Глава 3

Подъём в 7:30 стал такой же частью моего быта, как чистка зубов или стакан теплой воды с утра. Организм просыпается сам — без напоминаний, без будильников. Всё давно работает по отлаженному внутреннему расписанию. Даже в выходные, когда можно было бы поспать подольше, я всё равно открываю глаза в это же время. Счастьем считаются те редкие дни, когда удаётся снова уснуть и пролежать в постели до девяти, спрятавшись под тёплым одеялом, игнорируя мир.

Но сегодня не выходной. Среда. Экватор недели. День, когда уже чувствуешь усталость от первых двух и начинаешь мечтать о пятнице, но понимаешь, что до неё ещё слишком далеко. Сегодня занятия в университете, а после — практика. Старшая школа. И, как обычно, всем плевать на то, что моя специализация — младшие классы.

Подхожу к корпусу и вижу как Эмми ждёт меня у входа. Прислонившись к колонне, она одним пальцем печатает что-то в телефоне, другой рукой держит два латте на подставке — те самые, что успели уже остыть, но всё равно будут допиты до конца.

Эмми — натуральная блондинка. От природы. Но почти каждый месяц говорит, что хочет перекраситься в тёмный. И каждый раз так и не решается. И правильно делает. Это её цвет. Он подчёркивает мягкие черты лица, делает её вид чуть наивным и легкомысленным — хотя в действительности она очень даже сообразительная. Просто любит отыгрывать образ.

Та самая «глупая блондинка» из стереотипов. Только внутри — хищная, с отличной памятью и умением читать людей. Мужчины ведутся на образ — и ей это нравится. Особенно наблюдать, как они начинают чувствовать себя умнее, сильнее, взрослее. Думают, что доминируют, когда на деле их давно уже вывели на нужную линию поведения.

Наивные? Без сомнений.

— Ну наконец-то! — восклицает она, отрываясь от телефона. — Я уже думала, не дождусь!

Она делает недовольное лицо, но я знаю — это всё игра. Секунду назад смотрела мем, а теперь изображает обиженную подругу, будто я опоздала на целую вечность.

— Ну, начнём с того, что это я всегда тебя жду с кофе. Сегодня праздник или я что-то пропустила, что наша спящая красавица появилась раньше? — улыбаюсь, принимая протянутый стакан и получаю поцелуй в щёку, тёплый, привычный, почти автоматический. Эмми всегда так здоровается — как будто мы не виделись не вечер, а месяц.

Делаю глоток. Сладкий, с лёгким привкусом фруктового сиропа — персик или карамель с чем-то ягодным, не разбираю сразу. Всё как я люблю. Наверное, это вообще единственное сладкое, что я способна терпеть — кофе с подсластителем. Всё остальное кажется липким и ненужным, особенно с утра.

— На праздник ты не заслужила, — парирует Эмми, кривя губы. — Просто моя соседка по комнате внезапно решила стать жаворонком и встала пораньше. Ходила туда-сюда, как слон в магазине фарфора. Даже чайник вскипятила с таким звуком, будто запускала шаттл. Так что, милая, это не подвиг, а вынужденная мера.

Выражение на её лице стоило бы сфотографировать. Настоящее недовольство, граничащее с трагедией. Эмми — не утренний человек и никогда не была. Прийти ко второй паре для неё скорее правило, чем исключение. Иногда создаётся ощущение, что организм у неё включается только к обеду. Но, несмотря на всё это, она каким-то чудом умудряется не проваливаться по учёбе.

Она может пропустить две лекции подряд, но всё равно сдаст задание в срок, напишет тест, как будто была на каждой паре, и при этом ещё успеет отредактировать свою курсовую и чужую заодно. Особенно сейчас, когда мы на последнем курсе и до государственных экзаменов остаётся чуть больше двух месяцев. Прогулы становятся реже, списки дел — длиннее, а усталость — глубже.

Я киваю, чуть усмехнувшись. Мне сложно представить жизнь в кампусе. Таких «удовольствий» мне посчастливилось избежать. В Бирмингеме я жила у родителей весь первый курс, потом — переезд в Лондон и, вместе с ним, съёмная квартира в Эгаме. Небольшая, но уютная, с окнами на тихую улицу и кухней, в которой можно уместиться вдвоём, если не пытаться готовить что-то сложнее омлета. Недалеко от университета, 15 минут на автобусе, в районе, где есть всё — и продуктовые лавки, и кофейни, и даже парк.

