Глава 2: «Незваный гость»

Тропа, по которой лесная дева вела его, извивалась между вековых стволов, то уходя в густые, почти непролазные чащобы, то неожиданно выныривая на солнечные поляны. Юноша, превозмогая боль в каждом шаге, лишь тупо смотрел под ноги, стараясь не споткнуться о валежник и корни, похожие на спинные хребты допотопных чудищ. Воздух менялся: тяжёлый, смолистый дух глухомани понемногу отступал, уступая место более знакомым запахам: дыму, скошенной траве, тлену опавших листьев. Лес редел, и вскоре в просветах между деревьями забрезжила далёкая полоска поля, а за ней – уходящая к горизонту, тронутая первым золотом ячменная нива.

Их целью оказалась небольшая, аккуратно расчищенная поляна на самой опушке. В центре её стояла избушка-пятистенок. Обычная, крепко срубленная, хоть и сильно покосившаяся набок, будто брошенная, уставшая от долгих лет одинокого стояния. Крыша была крыта дранкой, кое-где поросшей мхом да грибами, но целой. Следов жизни вокруг почти не наблюдалось: лишь аккуратно сложенная под навесом поленница дров, несколько пучков сушащихся трав да вкопанный в землю чан для сбора дождевой воды. Место казалось не заброшенным, а временным, словно его обитательница была всегда готова сорваться с места и исчезнуть.

— Вон там, — девушка коротко ткнула пальцем в сторону небольшой, ещё более обшарпанной пристройки с крошечным окошком-бойницей, — Баня. Вернее, то, что от неё осталось. Внутри кадка с водой да веник. Всё, что надо. Обмойся как следует. Вода заговоренная, смрад навьий смоет.

Он посмотрел на свои окровавленные, плохо слушающиеся руки, на тяжелую кольчугу, прилипшую к телу запёкшейся кровью, потом на неё. Силы покидали его, ноги подкашивались.

— А... а помочь? — выдавил он, пытаясь шутить сквозь туман боли и отчаяния. Юноша развел руками, — Спину... потереть? Я ведь, как есть, раненый...

Она посмотрела на него так, будто он предложил ей облизать жабу. Её взгляд скользнул по его рукам, беспомощно скребущим по груди, по неестественно выгнутой спине, и смерила его с головы до ног взглядом, полным презрительной догадки. Резким движением она отстранила его дрожащие руки.

— Не двигайся. И не ори.

Она подошла и уперла ладони ему в грудь, прямо под ключицы, где кольчуга отходила от тела, не касаясь глубоких рваных ран на плечах и спине — следов когтей мавок, прошедших поверх доспеха, но разодравших кожу и мышцы в клочья. Юноша застонал, но она уже действовала: с силой потянула на себя и вверх. Тяжёлая, насквозь мокрая кольчуга с неохотой, со скрипом металла по металлу и отдираемыми с мясом кольчужными кольцами, сдирающими присохшие к ранам клочья рубахи, поползла вверх. Он, закусив губу, согнулся, помогая ей, чувствуя, как по спине и бокам, защищённым доспехом, растекается огненная боль от сломанного ребра. Ещё один рывок — резкий и точный — и тяжёлая ноша со скрежетом съехала с него через голову, громко шлёпнувшись на пол.

Она отступила на шаг, смотря, как он, почти падая, опёрся о стену. Обнажённый по пояс, его тело — сплошной синяк, исчерченный кровавыми полосами там, где кольчуга не закрыла шею и предплечья.

— Всё. Дальше сам, — она отряхнула ладони, будто испачкалась не в кровь, а в пыль. — Вода в кадке, веник на лавке. Рушник на гвозде. Обмойся как следует. Смрад навьий смоет. И одёжу эту вонючую за порог выброси. Дотронуться противно.

И, резко развернувшись, ушла в избу, решительно хлопнув дверью.

***

Баня оказалась тесной и тёмной. Вода в кадке действительно пахла странно – горькой полынью и чем-то металлическим. Стиснув зубы, он стал стягивать с себя остатки одежды. Ткань присохла к ранам, и каждый отрыв был подобен пытке.

