1. Узник и подстрекатель (ч.1)
✺✺✺
(Лоретто)
Ливень хлещет третью ночь.
Начинаю подозревать, дождями меня проклинают предки: каждый раз, стоит лишь поверить, что моя совесть чиста, и вот. Уже льёт.
«А следом новые наказания...»
И сейчас тоже, точно нашёптывая недоброе, тёмно-сизые, зловещие тучи сковали небо. Во тьме только их и видно за крохотным оконцем под потолком, которое отделяет меня от внешнего мира. Стекла в раме нет — может, и не было никогда, — зато в наличии толстые серебряные прутья, приваренные явно наспех. Сквозь них дождевая вода просачивается в мою темницу, бежит косыми струйками по грязной бетонной стене и оставляет за собой поблёскивающие, как невысохшие слёзы, дорожки. Она приносит с собой едва уловимый отголосок свежего ветер. Аромат листвы. И горечь мокрой земли.
Напоминают о никчёмности жизни Лоло в неволе.
Подставив руки вплотную к стене, я жду, пока вода медленно нальётся в ладони. Пальцы подрагивают не то от жажды, не то от беспокойства. Руки тоже грязные, но это ничего не меняет. Не сдохну. Не впервой пить то, что превращается в лужи.
«Я буду рядом, Ло. Каждый новый рассвет. Я буду рядом».
«Обещаешь?»
«Обещаю».
Захлебнув воду, я облизываю потрескавшиеся губы и вытираю ладони о куртку, накинутую поверх дранной мантии. В очередной раз неравно поправляю обрубленные, торчащие за ушами свалявшимися прядями волосы и вытаскиваю спрятанные в правом ботинке карманные часы Тома. Нет, часы Ели. Моего Ели. «Он ведь всё ещё мой?» Стрелки на циферблате под золотой крышкой показывают уже почти четыре утра, а значит, до рассвета осталось немного. Еля обещал приходить каждое утро... обещал.
«Но тогда где ты пропадаешь третьи сутки, Монтехо?»
Беспокойство сдавливает горло сильнее.
Не находя себе места, я ещё раз оглядываю пустой, окутанный мраком зал заброшенного склада, который угрожает стать моим последним пристанищем. Прислушиваюсь. Таращусь в темноте на одну-единственную, запертую на засов снаружи дверь, затем на окно, с которого к моим ногам льётся дождь. Пить всё ещё хочется. Но терпения опять собирать по крупинкам глоток больше нет, а тишина, в которой это приходится делать, меня всё больше пугает. В такой тишине плачут на похоронах.
— Еля, где же ты, ну? — осмеливаюсь я подать голос.
Тишина.
— Во что ты вляпался без меня? Я же тебя жду здесь, я всё ещё здесь... Ты же помнишь? — Мой охрипший от холода полушёпот разносится эхом, но его никто кроме меня не слышит.
Елисей опять не придёт.
Однако если бы случилось ужасное, заколдованные часы бы остановились, я знаю. А раз стрелки ползут вперёд, Еля жив. Что тогда его задержало?
«Обещаешь?»
«Обещаю».
И ни весточки больше! Ушёл раз, и больше ни слуху ни духу! Страшно...
«Быть может, дело и вовсе во мне?» — теребя обрубленные локоны, я замираю.
Наверное, вокруг всё так безжизненно, потому что моя история не должна была продолжаться? Бремя шамана — череда испытаний. А моё последнее, самое важное испытание было пройдено, ровно когда Елисей узнал, что наши отношения учителя и ученика созданы мной ради мести — за семью, что отняли у меня его завоеватели-предки.
Значит, и моя жизнь должна была завершиться тогда же: три дня назад, на тик'альской площади, когда меня схватили.
Связанные руки, лишающий магических сил ошейник и волосы, остриженные рукой Елиного брата, Кайла Монтехо, публично как клятвопреступнику... Разве мало декораций для казни? И Кайл хотел меня убить, это ясно читалось в его глазах, пылающих ненавистью как у истинного потомка убийц, способного отнять жизнь — не то что Еля. Лишь ещё один взмах ножа, — такая крошечная деталь в летописи веков! — и вслед за моими отсечёнными волосами землю украсила б и моя кровь, сочащаяся из глотки.
