона прощения – с его статьей придется подождать, потому что впервые в жизни окруживший его туман разбивали ярко-оранжевые лучи, исходившие от девушки, которая носила вельвет и звонко смеялась.

Он улыбнулся. Завтра в полдень.

***

Шеннон опустился в обитое бордовым велюром кресло, откидываясь на показавшуюся слишком уж прямой спинку. Он пришел раньше, чем нужно, ступил в полутьму зала, в котором стал вдруг единственным зрителем и поднялся наверх, туда, где тень скроет его наполнившийся надеждой взгляд – его не покидали искорки нелепого детского волнения.

Юноша, сжимавший в пальцах меч, читал отрывок стиха, уверенной поступью расхаживая по сцене, возводя руки к небу, обращаясь к пустому зрительному залу, изредка срываясь на воодушевляющий крик, сменяющийся хриплой, тихой уверенностью, от которой по коже бежали мурашки.

Шеннон улыбнулся, подался вперед. Актер читал «Улисса» Теннисона, читал вовсе не так, как читают в поэтических кружках – так, как можно читать только на сцене, только в мелькающей за спиной алой мантии, ставшей идеальным дополнением алого свечения его мечты, огибающего волевой подбородок, проникающего наружу через поры его кожи. Аура страсти и полярностей, жаркой любви и внутреннего опаляющего огня.

– Пожалуйста, еще раз. Мне не хватает, я не верю, – всплеснула руками девушка, выскочившая на сцену из тени закулисья. – Постарайся не играть – проживать. Больше настоящего духа! Позволь ему тебя вести!

Шеннон улыбнулся шире.

Повязанный на шею шелковый шарф – того же цвета, что неизменно следующие за ней вельветовые брюки – развевался, когда она бегала между декорациями, поправляя их, когда вскидывала руку с поднятым вверх большим пальцем и ободряюще улыбалась актеру в алом плаще, когда ныряла за театральный занавес, стискивая в пальцах блокнот, по страницам которого вела ручкой.

– Я знаю, ты записываешь правки, Герда-Делла, – прошептал юноша, глядя, как скрывается от глаз желто-оранжевое свечение.

Он вдруг спросил того, спрятанного глубоко внутри Шеннона, почему чувствует себя таким окрыленным сейчас, сидя в темном зале, а пришедший в голову ответ смутил и напугал, сдавив ребра.

Начавшее подниматься волнение прервал тот самый, что горел, тот самый, что спрятал меч в кожаные ножны на поясе и вдруг заговорил, медленно подняв голову.

Шеннон сел на край сидения, всматриваясь в блестящее твердостью и верой лицо.

– «Быть может, пропасть моря нас проглотит,

Быть может, к Островам дойдем Счастливым,

Увидим там великого Ахилла,

Которого мы знали. Многих нет,

Но многие доныне пребывают.

И нет в нас прежней силы давних дней,

Что колебала над землей и небо,

Но мы есть мы. Закал сердец бесстрашных,

Ослабленных и временем, и роком,

Но сильных неослабленною волей

Искать, найти, дерзать, не уступать!».

Делла выскочила из-за занавеса, вышедшая вслед за ней группа актеров ободряюще захлопала товарищу по сцене.

– Да! Это оно! – рассмеялась девушка, откидывая волосы с лица.

– Чуть меньше пыла? – спросил юноша, отстегивая алый плащ.

– В прошлый раз немного переиграл, – кивнула она. – Справился отлично! Горжусь!

Актер рассмеялся, покачал головой и поманил за собой наблюдающих из-за кулис коллег, на ходу бросая им одну из тех узко ориентированных шуток, которую смогут понять лишь несколько человек во всем мире.

«Искать, найти, дерзать, не уступать!» – повторил Шеннон мысленно, наблюдая за Деллой, которая позвала на сцену хрупкую девушку. «Искать» и «найти» ему уже удалось, дело оставалось за малым.

Юноша дернулся и очнулся, сел глубже в кресло, когда краем глаза заметил чей-то силуэт справа. Он поспешно обернулся.

– Вы очарованы ею, – проговорила разрушившая его скупую идиллию женщина, окруженная бледной, мерцающей аурой. Подошедшая совсем неслышно, она одним своим образом поселила догадки о том, кем является.