Он рухнул на колени перед кадкой, зачерпнул горсть воды и с наслаждением омыл лицо, смывая грязь, кровь и болотную слизь. Потом, уже почти не чувствуя тела, принялся за остальное, с трудом доставая веником до спины. Вода в кадке быстро превратилась в мутную бурую жижу, но он чувствовал, как с каждой секундой тяжёлый, давящий смрад смерти и страха действительно отступает, сменяясь лёгким головокружением от травяного запаха и чистой, пусть и ноющей, боли.

Он вышел, промокший и дрожащий, закутавшись в грубый, но чистый холщовый рушник, плотно обернув его вокруг бедер. Грязную одежду он, послушно, выбросил за порог. Девушка уже ждала его на крыльце, сменив свой походный наряд на простое домотканое платье цвета увядшей листвы.

— Ну вот! Хоть смотреть теперь можно! — бросила она и жестом велела зайти в избу. — Давай сюда, покажись.

Внутри было тесно, но чрезвычайно опрятно. Пахло дымом, сушёными яблоками, травами и воском. Всё пространство занимала массивная печь, грубо сколоченный стол, две лавки да пара полок с глиняной и деревянной посудой. На стене висели пучки трав, связки грибов, лук. Ничего лишнего.

— Ложись, — скомандовала она, не глядя, расстилая на лавке чистую тряпицу и доставая из ларца глиняные горшочки с мазями, пук мха и узкие полосы белого холста.

Он лег на лавку, стараясь прикрыть наготу краем рушника.

— Я... — голос его сорвался.

— Чего упираешься? — она нетерпеливо, изумлённо цыкнула, обернувшись. — Мужика что ли впервые вижу? Раненого – так и подавно. Давай, не время стесняться. Лучше рушник долой, а то всю грязь в раны занесешь.

Он, борясь со смущением, ослабил хватку, но настоял на своём – прикрыл срамные места. Девушка закатила глаза и, не проявляя ни капли смущения, деловито принялась осматривать его.

Её глаза, эти зелёные глаза хищницы, сверкающие золотым блеском, скользнули по его телу, отмечая глубокие рваные раны от когтей мавок и огромные синяки. Её пальцы, ловкие и цепкие, аккуратно прощупали грудную клетку. Он застонал, когда она нажала на место перелома.

— Терпи, княжевич, — буркнула она, но в её голосе не было насмешки, лишь концентрация. — Ребро треснуло. Сейчас подвяжем.

Она принялась работать быстро и грубо, без лишних нежностей. Жгла раны какой-то едкой настойкой, аккуратно забивала мхом самые глубокие из рваных ран на плечах и спине, пропитанным мёдом и смолой, туго перевязывала. Юноша кусал губу до крови, стараясь не кричать. В какой-то момент, когда она особенно резко дёрнула бинт, задев глубокую рану на плече, он не сдержался и резко дёрнулся, сдавленно вскрикнув.

Она замерла. Её пальцы застыли на его коже. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то неуловимое – не раздражение, а скорее... понимание? Осторожность? Она резко выдохнула и продолжила, но теперь её движения стали заметно аккуратнее. Закончив, она отступила на шаг.

— Ладно. Жить будешь. — Она окинула его взглядом, и теперь он был оценивающим.

Высокий, крепко сбитый юноша, с широкими плечами и кожей, хоть и испещрённой синяками, но чистой, без шрамов простого ратника. Черты лица – искажённые болью, но правильные. Мокрые чёрные волосы кудрявыми прядями падали на высокий лоб. И глаза... синие, как летнее небо на заре, в них застыли усталость и боль, но читалась и природная твердость.

«Ну ясно видно, не дружинник простой...» – мелькнуло у неё, но вслух она лишь сказала:

— Одежды на тебя нет, — констатировала она, — Вот, носи. — Она порылась в сундуке и швырнула ему грубые, растянутые от долгой носки, но чистые холщовые штаны. — Мои старые. Когда-то были впору, теперь мне велики, а тебе... видать, подойдут.

Дикарка отвернулась. Он молча натянул их. Штаны сидели мешковато, ненадёжно держась на бёдрах. Пока он их натягивал, она, на мгновение забывшись, автоматически потянулась к поясу на своём платье, и уже было обернулась, чтобы отдать его ему. Их взгляды встретились. Он смущённо отвёл глаза, уставившись в стену. Она спохватилась, резко одёрнула руку, буркнула:

— Чего уставился? — и, отвернувшись, ушла за перегородку, вернувшись с другим, простым кожаным ремнём. На скулах на мгновение вспыхнул румянец.