Унизительная была бы смерть, конечно. Болезненная. И полная отчаяния, ибо когда теряешь так быстро кровь, что насыщает кислородом вены и разум, невольно начинаешь паниковать, задыхаясь в собственном сломанном теле, будто тонешь с камнем на шее, с которым нет сил бороться... Но что с того? Выбирать давно не приходится, а пара конвульсивных минут стали бы малой ценой за долгожданную встречу с родителями. Пусть бы люди потом моё тело сожгли, заплевали, да хоть растоптали и на трофеи порезали!
У моей семьи нет могил.
Значит, и мне не нужно.
Да, моя история должна была закончиться. Всё кропотливо планировалось и выверялось так, чтобы у Вселенной не нашлось лазейки вновь оставить меня в живых. Так, чтобы учитель, предавший ученика, но обеливший тем самым память своего рода, наконец заслужил место на том свете!
«Но снова идёт дождь. — Обрубленные чумазые волосы липнут к моим пальцам, но пальцы всё ещё живы, чтобы продолжать их мусолить. — А если в нашем мире давно нет никаких богов, никого, кроме проклятых, вездесущих Монтехо и ложной богини Иш-Чель, какой нарекли меня слухи, то мной недовольны именно предки. Ставить перед смертными испытания — это их прерогатива».
— За что мне наказание на сей раз? — Отпустив локон, я поднимаю голову к решётчатому окошку, к дождю. К небу и предкам. — В чём моя вина? Откуда мне было знать, что от Монтехо меня захочет спасти Монтехо? Что на площади Еля закроет меня от ножа Кайла собственной грудью, поплатившись за это вспоротой губой и всеобщим презрением?
«Он признался мне в любви, — в дрожь бросает при мысли об этом. — Несмотря на разбитое ему моей правдой сердце. Он меня любит».
Страшно.
Поёжившись, я убираю Елины часы, что всё сжимаю, в карман куртки. Собираю в ладони ещё немного дождевой воды, от которой леденеет кожа и напоминают о себе размокшие, незаживающие ссадины на запястьях. Морщусь. Пью сырую воду спешно, залпом проглатывая со всеми соринками и частичками пыли, потому что от одного вида, от раздумий о том, как те клеятся к языку и нёбу, тошнит.
Однако без воды тошнит ещё больше.
Напившись, я начинаю в сотый раз методично обходить по периметру огромные, чернеющий в безлунной ночи зал своего заключения. Ощущается он так, словно моё тело всё-таки утонуло и дух бродит в бездне. Только ноги, как у недобитого, пока гудят, поэтому разуваюсь; от промозглого пола, как от обезболивающего, тут же отлично немеют ступни.
— Нельзя было обещать Елисею, что я ничего с собой не сделаю, нельзя, — сообщаю бездне, считая шаги, чтобы хоть чуть-чуть скоротать время. — В этом моя очередная ошибка...
Прежде мне казалось, что я почти не сплю из-за постоянных кошмаров, однако теперь я даже уснуть не могу. Кошмары проникли в мою жизнь — или в то, что от неё осталось. Я живу в неопределённости, барахтаюсь в догадках; третью ночь от меня ничего не зависит, а такое хуже, чем смерть!
«И Монтехо меня опять истязают. Отныне своими любовными клятвами, а не розгами, но велика ли разница, если исход неизменен?»
Когда много лет назад, в дни своего первого шаманского испытания мне удалось уцелеть в Пещере Чёрных Бабочек и вернуться, люди отчего-то решили, что я не из тех, кто сдаётся. Никто не заметил, что моя душа давно сдалась.
— ...просто я не знаю, что с этим делать. — В горле першит, и мой хриплый голос больше похож на скрип ржавых задвижек.