– Почему вы так решили? – приняв оборону, спросил Шеннон, но тут же смягчился, быстро сдаваясь. – Вернее, как вы догадались?

В коротко стриженных черных волосах в свете прожектора, под который она на мгновение попала, блеснула седина. Красный бейдж на груди наклонился вперед, когда она решила опуститься на соседнее место, а юноша пробежался взглядом по имени, что вдруг оказалось совсем близко к его носу.

– Я живу театром, мистер Паркс, – уголками губ улыбнулась Челси Оллфорд, не поворачивая головы. – Я научилась различать невидимые блики в глазах людей.

Женщина закинула ногу на ногу, положила руки на подлокотники слишком просторных для театра кресел и, прищурившись, всмотрелась в сцену, звуки которой вдруг оградил невидимый барьер.

Он чувствовал исходившее от ее сине-серого свечения, оттенявшего яркие голубые глаза, холод – тот лизал его кожу, обволакивал запястья, забивался в поры, но давил поднимающуюся тревогу своей безмятежной чистотой.

– Вы хотели поговорить о статье? – предположил Шеннон, стараясь не разглядывать бледную ауру, в которой изредка мелькали прожилки лазури.

– Я хотела помолчать о Делле Хармон, – многозначительно протянула Челси, чуть дернув плечом, поправив опустившийся с плеча молочного оттенка свободный жакет. – Если вы не будете против.

Юноша медленно кивнул, оборачиваясь к стоящей на краю сцены девушке, которая остановила дочитавшую свой отрывок актрису и сейчас активно жестикулировала, указывая на замерший на вытащенной стойке корабельный штурвал за ее спиной.

– Она кажется очень легкой, – внезапно для самого себя вслух проговорил Шеннон, всматриваясь в играющие оранжевые сполохи, которые задевали лицо стоящей рядом с Деллой девушки, передавая той ее запал.

– Она легка, – медленно кивнула Челси, прищурившись, – но за каждой легкой душой прячется своя трагичная история.

– Она не стала исключением? – с откровенным сожалением спросил юноша женщину, которая так и не повернула к нему головы.

– Никто не становится исключением. Сложно сохранить эту легкость, когда груз произошедшего давит на плечи, мистер Паркс. Хотя, – театральный руководитель повела рукой, печально усмехнулась, – уж кому, но точно не вам мне это объяснять.

Прошедшая по телу волна дрожи кольнула поясницу, замерла там, сжавшись в ком, давя на позвоночник.

– То, что сначала видится вам совершенно простым и понятным редко оказывается таковым на деле. За наивной и иногда взбалмошной девочкой прячется тихая, несвойственная ее годам мудрость и стрежень, которому я, откровенно говоря, прошедшая пламя, могу лишь позавидовать. Вам не стоит недооценивать Деллу Хармон, мистер Паркс – она очень сильная.

– Говорите так, будто она ваша дочь.

– Она стала ею за три года, – медленно кивнула Челси.

Она так ни разу и не повернулась в его сторону, не взглянула ему в глаза – Челси Оллфорд будто бы разделилась на двух женщин, одна из которых бросала собеседнику многозначительные намеки, а вторая пристально, чуть склонив голову вбок, изучающе оглядывала сцену, на которой репетиция подходила к концу.

– Не отнимайте у нее мечту, мистер Паркс. Не совершайте ошибку, которую однажды совершили ее родители.

Шеннон вздрогнул. Поднимающаяся внутри вибрация принялась безбожно дробить кости так, словно кто-то включил в центре его тела острый бур.

– Ведь мы только там свободны – в своих мечтах.

– Считаете, жизнь болезнь, а мечта – спасительная пилюля? – предположил юноша, тяжело сглатывая.

– Нет, это вы так считаете, – отозвалась Челси, поднимаясь с места. Увесистые серебряные браслеты на ее тонких запястьях зазвенели. – И это о многом говорит.

– О многом хорошем? – с нескрываемой надеждой Шеннон бросил ей вслед мучающий его вопрос, завернутый в то мгновение в обертку усмешки. Он и вправду считал мечты спасением? В его-то положении?

– На это вам ответит Делла Хармон.