— На, подвяжись. А то щеголять будешь.

Потом она принялась за еду. Кирилл, сидя на лавке и стараясь дышать неглубоко из-за боли в рёбрах, наблюдал за ней. Его мозг, наконец, начал понемногу приходить в себя, отогреваясь от шока теплом печи и странным чувством относительной безопасности. Он оглядывал избу, искал глазами признаки угрозы, но видел лишь быт одинокой, суровой жизни: пучки трав, глиняную посуду, добротно сделанную мебель. Ничего чужого, ничего зловещего. Только она – эта дикарка с медными волосами и глазами старой души – была загадкой.

Он видел, как она ловко управляется у печи: замешивает на скорую руку пресное тесто для лепёшки, забрасывает в кипящий котёл горсть ячменя, режет лесные коренья и лук. Потом подходит к полкам с травами, долго и пристально смотрит на них, выбирает два разных пучка, растирает их в ступке в зелёную пыль и щедро сыплет в похлёбку. Он понял – это для него.

Пока она возилась у печи, он не мог оторвать от неё взгляда, пытаясь сложить в голове хоть какую-то картину. Кто она? Одна-одинешенька в этой глуши, на отшибе двух миров – людского поля и дикого леса. Живёт в убогой, покосившейся избушке, словно временный гость в собственном доме. Знает травы, водится с нечистью, не боится ни крови, ни наготы... и в то же время – резка, колка, насмешлива. И до неприличия молода. Лет шестнадцати, не больше. Высокая, стройная, но худая, как хворостинка – каждое движение отточено и экономно. Светлая кожа на скулах и руках была усыпана россыпью веснушек, а медные волосы, выбившиеся из косы, плясали у неё на щеках в свете огня. Руки – не нежные девичьи, а рабочие, с длинными пальцами и уверенными движениями, но без грубых мозолей простолюдинки. В ней не было ничего знакомого, ничего, что укладывалось бы в его прежние представления о мире. Ничего, кроме одного странного чувства, которое он ловил в редкие мгновения, когда её зелёные глаза теряли насмешливый блеск, – абсолютного, всепоглощающего одиночества. Такого же, как и у него сейчас.

— Как тебя звать-то? — внезапно спросил он, и собственный голос прозвучал для него хрипло и незнакомо. — Кому я обязан... за заботу?

Она на мгновение замерла, мешая ложкой в котле, потом обернулась. Её глаза сузились.

— Яга, — коротко бросила она, как будто это объясняло абсолютно всё. — А обязан... Да ничем пока что не обязан. Поешь для начала.

Наконец, она поставила перед ним дымящуюся миску с густой похлёбкой и положила тёплую лепёшку.

— Ешь.

Он посмотрел на еда, потом на неё. Инстинкты, дремавшие в нём, проснулись. Будучи княжеским сыном, его с детства учили осторожности. Он медленно потянулся к миске, но не начал есть, а лишь уставился на неё.

Она, сидя напротив, уловила его колебание. Уголок её рта дёрнулся.

— Что, княжевич, боишься, что травану? — спросила она, и в голосе её снова зазвучала знакомая колкость. — Напрасно. Кабы хотела твоей смерти, дала бы истекнуть кровью в лесу. Или оставила тиневику. Ешь, не бойся. Просто еда. Сил придаст, кровь твою остановит.

Стыд и голод пересилили осторожность. Он взял ложку и принялся есть. Сначала медленно, потом, чувствуя, как горячая пища разливается по телу живительным теплом, – всё жадно и быстрее, почти не чувствуя вкуса, проглатывая густую питательную массу. Это было не похоже на яства с отцовского стола, но в тот миг казалось самой лучшей едой на свете.

Она наблюдала за ним, подпирая голову рукой. В её глазах читалось любопытство и какое-то сложное, расчётливое раздумье.

— Ну что, отошёл немного, княжевич? — спросила она наконец, когда он опустошил миску.

Он вздрогнул, наконец оторвавшись от еды.

— Почему ты всё время так меня называешь? — голос его всё ещё звучал растерянно, но уже твёрже.