Тем последним утром, проведённым здесь вместе, когда Еля выслушал всю мои правду, обнял и ушёл после восхода, тоже в горле першило. И уснуть тоже не получалось. Еля оставил мне часы и куртку, и обещание вернуться следующей ночью перед рассветом, что бы ни было, и мои мысли жужжали то ли от ужаса, то ли от благодарности. «Впервые за четыреста с лишним лет кто-то пообещал за мною вернуться...»
— Но ты не вернулся, Монтехо!
Тишина.
— Слышишь?!
Не слышит.
А мне всё равно остаётся только кричать и хрипеть, шлёпая босыми ногами по бетону.
— Как ты смеешь так надо мной издеваться, Монтехо? Я же верю! Я всё ещё здесь только из-за твоих слов! Из-за тебя! Ради тебя... или для тебя... — Собственный кашель заставляет вздрогнуть, поскользнуться и умолкнуть.
Прокашлявшись, остановившись посреди мрака, я закрываю глаза. Выдыхаю.
Ладно, первый день под замком прошёл относительно сносно. Без сна, на стылом полу, в ноющем от гематом и царапин теле, но зато никто не приходил поглазеть на богиню Иш-Чель, не дёргал за ошейник, не хохотал и не харкал в лицо, — это вообще-то уже дорогого стоит, когда ты невольник. Кто-то из других взятых в плен шаманов выл в соседних темницах, кто-то ругался, потом... всё было тихо, почти спокойно.
Ночь же следом тянулась вечность.
Запястья, содранные верёвками, от присохшей к ним крови пришлось отмывать водой зарядившего в тот же вечер дождя, но сделалось только хуже, потому что от воды раны размокли и заболели сильнее.
— А может, дождь начался позже? — Нет. Дни и ночи смешались. — Неважно.
Важно, что лишь дождевую воду пить мне и оставалось, потому что ни еды, ни самых скисших напитков принести мне никто не соизволил. Уже тогда стоило что-то сделать, но Еля взял с меня обещание ждать. Да и отвыкшая от голода голова начала кружиться, а сколько ни пей, пустоту в желудке жидкость не умаляет, так что вряд ли удалось бы совершить что-то дельное.
— Всё сейчас неважно, — напоминаю я сиплым шёпотом, не открывая глаз и обхватывая руками свои же плечи. — Всё. Кроме испытаний, что уготовили предки, и Ели.
Только логику предков я не понимаю, а Еля дал слово прийти на рассвете. Значит, и поесть принесёт. Не станет же он морить меня по любви голодом? И не забудут же завоеватели о своём главном узнике? Нет, Кайл Монтехо грезит о моей публичной казни, он обо мне помнит.
«Может, тогда Еля в итоге передумал меня навещать потому, что наконец осознал это?.. За обман, за всё содеянное меня не ждёт ничего кроме смерти. А какой моему ученику смысл приходить сюда каждое утро и смотреть на мою жалкую рожу, если он и правда влюблён?»
Прощаться в последний раз тяжелее, чем уйти без финального слова.
Однако наступило второе утро, и — моя казнь по-прежнему не состоялась. Не пришёл ни Кайл, ни Еля, ни безымянные стражники с залежавшимся завтраком.
Нехорошие подозрения начали закрадываться в мой разум.
Голод сводил с ума.
Опухший глаз болел гадко.
Наверное, в какой-то момент моё сознание всё же поплыло то ли в беспамятство, то ли в сон, потому что второй рассвет померк быстро, и обнаружить себя мне пришлось в сумерках нового вечера. Колючий озноб крался по рукам и ногам, закоченевшим в неудобной позе в углу. Зубы стучали. Даже Елина куртка от мороза уже не спасала.
Пришлось превозмогать холод, усталость и боль: собирать ветчину и хлеб, валяющиеся всё это время на полу у входа, где их бросил альгвасил Йен, застукавший меня у Ели в объятиях. По вкусу, правда, начавшая плесневеть хлебно-мясная масса была как мусор и голода не утолила.