Спасибо родителям, что несмотря на своё разочарование, всё-таки пошли навстречу и согласились на аренду. Не уверена, как бы я вынесла жизнь в общежитии. С чужими привычками, чужими звуками и отсутствием хоть какого-то личного пространства. Даже мысль об этом вызывает у меня внутреннее напряжение. Я ценю тишину. Спокойствие. Чувство безопасности. И возможность в любой момент закрыть за собой дверь.

— А когда приедет Мишель? Не хочу опаздывать на пары, — спрашиваю у Эмми, глядя на парковку. Рыжая терпеть не может приходить позже всех, но упорно продолжает ездить на занятия на машине, каждый раз вляпываясь в пробки. После пары таких срывов я отказалась от совместных поездок — сначала из вежливости, потом вполне аргументированно.

Общественный транспорт, конечно, тот ещё квест. Особенно по утрам, особенно в Лондоне. Но всё же лучше, чем потерять стипендию из-за банального опоздания. Пусть это и значит стоять плечом к плечу с десятками сонных незнакомцев, ловить раздражённые взгляды и двигаться в ритме чужого дыхания на затылке.

— Я вот сейчас с ней переписываюсь, — спокойно отвечает Эмми, не отрываясь от телефона. — Говорит, подъезжает к парковке. Время есть, не напрягайся, Бель.

Я смотрю на часы. 8:41. Вполне достаточно, чтобы допить кофе без спешки, дойти до аудитории и даже занять привычное место — у окна, где свет мягкий, а воздух чуть свежее.

Мы обсуждаем планы на день — у кого какие пары, кто когда на практику, какие ещё есть дедлайны, кроме тех, что не дают спать уже третью неделю. И в этот момент появляется Мишель. Она всегда появляется эффектно. Даже если просто выходит из машины — это выглядит как сцена.

Наверное, с ней и правда было что-то вроде искры с первого взгляда. Это тот человек, с которым нельзя не начать говорить, не улыбнуться в ответ, не попасть под её обаяние. Ей невероятно легко заводить знакомства — она знает, что нравится людям, и умело этим пользуется. Экстраверт до костей, тот самый тип, от которого у интровертов включается тревожная пульсация, но потом внезапно становится тепло.

Именно Мишель познакомила меня с Эмми. С остальными ребятами. С теми, с кем можно было быть собой, не боясь осуждения. С ней всегда легко — как будто тебя принимают, не требуя ничего взамен. Но настоящая близость сложилась только с ними двумя. Именно они остались рядом, когда я больше всего нуждалась в тишине и безопасности.

— Не хочу идти к этой душной суке, — без всяких прелюдий выдаёт Мишель, подходя к нам. Она целует нас по очереди в щёки, резко, быстро, и поправляет своё идеальное каре, откидывая одну прядь за ухо.

Если секс можно было бы визуализировать — это была бы она. Зелёные глаза смотрят с вызовом, в них огонь, и не тот, что греет, а тот, от которого хочется сбежать — или шагнуть ближе, несмотря ни на что. Она идёт по жизни, будто всё принадлежит ей. Фигуристая, откровенно красивая, уверенная в себе на грани безрассудства.

Даже у меня в голове всплывают пошлые мысли, когда она проходит мимо. И это при том, что я вообще-то не из тех, кто легко заводится. Мишель — как наваждение, которое ты не можешь игнорировать.

— Никто не хочет, Мишель. Никто, — с тяжёлым выдохом говорю я, будто скидываю с плеч невидимую тяжесть.

Предмет дурацкий, преподавательница душная, и никакой возможности сбежать или пропустить. Миссис Бронте не просто строгая — она ядерная. Пропустил одну лекцию — считай, она уже готовит на тебя досье. А если не подготовился к зачёту — то, я уверена, она будет тебя иметь так, как голодный солдат, не видевший женщину несколько месяцев. И метафора тут не столько грубая, сколько пугающе точная.