Она ухмыльнулась, отломив кусок лепёшки.

— А как же еще? По кольчуге видно – сталь добротная, плетение крепкое, не латанное-перелатанное. Доспех не ополченца. И по сапогам – кожа хоть и исполосана, но дорогая. Так кто же ты такой чудной? И откуда, что тебя мавки на обед чуть не приняли?

Он опустил глаза. Правда была безумнее любой выдумки. Он молчал, собираясь с мыслями, а она ждала, не торопя.

— Меня зовут Кирилл, — твёрдо сказал он. — Сын Ходоты. Князя вятичского.

Он выпалил это с некой ноткой гордости, ожидая хоть какого-то признака узнавания. Но вместо этого на лице девушки появилось такое искреннее, неподдельное недоумение, что у него похолодело внутри. Одна её бровь поползла вверх, а в глазах читалось ясное: «Что ты несешь?».

— Хдота? — переспросила она, будто пробуя на язык незнакомое слово. — Звучит диково. И вятичи... Не, не слыхать о таких. Откуда ж ты, паря, такой к нам занесённый?

Её тон был не злым, а скорее любопытствующим, и от этого становилось ещё страшнее.

— Из Корьдна, — уже неуверенно произнёс он. — Град наш стоит у истоков Дона-реки. Это... княжество моего отца. Было, — голос его дрогнул.

Он всё ещё не мог поверить в случившееся. Яга перестала жевать и уставилась на него с таким искренним непониманием, что у него похолодело внутри. Она покачала головой, и в её жесте было больше сожаления, чем насмешки.

— Корь-дно..? Далековато твои вятичи, хорёк. Край наш зовется Кревень. А большая река – Непра. Твоих мест я не ведаю.

Он замолчал, снова услышав отголоски памяти, лязг железа и душераздирающие вопли.

— Но... как? — голос его сорвался. — Городок наш стоял на мысу, под стенами сосновый бор... вы должны знать!

— Говорю же, нет такого! — отрезала она, но уже без насмешки, а с настороженным участием. — Ты не в лесу заблудился. Ты... не там оказался. Совсем.

Они сидели в гробовом молчании. Картина складывалась, и она была пугающей. Чужая земля. Чужие названия.

— Значит, я... я зашел дальше, чем думал, — тихо выдохнул он, сам не веря своим словам.

Она внимательно смотрела на него, и теперь в её взгляде читалась не насмешка, а тяжёлое, взрослое понимание. Она видела его искренний ужас, его полную потерю. Видела дорогие, хоть и испорченные вещи. Видела его лицо — благородное, не изуродованное грубой жизнью. И видела его раны — не от косы или топора крестьянина, а от хорошего оружия. Всё это было правдой.

— А зачем тебе эта... — она кивнула на оберег, лежащий теперь на столе, — ...шумная штука? Всё болото переполошила.

— Родовой... отцовский оберег, — немного помолчав, глухо ответил Кирилл. — Должен был защитить... вывести к своим. Не сработал. Я не знаю... что он делает.

Она взяла его в руки и внимательно осмотрела деревянный брусок, затем посмотрела на Кирилла. В её взгляде мелькнул неподдельный интерес, тут же спрятанный под маской равнодушия.

— Ну, штуковина и впрямь не простая, — заметила она. — Пищит, аки раненый ёж. — Она замолчала, видя, что он на пределе. — Ладно, — немного погодя, нарушила молчание, поднимаясь и забирая миску. — Хватит на сегодня. Голова кругом пойдёт. Почивать пора.

Она сняла с гвоздя свернутый овчинный тулуп и швырнула ему на лавку.

— Вот, укрывайся. Чтоб не знобило. Спи там. — Сама же, задув лучину, легко взобралась на широкий приступок печи, в тёмный угол на лежанке и отвернулась к стене.

Кирилл, повинуясь, лёг на жёсткие доски, укрылся тулупом, пахнущим дымом и травами. Тело ныло и горело, мысли путались, но невероятная усталость валила с ног. Сквозу сон он слышал, как потрескивают угли в печи, и как ровно дышит та, что спасла его. Эта дикарка. Яга.

Он не знал, что ждёт его завтра. Но сегодня он был жив. И он был не один. Это было уже много.