Тогда появилась идея съесть и цветы, которые Йен притащил вместе с едой и выкинул у двери. Три ромашки. «Как мои первые три ошибки...» Однако после внимательного изучения цветов стало ясно, что есть их нельзя без риска смачно в тот же миг и проблеваться: бутоны Йен втоптал в пол, отчего в них было больше грязи, чем пищи, а стебли от влаги, натёкшей из-под двери, размокли в сопли. «Нет, лучше есть сопли».
Вторая ночь прошла хуже.
Сил даже на то, чтобы дрожать не оставалось. От тошноты в голове звенело. Ноги сделались ватными, мысли уже не собирались воедино.
«Всё-таки не стоило доверять Елисею, — пришёл с голодом хладнокровный вывод. — Нельзя доверять никому воспитанному в семействе Монтехо! Конечно, он не придёт. Ну и что с того, что любит?»
Любовь не гарантирует счастье.
Монтехо же никогда не умели дарить любовь без последствий. Они развлекаются с тем, что под руку попадётся, клянутся заботиться, привозят апельсины... А потом сжигают твой дом и уходят в поисках новых утех, других земель для завоеваний. Земель... Пол — это земля. Твёрдая. На твёрдой земле, устланной травой, у веранды нашего дома обычно сидел отец, когда на закате плёл корзины. Из окна тянулся пряный аромат маисового* супа, который варила мать, а пятилетняя пташка Лоло, мечтавшая стать шаманом, ютилась с книгой в руках в ярко-оранжевом гамаке, украдкой поглядывая на отца за работой. Не стоило любопытствовать и смотреть на отца в упор, ему это не нравилось, он мог разозлиться. Нельзя мешать отцу работать.
((*маис — древнее название кукурузы))
Но если притаиться за книгой, о! Можно увидеть, как узловатые, смуглые пальцы папы умело и ловко, раз за разом сгибают жёсткие прутики, перекручивают их, переплетают... Странные жесты, бессмысленные на первый взгляд, но потом из них внезапно складывается корзина. «Похоже на магию», — сказал бы Еля, присев со мной в гамак рядом. Нужно, наверное, предостеречь его, чтобы тоже не пялился на отца за работой... Иначе тот разозлится...
Скрип двери вырвал меня из видений той ночью.
Сначала показалось, что это ещё одна голодная галлюцинация, потом — что Еля всё-таки обо мне вспомнил и пришёл, чтобы сесть рядом. Но когда тяжёлую голову наконец-то удалось поднять, дверь моей темницы снова была закрыта. На полу же рядом с ней появились кулёк и стеклянная бутылка с чистой водой.
Не знаю, что заставило меня потратить остатки сил и подползти к двери, подволакивая непослушные ноги; видимо, от кулька пахло маминым маисовым супом. И было бы очень славно умереть рядом с маминым супом... рядом с мамой.
Однако в кульке оказался не суп, а всего-навсего пара початков переваренной кукурузы с засушенной хлебной лепёшкой. Только пахли они и правда божественно. Даже не помню, как всё съелось, а вода выпилась. От усталости еда не помогла, но приятно согрела желудок. В голове звенеть перестало, ноги больше не немели.
Жизнь вновь продолжилась.
И когда наступил третий день жизни в неволе, а смерть по-прежнему не пришла, во мне что-то испортилось.
Мне стало противно думать. Ждать. Мне, наконец, стало себя жаль. Ну, право, что за блажь заставила меня отказаться от борьбы ради нынешнего положения? Ради кровавых запястий, распухшего глаза, отрезанных у всех на виду, всем на потеху волос? Ради голода и озноба? Чтобы завершающие дни своей жизни сидеть взаперти, ссать в один угол и спать в соседнем? И тщетно лелеять мечту о том, что кто-то напоследок меня обнимет?..
Говорят, свобода и рабство несовместимы, но не ложь ли и это? Или кто я? Исключение? Смешная ошибка? «Глянь, Лоло, вольнее души, чем твоя, не найти, ведь тебя давно не обременяет ни течение времени, ни людские законы. Ты не стареешь, не зависишь от семьи, и твои взгляды не подчиняются чужой воле...»