День тянется неторопливо, как тяжёлая, вязкая вода. Один предмет сменяет другой, одно лицо преподавателя — следующее. А настроение у всех одно и то же: давайте уже добьём это, осталось чуть-чуть. Конец семестра — та стадия, когда студенты больше не живут, а доживают.

Когда я, наконец, оказываюсь в автобусе, направляющемся на практику в другой конец города, внутри уже чувствуется усталость. Я вдыхаю глубоко, медленно, будто пытаюсь насытить себя силами — зная, что это только первая половина дня, а вторая обещает не быть легче. Работа там в основном рутинная — документация, тесты, составление психологических профилей по запросу основного психолога школы. Это несложно, даже полезно. Я учусь видеть структуры, закономерности, улавливать нюансы. Это именно то, что может пригодиться позже.

Но как только я переступаю порог кабинета, планы идут прахом. Меня встречают фразой: «Белла, сегодня у тебя беседа. Профилактика. Один из наших проблемных.»

Сюрприз, уже не первый. Я не удивлена. Это случалось раньше, и каждый раз оставляло внутри тревогу, как слабый зуд. Снова чувствую, как внутри что-то сжимается. Слишком хорошо знаю, как выгляжу — не старше ученика.

Округлое лицо, мягкие черты, наивная открытость во взгляде — всё это работает с детьми. С малышами. С теми, кто ищет в тебе нечто родительское или хотя бы безопасное. Но не с подростками. Подростки смотрят иначе. Жестче. Исподлобья. Там, где дети доверяют, они испытывают. Проверяют на прочность, ищут повод не воспринимать всерьёз.

И когда я сажусь в кабинет, напротив них, с аккуратно заправленной белой блузкой и стандартной юбкой-карандаш чуть выше колена, я не становлюсь для них взрослой. Я становлюсь «своей». Девушкой из соседнего класса. Студенткой, которая пришла на подработку. Тонкий, чистый голос делает только хуже. Слова, какими бы правильными они ни были, звучат как часть лекции, не как что-то весомое.

Я уже знаю этот взгляд. В нём нет агрессии. В нём нет открытого пренебрежения. Но в нём есть тот самый немой вопрос: «Ты чего тут сидишь, девочка? В класс давай, шуруй. Учиться тебе, а не меня воспитывать.» И, пожалуй, этот взгляд — самое трудное, с чем приходится сталкиваться. Не хамство и не грубость. А игнор твоей роли, твоего места.

Я не показываю, что волнуюсь. Ни единого движения, которое могло бы выдать внутреннее напряжение. Плавно отбрасываю прядь темных волос за плечо, поправляю блузку у манжет, будто всё это — просто часть рутинного дня. Дыхание ровное, взгляд спокойный. Снаружи — собранность, даже легкая небрежность. Внутри — знакомое ощущение, как перед выходом на сцену: ты всё знаешь, всё подготовлено, но что-то всё равно сжимает под рёбрами.

У меня есть пару минут до встречи — этого достаточно, чтобы ещё раз пробежать глазами по профилю. Вильям Браун. Сирота. Родители погибли семь лет назад. С тех пор воспитывается старшим братом, Стивеном Брауном. Точнее, числится под его опекой. Что на деле — сказать трудно. Но если судить по поведению младшего, воспитания там немного.

Поведение — типично «покалеченное». Агрессия, демонстративность, грубость. Бунт против всего. Только в отличие от других — у него есть прикрытие. Семья обеспеченная, влиятельная. Как я поняла, брат неплохо «помогает» школе — то ли меценат, то ли просто покупает молчание. Иначе объяснить несоответствие между реальностью и бумагами просто невозможно. Личное дело — чистое, как будто он идеальный ученик. Характеристика — образцовая. На практике — жалобы, инциденты, постоянные конфликты. Наблюдается, но наказывают осторожно. Не вызывают опекуна. Не шумят.

Давить на него запретили сразу. Формально — чтобы избежать конфликта. Неофициально — чтобы не испортить отношения с братом. Прямо сказали: будь мягче, осторожнее, не провоцируй. Я не собиралась давить, но сам факт предупреждения — уже многое говорит. Особенно когда речь идёт о шестнадцатилетнем подростке, который привык, что ему всё сходит с рук.