— Лишь сижу я под замком. Добровольно. Потому что влюблённость Елисея, которая должна была стать моей местью, работой всей моей жизни и долгожданным освобождением моего духа из заточения бренного мира — стала ещё одним видом рабства!
«Любовь... Смешная ошибка...»
Удивительно, как моя жалость к себе вмиг тогда обратилась презрением. Затем отвращением. Затем злостью на себя, на весь мир, на беспечного Елисея.
«Обещаешь?»
«Обещаю».
— И всё! Чу'аль тлазо*, Тамм! Сука!
((*Чу'аль тлазо — «блядун потомственный», шаманский эквивалент «сукину сыну»))
По-прежнему никто мне не отвечает.
Еля ведь не придёт, верно? Да, он меня любит. Но это ещё ничего не значит. Можно, например, любить вазу — однако никто не станет доставать её из сундука без надобности.
А Елисей к тому же слишком неопытен. Такие не понимают, как их поступки куют будущее. Более того, от природы Еля экспрессивен, поспешен с выводами, говорит вычурности и делает глупости. Чувства для него наваждение, приключение, в лучшем случае — одержимость. Он мог увлечься чем-то новым и забыть обо мне. Мог рассудить, что погорячился с обещаниями и, не сказав мне, от них отречься. «Даже в почтенном возрасте люди так часто делают». В первую ночь ещё была вероятность того, что что-то случилось и задержало Елю, но три дня подряд? Это уже не случайность, а осознанное решение.
Куратор ему больше не нужен.
«Получается, я зря его жду. Лишь тешу себя иллюзиями. Отдаюсь на милость истязателю отныне по собственному желанию». — Эта мысль отозвалась тупой болью в груди. Гнев и отчаяние сдавили горло похлеще жажды, простуды и громоздкого серебряного ошейника. Мне вдруг нестерпимо захотелось быть где угодно, умереть где угодно, но только не здесь.
Хватит с меня испытаний!
Если Елисею не нужна моя жизнь, мне уж подавно!
Тем же днём мои трясущиеся кулаки забарабанили в запертую дверь. Голос пришлось сорвать криками, ногти сломать в попытках оторвать петли. Все новые и старые силы ушли на эту истерику, чтобы умереть где угодно, только не рядом с крысиным скелетом в обоссанном мной же углу! Не в одиночестве! Не покорным рабом Монтехо!
— Заткнись.
Когда дверь-таки распахнулась, за ней стоял не Монтехо.
Нет, сначала показалось ружьё. Его равнодушное дуло оттолкнуло меня обратно. Следом появилась малорослая, темноокая девушка с такой низкой линий роста волос, что узкого лба меж её чёлкой и густыми бровями, казалось, и нет вовсе. Это придавало её лицу, уставившемуся на меня снизу вверх, вид непропорциональный, недобрый и скрытный, а оттого лиходейский. Чудилось, если она что-то со мной решит сделать, я её замысел не разгадаю. А значит, станет лишь хуже.
Незнакомка демонстративно оттряхнула футболку, заляпанную свеженьким, ароматным супом, которого мне не дали, и недовольно зыркнула на меня из-под бровей вновь. Указала своим старым ружьём мне на ноги.
— Будешь орать, Иш-Чель, я в тебя выстрелю, — заявила она недружелюбно спокойным тоном.
Разумно, пожалуй, было попытаться отнять у неё оружие или отпихнуть её и побежать прочь, навстречу смерти без отлагательств. Но сил было мало, и разумность уже не играла роли. А ружьё... напомнило мне медную аркебузу*, из какой однажды меня заставили убить дорогого мне человека своими руками, и воспоминания с запахом крови — из времён самого первого рабства, когда всё только начиналось и оттого ощущалось в стократ ужаснее, — лишили меня всего пыла.
((*аркебуза — один из первых изобретённыхвариантов ружья с фитильным замком))
— Убивай, — сорвалось с моих губ. Без запинки, почти с надеждой. «Пасть от ружья? Символично. Я не против».
Стражница хмуро прищурилась.
— Нет, ты не понимаешь, — сказала она, понизив голос. — Нам сказали, что тебя нельзя убивать. Но, лады, я могу тебе прострелить колено, если уж умоляешь. Ты умоляешь?
У меня не было на это ответа.
Девушка нетерпеливо добавила:
— Я тебя перевяжу, прослежу, что не сдохнешь. Ну? Хочешь?
Её последний вопрос окончательно лишил меня дара речи. Разум невольно нарисовал обидную картину: где я опять истекаю кровью, но не умираю. «Жить... Почему мне обязательно жить? Мне ведь незачем больше...»
Так и не дождавшись от меня реакции, темноокая ушла. Вновь заперла дверь снаружи.
«Обещаю... Нельзя... Земля твёрдая, гамак яркий... Жить. Нельзя. Умирать. Обещаю, обещаю, обещаю...Скитайся по миру вечно...»
И вот так, в полуобморочном бреду, в темноте и тревоге наступила третья ночь без Елисея.
Скоро рассвет.
В животе пусто.
Ливень по-прежнему хлещет. Тревога сжимает сердце.
«Но если всё-таки с Елей что-то случилось?..» — стрекочет ум то ли в надежде, что Еля обо мне неспроста забыл, то ли от печали, что я его уже никогда не увижу.
Снова шагая босыми ступнями по гладкому и студёному, как каток, полу в такт беспокойным мыслям, я в очередной раз обхожу чёрный зал. Гляжу, как отбрасываемые тучами сумрачные тени плывут по стенам. Слушаю, как дождь барабанят по крыше. Ветер завывает за высоким окном, до которого не допрыгнуть.
Наверное, всё-таки в этом моё последнее испытание, раз других не осталось. Не в мести, которая ничего не исправила, а в мучительной смерти. Моя вина в том, что я вечно откладываю свою кончину, — вот и всё. Признай я свою порочность ещё в родной деревне, не сопротивляйся лихорадке в Пещере Чёрных Бабочек, и не было бы четырёхсот лет мучений. Не пришлось бы смотреть, как умирает семья, можно было бы ждать их с чистой совестью на том свете.
А ныне всё и того проще! Можно ведь было не пить дождевую воду, правда? Можно было не есть. Трое суток без еды и воды — это почти гарантия смерти. Можно было не надеяться на Елисея, в конце-то концов! Сбежать отсюда сразу же, когда ещё были силы, и пусть бы меня Монтеховские люди на улице пристрелили — в неразберихе попали бы не в колено, а в орган какой-нибудь поважнее.
— Это твоя ошибка, amigo... — напоминают с помощью дождя предки.
Точно.
История повторяется. Дождь за дождём, век за веком. Предки, Великие Духи, меня не прощают, наказывают снова и снова, — других причин своей жизни я больше не вижу. И Елю они же у меня теперь отняли, увели в неизвестность! Всё честно: я обманываю Елисея, притворяясь его другом, в Тик'але, на своей территории — он в отместку дурачит меня здесь, в своём Монтеховском королевстве. Это справедливая кара.
Да и из всех моих врагов предки свели меня именно с Елисеем (который оказался способен тронуть моё сердце), чтобы наказать. Потому что я лжегерой, а не вершитель судеб. Никто никогда и не ждал от меня подвигов или мести — от меня ждали покорной смерти. Все прожитые годы я вру себе, отказываясь играть по правилам высших сил.
За это меня теперь загнали в тупик: Кайл слишком сильно меня презирает, чтобы без издёвок убить; Еля слишком сильно любит, чтобы отпустить. Я буду гнить на запечатанном старом складе отныне и до скончания мира, как забытая тряпка, пока не истлею.
А из-за своей же упрямой надежды, у меня даже магии не осталось, чтобы с этим быстро покончить!
— Придётся умирать медленно. — Иного выхода нет.