Фыркнула про себя. Прекрасно. Просто чудесно. Дверь распахивается без стука — влетает он. Не спрашивая, не извиняясь, не останавливаясь. Высокий. Худощавый, но с правильной посадкой плеч — видно, что спорт был, и, возможно, ещё есть. Растрепанные светлые волосы, будто специально не причесаны, но так, чтобы это выглядело стильно. Куртка — явно дорогая, из тех, что не носят случайно. Под ней тёмная школьная форма, сидящая свободно, чуть небрежно.

Глаза — серые, холодные, абсолютно надменные. Такой взгляд обычно бывает у взрослых мужчин, уставших от чужих попыток что-то им навязать. На лице — насмешливая полуулыбка, будто он заранее знает, что этот разговор ничего не изменит.

— А ты ещё кто? — звучит с наглой прямотой.

Он не спрашивает, он бросает. И даже не пытается сыграть в вежливость. Не дожидаясь приглашения, вальяжно падает в кресло напротив. Забрасывает руки на подлокотники, откидывается назад, словно это он здесь принимает.

— Новенькая практикантка, да?

Я улыбаюсь. Немного. Ровно настолько, чтобы не показаться слишком мягкой — и не перейти грань показной строгости. Стараюсь держать взгляд, ровный голос, дыхание. Сделать вид, что этот вызов не задевает. Хотя сердце колотится чуть быстрее, чем хотелось бы.

— Меня зовут Изабелла Лонг. Я школьный психолог, — произношу спокойно. — Мне поручили поговорить с тобой по поводу того, что случилось с учителем.

Вильям с показной небрежностью закидывает ногу на ногу, откидываясь ещё дальше в кресле, и коротко, почти весело, смеётся. Смех лёгкий, нарочито расслабленный, как у человека, которому действительно весело — и всё это для него не более чем развлечение. Он играет, это видно сразу. Выводит на эмоции. Проверяет границы.

Но, малыш... Не сегодня.

— О, неужели бедный мистер Дженкинс пожаловался, что я послал его нахуй? — проговаривает он с вызовом, усмехаясь, будто гордится этим. Будто вся сцена — забавный анекдот.

Я делаю медленный вдох, ровный, выверенный, не позволяя ни одной эмоции отразиться на лице. Мышцы расслаблены, руки спокойно лежат на коленях.

— Давай поговорим серьёзно. Я хочу разобраться, почему ты так поступил, — произношу ровным голосом, чуть приглушённо, мягко, но без тени уступчивости.

Серые глаза Вильяма становятся острее. Он явно не ожидал, что с ним заговорят именно так — без раздражения, без осуждения, без нажима. Его взгляд скользит по мне — открыто, вызывающе, без малейшей попытки скрыть свою наглость. Он изучает, как хищник оценивает жертву: не слабая ли, не дрогнет ли. И говорит:

— А ты вообще сколько лет психологом работаешь? — в голосе почти смех. — Сколько тебе? Лет восемнадцать? Серьёзно, выглядишь как моя одноклассница.

Хочется закатить глаза, но я только мягко прищуриваюсь. Всё как всегда. Один и тот же сценарий.

— И фигура ничего такая, — продолжает он, склонив голову. — Юбочку бы покороче — цены бы тебе не было.

Чувствую, как в груди вспыхивает лёгкий жар, но не от смущения. Это раздражение. Сухое, холодное, выверенное. Мне двадцать один. Ему, кажется, шестнадцать. Он подросток, но ведёт себя как взрослый самец, привыкший брать, что хочет. Взгляд, слова, тон — всё пропитано этой жёсткой уверенностью в собственной безнаказанности.

Но лицо моё по-прежнему спокойно. Никаких вспышек. Только дыхание — чуть глубже, чем обычно. Это — работа. И, к сожалению, подобное повторится ещё не раз.

— Мы сейчас говорим о тебе, а не обо мне, — спокойно возвращаю разговор в нужное русло. — Твоё поведение неприемлемое. И ты это знаешь. Вопрос — почему тебе важно, чтобы к тебе относились именно так?

Он улыбается — лениво, нагло, будто я только что подтвердила всё, что он о мне думал. Театрально вздыхает, скользит взглядом по моим ногам, и в его движении нет спешки, нет стыда.