Стоя ещё с минуту посреди тьмы в оцепенелых раздумьях, я затем иду к двери. Подбираю оставшийся от вчерашней кукурузы кулёк и пустую бутылку. Сгребаю в ладонь раскисшие ромашки. Плетусь в дальний угол, что служит мне туалетом, складываю в кулёк крысиный скелет, что там лежит. Благо, он почти не воняет.
Раздобыв все свои жалкие сокровища, я возвращаюсь к окну.
Солнце начинает всходить, но сквозь пелену туч едва ли светит, лишь озаряет бледной серостью небо. Оглядев залитый дождём пол, рассудив, куда примерно упадут при случае лучи солнца, я бережно складываю кулёк со скелетом, бутылку и цветы на пол. Рядом ставлю свои испачканные кровью ботинки. Выглядит всё убого. Ну да ладно.
Старейшины всегда говорили, что, чтобы задобрить Великих Духов, необходимо принести жертву. Что-то ценное. Личное. Елины часы с курткой мне не принадлежат, ошейник не снять, а раздеваться и складывать вещи, чтобы голышом умирать рядом — альпакам на смех. Больше же у меня ничего своего не осталось. Так что буду надеяться, что раз магией мне не воспользоваться, хоть это поможет умереть без новых мучений.
Взгромоздив свой прискорбный алтарь, я с выдохом опускаюсь у стены рядом. Холод уже даже не чувствуется, моё тело такое же холодное, очевидно. Хорошо. Может, и голодать три дня не придётся, замёрзну насмерть скорее.
Моя история не должна была продолжаться.
«И не продолжится».
Прильнув затылком к стене, поджав к подбородку колени, я закрываю глаза. Ладно, осталось, наверно, недолго.
— Приятно всё-таки было знать, что ты меня любишь, Еля, — сообщаю я пустоте. Выбрать посмертные слова у меня хотя бы есть ещё право. — Пусть даже твоя любовь и была столь скоротечна. — «Знать бы ещё, что с тобой приключилось...»
Изнеможённое сознание, когда не двигаешься, отключается на удивление легко. Шелест дождя стихает. В голове что-то лязгает, как шестерёнки часов, а потом становится будто теплее. Хочется верить, что это душа Ели пришла со мной попрощаться.
— ...оно сдохло, кажись.
— Да ну?
— Не-не, бессмертное. Приглядитесь. Дышит.
Кто-то тянет меня за ошейник. «Но к родителям вроде должны забирать не так грубо». — Мои глаза невольно распахиваются, откликаясь на спазм, последовавший в области шеи. Чёрный мир заслоняет чёрное пятно.
— Видите? Живое.
— Еля?
— Мы с братом похожи, конечно, но обломайся, аурокровка. Не Еля.
Меня прошибает пот. Я невольно вжимаюсь в стену, когда глаза фокусируются на чужом сардоническом взгляде. Тёплое, чёрное пятно медленно обретает черты, и я понимаю, что, нависая надо мной, держа за ошейник, напротив стоит не мой Монтехо. Кайл обо мне вспомнил первым. В руках у него пистолет, за его спиной трое людей, которые преграждают выход.
«Живое».
Смерть опять откладывается? Страшно.
_________
от автора:
Ну что ж, история Ло продолжается! Как бы куратор пока этому ни сопротивлялся... Что приключилось с Елей, нам предстоит узнать в следующей части (которая уже есть ✨в раннем доступе на Бусти✨, как всегда -- ссылка в профиле), а сейчас в ожидании пташка Лоло немножко сходит с ума и разговаривает сама с собой.
Наш куратор в принципе существо странное, а так как жить пришлось сотни лет, в Ло теперь воюет циничность современности и магическое мышление прошлого: тут и алтарь, и кара предков в виде дождя... Но с другой стороны, когда жизнь заходит в тупик, нужно хоть какое-то объяснение происходящему для себя выдумать, правда?
Елины часики, чтобы вера в него не угасала:
больше артов в тг https://t.me/+mCdoqutdPDg1NTVi