— Мне нравится, как взрослые бегают вокруг меня, — произносит он. — Бегают и боятся сказать что-то лишнее.

Он наклоняется вперёд, щурится, будто хочет заглянуть мне прямо в голову.

— Прямо как ты. Пытаешься казаться спокойной, а сама нервничаешь. Сидишь, контролируешь себя. Боишься, что сорвёшься. Что покажешь, что я на тебя действую. Правда ведь?

— Значит, тебе нравится чувствовать контроль? — спрашиваю спокойно, не повышая тон. — Почему это так важно для тебя?

Я не позволяю ему вести в этом разговоре. Не даю взять инициативу, даже если он всеми жестами показывает, что считает себя главным в комнате. Но это только иллюзия. Пусть играет. Пусть пробует. Я держу границы. Он резко наклоняется вперёд. Серые глаза прожигают, взгляд слишком уверенный, слишком взрослый для подростка, но это всё та же игра — проверить, дрогну ли. Нет. Это всего лишь наглый школьник. Пускай и с холодом в глазах и хорошей актёрской школой за плечами.

— Ты бы лучше рассказала мне, Белла, — говорит он с нажимом на имя, будто хочет, чтобы оно звучало слишком близко, слишком лично. — Почему такая милая девочка решила заняться мозгоправством? Могла бы сейчас сидеть на свидании... или где-то целоваться... или не только. А ты здесь, пытаешься учить жизни людей вроде меня.

Он приподнимает бровь, и в тоне появляется что-то почти снисходительное.

— Неужели совсем нет личной жизни?

Я едва не смеюсь в голос. И делаю глубокий вдох, чтобы сбросить эмоции. Не раздражение — его нет. Скорее веселье. Ситуация настолько карикатурная, что становится почти нелепой. Лёгкий дискомфорт, конечно, есть — не из-за слов, а из-за самого факта, что мне, взрослой, приходится ловить взгляды шестнадцатилетнего «альфа-самца», решившего, что он знает жизнь.

— Моя личная жизнь не имеет отношения к этому разговору, — отвечаю спокойно. Голос чуть мягче, но тон по-прежнему твёрдый. — Мы здесь, чтобы помочь тебе справиться с агрессией. Чтобы понять, почему ты реагируешь именно так. Почему ты считаешь нужным провоцировать и унижать людей, вместо того чтобы сказать, что тебе плохо.

Он снова смеётся. Звонко, легко, с той самой ленивой наглостью. Откидывается назад в кресле, раскидывает руки, будто отдыхает.

— Ой, да брось ты свои профессиональные штуки, — тянет он. — Ты такая милая и наивная, что мне даже жалко становится.

Пауза. И потом с тем самым прищуром, который он, по-видимому, считает обворожительным, добавляет:

— Слушай, а парень у тебя есть? Или ты слишком серьёзная для этого? Может, тебе стоит расслабиться. Я бы мог показать, как.

— Вильям, перестань, — произношу твёрдо, но без грубости, с той самой внутренней устойчивостью, которую он так старательно пытается разрушить. Он провоцирует, давит, проверяет. И всё это — чтобы не говорить о себе. Чтобы отвлечь. Но я не отступаю.

— Твоё поведение выходит за рамки допустимого. Ты сейчас пытаешься меня спровоцировать, чтобы избежать разговора о себе. Но это не сработает.

Он пожимает плечами и усмехается, не сводя с меня взгляда. Серые глаза — как лёд: холодные, спокойные, сканирующие. Словно он всё ещё ищет в моём лице трещину. Слабость.

— А ты хороша, Бель, — медленно тянет он, слегка наклоняясь вперёд. — Даже не орёшь. Не истеришь, как миссис Купер в прошлом году. Только знаешь... — он нарочито делает паузу, чтобы слова повисли в воздухе, — это всё бесполезно.

Улыбка становится чуть шире, холодней.

— Ты же не глупая. Понимаешь, что меня даже пальцем никто не тронет. Что бы я ни сделал.

Я киваю. Спокойно. Не потому что с ним соглашаюсь, а потому что принимаю факт. Это не мой бой, не моя война. Я здесь не чтобы изменить мир или этого мальчика. Но эту маленькую схватку я уже выиграла. Не потому что я профессионал. А потому что я осталась собой. Не сорвалась.

— Да, я понимаю, — отвечаю ровно, встречаясь с ним взглядом. — Но тебе самому комфортно так жить?

Он хмурится — еле заметно. Неожиданно.

— В мире, где к тебе относятся хорошо только из-за денег твоего брата? — продолжаю спокойно.

Пауза. Тонкая, острая, как лезвие. Я не давлю. Я просто ставлю зеркало. И в этой тишине — он, возможно, впервые за всё время, не знает, что сказать сразу. Впервые за весь разговор Вильям напрягся. Это было едва заметно, почти неуловимо — лёгкое движение в челюсти, затянувшаяся пауза, микросекунда тишины, прежде чем он снова надел маску ухмылки. Я попала. В два точных места — туда, где действительно болит. И он, конечно, сразу пошёл в ответку. Ждала. Почти угадала.

— Ну и пусть, — бросил он, пожав плечами, вновь вернув привычную развязность. — Лучше уж быть «сынком богатенького братца», чем сидеть на мизерной зарплате и корчить из себя умную.

Ожидаемо. Почти школьная методичка: ударить по социальному статусу, попытаться принизить.

— А с такой внешностью, — продолжает он, нарочито глядя мне на грудь, потом ниже, — тебе вообще не в кабинетах с малолетками возиться надо. Ты бы в эскорте нарасхват была. Или, не знаю, нашла бы себе какого-нибудь заряженного мужика — он бы тебя одевал, кормил, трахал, а ты бы сидела на его коленях и делала то, что у тебя явно получается лучше, чем эти психологические бредни.

Он смотрит прямо в глаза. Улыбается. Испытывает. Пытается втоптать, сломать. Сделать непрофессионалом, вытянуть из роли, сорвать реакцию, выдернуть эмоции.

Но я не дрогнула. Ни тени смущения, ни вспышки раздражения. Внутри, конечно, поднялась неприятная волна, подступила к горлу, но я её проглотила. Он подросток. Да, мерзкий, наглый, испорченный, но всё же подросток. Его удары — предсказуемы. Они не ранят, если ты знаешь, что это защита, попытка выжить в мире, где он никому не нужен как человек. Будь это взрослый мужчина — мне стало бы дурно. Я бы не выдержала. Давно. Но с ним... всё иначе.

— Я вижу, что сегодня мы не добьёмся результата, — говорю ровно, без пауз, спокойно, как будто он не произносил только что ту мерзость, что сказала бы вслух далеко не каждая взрослая сволочь. — Но если тебе действительно когда-нибудь захочется поговорить — кабинет психолога открыт для тебя. Всегда.

Он встаёт с кресла, не спеша. Поправляет куртку, усмехается, снова скользит взглядом, слишком долгим и наглым. И, уходя, бросает на прощание:

— Спасибо, Белла. Если вдруг захочется обсудить твою личную жизнь... или просто посмотреть, как ты выглядишь без этой юбки — я обязательно загляну.

Хлопок двери. Тяжёлая тишина. Я остаюсь одна. И только теперь, когда всё закончено, позволяю себе выдохнуть по-настоящему. Медленно, с усилием, будто сбрасываю с плеч что-то чужое и липкое. Внутри — неприятный осадок. Не оскорбление. Не злость. Уязвимость. Тихая, мучительная, та, которую не хочется признавать даже самой себе.

Потому что он слишком напомнил. Напомнил о тех, кто старше, чуть умнее, но с тем же взглядом, с тем же голосом, с тем же чувством вседозволенности. Из таких мальчиков вырастают Томасы Митчеллы. Сначала наглые школьники. Потом мужчины, которые не спрашивают. Потому что с детства знали, что никто не остановит, что за ними — деньги, статус. И страх.

Я вроде бы выдержала, сохранила лицо и вышла победителем. Но мне нужно несколько минут наедине с собой, чтобы просто... не дрожать. Потому что в реальной жизни против таких, как он, у меня нет оружия. Только память, рана, которая всё ещё болит. И страх, что когда-нибудь это повторится.